Белоснежка

На следующий день началась сильная метель. Интегра стояла перед окнами своего кабинета в пальто и бриджах, наблюдая за тем, как белеет мир. Снег заглушал все звуки и вокруг было очень тихо. Но она по опыту знала, что тишина не обязательно означает покой. Она взволнованно провела рукой по волосам. Они были более растрёпаны, чем обычно. Алукард частенько дразнил её по этому поводу. — Твои волосы выглядят прямыми, хотя это не совсем так. Они завиваются на кончиках, словно крючки. Заманивают жертву ложным чувством безопасности. — Я уже молчу про твои волосы, Алукард, — сказала она. Этот мерзавец. Провожая её, он выглядел таким самодовольным, в то время как остальные паниковали по поводу критического состояния короля. — Сейчас не время! — почти кричала она. Этот глупый мерзавец. Она чувствовала себя гораздо старше его самого. Жизнь короля подходила к концу, а Алукард проживал свои последние деньки в роли принца. Это был переломный момент, и всё, о чём он только думал, так это о возможном исходе не-совсем-принятого ею предложения. У него такой ограниченный ум. Если они хотят, чтобы его восхождение на трон было неоспоримым, то им нужна хорошая поддержка и нужное количество сил. Конвенция, которую она посетила час назад, была организована именно для этих целей: для оценки их реакции на предстоящую смену власти. Это оказался тот ещё геморрой. — Мы знаем о вашей… дружбе с принцем, Сэр Хеллсинг, — сказал один из собравшихся, — и хотя он обладает определённой харизмой, он может повести себя… непредсказуемо. Кто знает, как он поведёт себя в роли короля? А вы, значит, знаете? — вертелось у неё на самом кончике языка, но она сдержалась. — Любой правитель может оказаться своенравным, вот почему у них есть советники. — И вы полагаете, что сможете давать ему советы? Интегра пожала плечами. — Я его самый старый друг. Уверена, что смогу отговорить его, когда того потребует ситуация, — она сделала глоток чая. — Его Величество отнёсся к подготовке принца к роли короля ненадлежащим образом. Это касается и большинства аспектов его правления. Никто не стал ей возражать. Они всё ещё страдали из-за сокращения бюджета, произошедшего несколько месяцев назад. — И естественно, у людей возникнут сомнения относительно того, вправе ли принц править. Однако королевская легитимность принца не подлежит сомнению. Король назвал его своим наследником, — вот и всё, что можно сказать о его роли в воспитании сына. — Но так ли это, — пробормотал другой рыцарь. Интегра взглянула него. — Прошу прощения? Рыцарь, Сэр Брэдбери, прочистил горло. — Принц. Насчёт того, что он наследник Его Величества. Вы не можете — простите мой выбор слов — обойти стороной нечто столь очевидное, Сэр Хеллсинг. Его глаза. Они нечеловеческие. Интегра откинулась на спинку стула. Казалось, выпады этого мужчины по поводу её пола, точки зрения и профессионализма не произвели на неё абсолютно никакого впечатления. Она сложила пальцы домиком. — Продолжайте. — Как вы можете ему доверять? Вы просите нас поручиться за человека, который вполне может оказаться и не человеком вовсе. И дело не только в его глазах. Люди говорят, что у него руки по локоть в крови! — А сколько это в литрах они не сказали? — Сэр Хеллсинг, — тихо произнёс Сэр Айлендс. — Не втягивайте нас в свои личные дела с… с… Дракулой! — закончил Сэр Брэдбери, покраснев. Её голубые бриллиантовые глаза даже не моргнули. — Похоже, вам нравится собирать сплетни, Сэр Брэдбери, так что позвольте рассказать вам ещё кое-что, — неожиданно произнесла Интегра, глядя ни на кого в частности. — Речь пойдёт о нашей нынешней королеве… которая испытывает тайное желание стать королевой регентом. За столом воцарилось молчание. — Которая, по слухам, тайно практикует колдовство. Сэр Пенвуд деликатно кашлянул в носовой платок. — И которая, по всё тем же слухам, неоднократно пыталась убить принца. — К чему это вы клоните? — спросил Сэр Брэдбери. — Странно то, что, как вы выразились, «люди говорят», но при мне никто так и не попытался дискредитировать королеву так же, как и принца. Словно бы, — осторожно сказала она, — люди напуганы моей близостью к нему, будто бы, если принц приобретёт видного союзника, скажем, влиятельного члена круглого стола, то что-то непременно произойдёт. Некоторые из сидящих за столом, в том числе и Брэдбери, отвели взгляд. — Я знаю о себе много чего, что умоляет вес моих слов. И всё же я считаю, что должна выразить озабоченность по этому поводу, — её алмазные глаза могли прорезать сталь. — Как так вышло, что одна половина замка роскошно обставлена… а вторая выглядит довольно заброшенной? Никто так ничего и не ответил. — И кстати говоря… — она медленно протянула следующую фразу. — Если принц — чудовище, то немалая доля вины… приходится на вашу долю. — Сэр Хеллсинг! — взвизгнул Сэр Брэдбери. — Даже не подходите ко мне, молодой женщине, имеющей личные связи с принцем и чья семья убивала монстров на протяжении многих поколений, когда стрела вины, кружась, указывает на ваши головы. — Вы нам угрожаете! — Я? — Интегра склонила голову набок. Это движение подняло над столом кончик одного из её коротких локонов. Он был изогнут, словно крючок. — Я просто констатирую факт. Но будьте уверены, если Алукард выступит против нас, — одиннадцать рыцарей по-разному отреагировали на это странное имя, — я возьму всю ответственность на себя. Что ж. Сугробы растут. Давайте на этом и закончим. Сэр Брэдбери что-то пробормотал себе под нос. Он и другие рыцари шатко поднялись и разошлись кто куда, оставив Интегру, сидящей на центральном стуле, одну. Двое из них подошли к ней. — Надеюсь, вы сдержите своё слово, Сэр Хеллсинг, — сказал Сэр Айлендс, кивая. — Я извинюсь вместо Брэдбери, Сэр Хеллсинг, — сказал Сэр Пенвуд, по-отечески опустив руку на плечо Интегры. И лишь тогда он понял, что она вся дрожит от гнева. Он сжал её плечо. — Но, пожалуйста, знайте, что мы вам не враги. — Доброго дня, Сэры, — ответила Интегра ровным голосом. Она оставалась в конференц-зале, сдерживая свой гнев до тех пор, пока не пришёл Уолтер. Она шла к своему кабинету, глядя в потолок, внутри которого пересекались вентиляционные коридоры, по которым она ползла в отчаянной попытке выжить. И затем… Нам не суждено быть детьми. Да, подумала Интегра, и сухо улыбнулась. Не нужно зацикливаться на прошлом. Близится их время. Забавно, однако, что судьбы, по-видимому, вплетают одни и те же элементы в свой гобелен. Восхождения и падения. Чай. Снег. Спокойствие. Бури. Ложное чувство безопасности. — Миледи, — произнёс Уолтер позади неё. Девушка вынырнула из своих мыслей. Она даже не слышала, как он постучал. — Докладывай. — Сперва чай? — умиротворяюще предложил Уолтер. Он наполнил её чашку. Интегра вздохнула и уставилась на дымящуюся жидкость. Дарджилинг. Вечно этот Дарджилинг. — Волнуетесь? — Очень. — Не нужно. Мы с этим молодым человеком редко ладим, но могу сказать вот что: он всегда держит ухо востро. Из уст Уолтера это прозвучало как высокая похвала. И всё же. — Меня не беспокоит его инстинкт самосохранения. Или всё же именно он является причиной моего беспокойства? — Он может быть безжалостным, — согласился Уолтер, — когда дело доходит до защиты тех, кто ему дорог. Например, вас, миледи. Интегра издала едва слышный смешок. Улыбка, украсившая её губы, была дикой. — За годы тайного расследования мы выяснили, что вдобавок к злоупотреблению и пренебрежению королева присвоила имущество Алукарда, вступила в сговор с Ричардом, чтобы узурпировать Хеллсинг, сотрудничала с придворными и членами конвенции, которые в свою очередь умышленно игнорировали её злодеяния, — она стиснула зубы. — Я заставлю их заплатить, Уолтер. — Меньшего я и не ожидал, миледи, — сказал дворецкий, сверкнув моноклем и низко поклонившись. — Узнал что-нибудь о католической делегации? — Да. Если говорить кратко, нет ничего необычного в тех людях, которых вы повстречали на балу. Однако их численность не совпадает. В моем отчёте их было тринадцать. На балу их было всего двенадцать. Интегра нахмурилась. Кто был тринадцатым? Что-то тут не сходится. — Слишком уж всё тихо, — Интегра поднесла сигару ко рту, собираясь закурить, но вдруг остановилась. Она раздавила сигару о стол. — Уолтер, мне нужно идти. Уолтер взглянул на снег за окном. Дорога будет нелёгкой. И всё же он прекрасно понимал, что отговаривать её бесполезно. — Будьте осторожны. — На этот раз я ничего не обещаю, Уолтер, — сказала она, схватив саблю. — Всё равно это бессмысленно.

***

Какой смысл оставаться дома, если он не собирается должным образом скорбеть? Алукард вышел в легчайшем зимнем одеянии, завернувшись в соболиный плащ. Снег был его стихией. Он был зарождён в снегу, родился в середине зимы, умер и возродился в снежный день. И теперь, по-видимому, в этот же день он будет коронован. Как это будет прекрасно, когда красная кровь его врагов прольётся на белоснежный снег. Это просто чудесное время года для свадьбы! Интегра всегда выглядит замечательно на фоне снега. Как он мог притворяться, что приближающаяся смерть старого короля опечалила его, когда он почти ощущал вкус триумфа? По правде говоря, он мало заботился о королевстве в отличии от Интегры, которая серьёзно отнеслась к воле своего покойного отца и теперь служила этим землям с честью и достоинством. Поэтому он даст ей это. Она будет рядом с ним, и они перестроят его в соответствии со своим видением. Ибо, вырвав Божий шедевр прямо из Его рук, разве не должен он править царством, которое составило бы Ему конкуренцию? Что бы королева там ему не припасла, он в любое время примет это с распростёртыми объятиями. Он был полон энергии, которая нуждалась в высвобождении. — Насколько ты полезен на охоте? — спросил он у своего камердинера, стоявшего позади него. После двух тысяч дней работы Диллон, конюх, ставший камердинером, чувствовал себя вполне уверенно. Ему нравилась его работа. Его хозяин был далеко не самым привередливым, даже если он и задавал ему такие неожиданные вопросы, которые всё же заставляли его заикаться. — М-милорд? — Охота, Диллон, — терпеливо повторил Алукард. — Приведи лошадей. Камердинер так и поступил, быстро вернувшись с двумя лошадьми, которые заржали, досадуя на погоду. При виде принца, чьи красные глаза вырисовывались сквозь снежную пелену, они тут же притихли. Если бы они собирались сражаться, массивная фигура Алукарда на чёрном жеребце пронзила бы души самых стойких кавалеристов. Диллон не думал, что какое-нибудь хищное животное осмелится показаться ему на глаза в своём же лесу. — Э-э, при всём моём уважении, Ваше Высочество, — сказал он, когда они углубились в лес, — но есть ли там на кого охотиться? Это был более вежливый способ спросить, не станет ли это пустой тратой времени. Но это сошло ему с рук. Мало кто мог этим похвастаться. — Напротив, такая погода гарантирует лишь один конкретный тип игры, — после этих слов Алукард поднял ружьё и выстрелил. Пуля попала во что-то, скрывающееся за деревом. Диллон подъехал на лошади к поражённому существу и ахнул. — Это одно из тех существ, которые появляются в городе! — Маленькие зверюшки, которые не имеют понятия, когда и где им рады, — язвительно заметил Алукард. — Скрываются в глубине леса и в зимней тишине, устраивая облавы на ничего не подозревающих прохожих. Даже у меня есть стандарты. Диллон не знал, что на это ответить. — Вперёд, — сказал Алукард, и они углубились дальше в лес. Оказалось, что Диллон бесполезен на охоте, хотя это не имело никакого значения. Он не знал, чем эти твари так досадили принцу, но был рад, что не является для него мишенью. Алукард стрелял по самым разным существам, пока не осталось даже намека на то, что они когда-либо здесь были, а когда патроны кончились, он швырнул ружьё в голову какого-то проказливого вредителя с крыльями. Диллону стало почти жаль его. Лишившись своего ружья, Алукард вытащил меч из седла. — Кстати, хозяин конюшни всё ещё доставляет тебе неприятности? Вопрос прозвучал неожиданно, и Диллон не сразу понял, о чём идёт речь. Хозяин конюшни, его бывший работодатель, вёл себя отвратительно по отношению к нему с тех пор, как его повысили в должности. Он ругал принца, отдал ему плохо подкованного коня, когда он отправлялся выполнять свои обязанности посыльного к Сэру Хеллсингу. Однажды, когда он припозднился, принц захотел выяснить у него причину задержки, и он ответил, что у лошади отвалилась подкова. На следующий день лошадь была переподкована. И хозяин конюшни пропал. Никто не знал, куда именно. Он не хотел знать правду. Его преемник оказался вполне себе приятным человеком. — Нет, Ваше Высочество, — ответил Диллон. После двух тысяч дней работы Диллон был уверен в своей преданности хозяину. Принц заботился о своих людях. Вот только круг «его людей» был чрезвычайно узким. — Всё хорошо, что хорошо кончается, не так ли? — ухмыльнулся принц. …и явилось… на небе… великое знамение: жена, облачённая в солнце; под ногами её луна… и на главе её венец из двенадцати звёзд… …и другое знамение явилось на небе… большой красный дракон с семью головами и десятью рогами, и на головах его семь диадем… Алукард остановился. …И была война… И был изгнан великий дракон, древний змей, называемый Дьяволом и Сатаной, обольстивший весь мир; он был изгнан на землю, и ангелы его были изгнаны вместе с ним. — Милорд?.. — спросил Диллон. Он вздрогнул. Взгляд принца был яростным и ядовито красным. — Диллон, — сказал он непринуждённо, но со всё тем же злобным взглядом, — почему бы тебе не вернуться в замок? — Я… — Не заставляй меня повторять дважды. В последний раз, когда он услышал нечто подобное, принц вернулся глубокой ночью с пятнами крови на рубашке. Диллон сглотнул. — Я… прослежу за остальными, Ваше Высочество. Когда камердинер развернул лошадь и умчался прочь, голос в густом лесу стал еще отчётливее. Алукард подтолкнул своего сопротивляющегося скакуна вперёд; тени под его копытами закручивались и тревожно изгибались. — И услышал я громкий голос, говорящий на небе: «Вот и настало спасение и сила, и Царство Бога нашего, и власть Его Помазанника, потому что сброшен обвинитель наших братьев, обвиняющий их перед Богом нашим днём и ночью. Они победили его кровью Агнца и словом свидетельства своего; любовь к жизни не спасла их от смерти. Так ликуйте же, небеса и все обитатели их. Горе земле и морю. Спустился к вам Дьявол, полный великого гнева, зная, что время… — …его истекает, — закончил Алукард. Говоривший взглянул на него, и лицо его расплылось в широкой ухмылке. — Аминь! — Аминь, — усмехнулся Алукард. — И кто это тут у нас? Заблудший католик? Я и не знал, что духовенство нанимает безумцев. Католик отбросил в сторону тушу убитого им зверя, испещрённую отверстиями от клинка. — Здравомыслие в житейском понимании лишь миф, пока мы не вознесёмся к Нему в объятия. Ты дитя Бога или дитя Сатаны? Какой утомительный вопрос. — Меня склонны называть последним, но я не являюсь ни тем, ни другим. Я служу не Богу и не Дьяволу, а идолу. — Тогда ещё хуже. Язычник! — Если тебе так угодно, — промурлыкал Алукард. — Что привело тебя в эти края, Отец? Пришёл вразумить заблудшего маленького ягнёнка? — Заблудшего, да. Маленького — не сказал бы. Ягнёнок, проглоченный драконом. Твой вид устрашает, принц этого царства. Я присутствовал при твоём рождении, — усмешка священника стала ещё шире. — Годы ожидания того стоили. Ты стал грозным противником. — Рад, что оправдал твои ожидания, — сказал Алукард, склонив голову. — Понятно. Ты — тринадцатый делегат. Иуда Искариот, прячущийся в тени. Интересно, почему? Приказ королевы? Повиновалось ли священное велению светского? — Мне никто ничего не приказывал, демон. Эта распутная женщина просила меня убить тебя, но я рассмеялся ей в лицо. Меня, Александра Андерсона, ведёт глас Божий, и во имя Его я вырву твоё сердце и положу к Его ногам. Алукард засмеялся. Услышав этот звук, жеребец встал на дыбы, размахивая передними копытами и нацеливаясь на священника. Первый штык был вонзён в лошадиное сердце, а второй чуть было не попал в голову всадника. Когда ноги лошади подкосились, Алукард ухватился за ветку и спрыгнул с неё. Вьючное животное с громким стуком рухнуло на бок, забрызгав всё вокруг смесью крови и снега. Во всём этом хаосе, вызванном свежевыпавшим снегом и массивной тушей, Андерсон поднял штыки как раз вовремя, чтобы заблокировать острие меча Алукарда. Их клинки встретились с оглушительным лязгом. — Первая жертва, — сказал Алукард, его улыбка была такой же убийственной, как и его меч. — Без кровопролития не бывать прощению, — согласился Андерсон и отбросил противника назад. Алукард перепрыгнул через мёртвую лошадь. Двое мужчин кружили вокруг друг друга, используя труп животного как ось для своего мерзопакостного танца. Небольшая поляна представляла собой жуткое зрелище: громадный католический священник, убитый им бес, мёртвая лошадь. Красное, чёрное и белое. И всё же никто не был настолько глуп, чтобы не принять во внимание самопровозглашённого идолопоклонника, чьи глаза были ядрами солнца и прямо-таки обжигали. Андерсон фыркнул. — Это королевство проклято, раз уж оно взрастило такого монстра, как ты. — Взрастило? — повторил Алукард. Эта мысль показалась ему забавной. — Да оно ждёт не дождется того дня, когда сможет от меня избавиться! Однако теперь оно, похоже, наконец активизировало свои усилия. Ты, без сомнения, самый достойный противник, с которым я когда-либо сражался! Неужели твои прекрасные штыки прольют мою кровь, Отец Андерсон? — Так и будет, — поклялся Андерсон, прыгнув вперёд и нацелив клинки вниз. На фоне снега блеск металла почти ослеплял. Алукард отразил удар, но упустил из виду дополнительный клинок, который внезапно материализовался в руках священника. Лезвие задело его щеку, отчего он зашипел. Грёбаное благословенное серебро. Алукард ответил взмахом меча и полоснул священника по предплечью. Кровь за кровь. Андерсон отступил и метнул из своего нескончаемого запаса два штыка. Алукард увернулся. Штыки воткнулись в кедр за его спиной, наполовину выдрав дерево из земли; воздух наполнился белым вихрем. Вот так. Глаза Алукарда вспыхнули. Он воспользовался моментом. Один удар. И сделал выпад. Меч прошёл сквозь живот Андерсона. Священник сплюнул кровь. Алукард испустил ликующий вздох, когда его противник отшатнулся назад и соскользнул рядом с лошадью. Он высунул язык и лизнул порез на щеке, который начал постепенно заживать. — Ты хорошо подготовился, Отец, но даже тебе не избежать смерти от моих рук. Не волнуйся, в честь этой битвы я устрою тебе достойные похороны. Плечи священника затряслись, и он начал издавать удушающие звуки. Выражение лица Алукарда дрогнуло и исказилось. Он издал низкое рычание. Мужчина не задыхался. Он смеялся. Андерсон сжал рукоять меча и выдернул его из себя, бросив на землю. Количество живительной эссенции, пропитавшей его рясу, уменьшалось с каждой секундой. Смертельная рана затягивалась сама собой. — Регенерат… — заключил Алукард. — Да, — усмехнулся Андерсон и щёлкнул пальцами. Один удар. Штык пронзил ему грудь. Алукард яростно закашлялся, хватаясь за обжигающее оружие. Он рухнул на землю, и кровь его оставила полосу на холодном снегу. Иудейский священник встал и отряхнул свои одежды. Александр Андерсон поплёлся вперёд, улыбаясь во весь рот. Он схватил поверженного за волосы и с силой выдернул штык, поднеся его к шее. Благословенное серебро прочертило тонкую красную линию на белоснежной коже принца. Затем священник замер. Казалось, он передумал. Он убрал лезвие от шеи и начал медленно поднимать его вверх. И вверх. К красным, красным глазам. — Я чувствую в тебе пустоту, — сказал Андерсон. — Ты должен был давным-давно пасть её жертвой. Но что-то дало тебе надежду. Что-то или даже кто-то? Твой идол? Алукард зарычал, его зубы были покрыты кровью. В его уме возникла пара голубых бриллиантовых глаз. — Как бы там ни было… Кроваво-красные глаза отражались от серебра. — …он больше никогда их не увидит. Нет! — раздался её крик. Штык резанул его по глазам.

***

Интегра поморщилась. Что-то попало ей в глаз. Снежинка… Она сморгнула слезу.