Белоснежка

Она нашла его плащ. Поначалу Интегра прицелилась в него, решив, что это дикий зверь, но, узнав соболиный мех, выронила из рук пистолет, приземлившийся в снег. Она помнила, как опустилась на колени. Помнила, как натягивала предмет одежды на свое дрожащее тело. Плащ был покрыт снегом и кровью, и ее было так много, так много крови. Она уткнулась в него лицом. Она оставалась в таком положении очень, очень долго; больше она ничего не помнила. Наконец она заставила свои ноги двигаться. Интегра подобрала пистолет, завернулась в мех и вошла в ту часть леса, в которую больше никто не отваживался заходить. Она прокляла его имя ровно двадцать восемь раз, пока ее губы не поддались тому же онемению, что охватило ее сердце, пальцы рук и ног. И все же, как и всякий лед, она сломалась. Маленькая лужица крови отмечала конец тропы, становясь все тусклее и тусклее. Просто потому, что вокруг никого не было, Интегра на минуту поддалась разочарованию. Одинокая слезинка скатилась по ее щеке и упала в кровавую лужу. Затем она мысленно себя отругала и, обойдя лужу, расстелила плащ на земле. Она села на него, собрав кучу листьев и чиркнув спичкой. Она зажгла последнюю сигару от потрескивающего пламени и откинулась спиной на дерево. Интегра уставилась прямо перед собой. Алукард был как огонь. Что не имело смысла, ведь обычно он был холоден на ощупь. Но он был подобен огню, опьяняющему, необузданному и опасному. И все же она могла обнимать его, могла целовать, а ее руки и губы не покрывались волдырями, а только лишь покалывали самым заманчивым образом. — Я дитя снега, но ради тебя я воспламенюсь, — сказал он. — Ты будешь моим Нероном, будешь играть на своей лире и петь, пока я превращаю мир в пепел. — Я ужасно пою, — сказала она, и он, как всегда, рассмеялся. Она рассердилась, очень рассердилась, когда Уолтер намекнул ей на то, что она отказывает Алукарду, потому что… ха! Отказывает? Ее мысли о нем вовсе не были завуалированы. Для нее он был красив, он был ее розой, и она держала в руках его сердце. Его облик был обманчив, он был шипом, и держал в руках ее сердце. Они были контрастным сопоставлением. Ее темные стороны были его светлыми и наоборот. Сколько она его знала, он всегда был рядом, когда она больше всего в нем нуждалась. В его красных глазах, в которых другие видели лишь злобу, она находила такое глубокое обожание, что иногда у нее перехватывало дыхание. И в течение многих лет она пыталась ответить ему взаимностью, став его рыцарем, вернув ему право первородства, как он вернул его ей. Теперь, когда все пошло прахом и они снова стали потерянными детьми из сказок, которых судьба одарила слишком многим и слишком рано, это уже не имеет никакого значения, не так ли? — Так что дай мне передохнуть, ублюдок, — сказала Интегра вслух. — Злорадствуешь, что я тут без тебя страдаю? Гребаный неисправимый негодяй. Не следовало мне приносить тебе тогда чай. Может быть, если бы я обманула твои ожидания много лет назад и не вернулась в ту комнату, то была бы избавлена от всего этого дерьма. Она засмеялась. — Но, с другой стороны, нам все равно был бы предоставлен второй шанс. Ее пальцы слабо обхватили сигару, а когда та наполовину сгорела, бросила ее в огонь. Интегра сняла очки и завернулась в соболиный плащ, не обращая внимания на его медный запах. — Если дашь мне подсказку, то я избавлю тебя от самой худшей части, — прошептала она и закрыла глаза. — До того, как она назвала меня по имени, Я был не более, Чем жестом. На этот раз ее сон был наполнен красным и черным. Она сидела на теплой земле, в той же самой позе, в которой заснула. Она могла видеть очертания пылающего города. Алукард сидел где-то рядом с ней, запустив руку в ее волосы. Когда она пошевелилась, его произношение стало четким. Он мурлыкал слова, словно занимался любовью со своим языком. — Когда она назвала меня по имени Я подошел к ней И стал розой. — Алукард? — Моя Королева Фей, — донесся до ее уха нежный голос. — У тебя большие неприятности, — сказала она ему. Его гортанные смешки наполнили воздух. — Несомненно, то, что ты для меня приготовила, будет пострашнее Великого пожара Рима, но давай пока просто насладимся тем немногим временем, которое мы можем провести вместе в этом очаровательном мире грез. — Только ты можешь назвать преисподнюю очаровательной, — она бы встала, но ее конечности налились свинцом. Даже во сне она чувствовала себя измученной. — Немного перебор, тебе не кажется? — Нет, все правильно — он погладил ее по затылку. — Структура пылает, мой доблестный рыцарь. Несмотря на твои самые лучшие намерения, этого уже не изменить. Интегра медленно и внимательно оглядела пустошь, эту созданную им погибель. Перед ними пылало красновато-черное пламя, которое не представляло для них никакой угрозы. Ей стало интересно, кого именно они кремируют. — Знал, что ты оценишь обстановку. — Красота в разрушении, — пробормотала она. — Как и в тебе, моя великолепная королева. — Льстец, — она нащупала его руку и потянула к себе, тем самым показывая, что хочет, чтобы он придвинулся ближе, и на этот раз он беспрекословно подчинился. Он прилег и прижал ее к себе. Почувствовав его усталость, она зарылась лицом в его рубашку и выдохнула ему на грудь, туда, где билось его сердце. — Скажи мне, где ты, и тогда мы сможем положить конец этой неразберихе. Когда он не ответил, Интегра начала высвобождаться из его объятий, чтобы посмотреть ему в лицо. Внезапно ей очень захотелось увидеть его глаза. Он крепко обнял ее. — Так не терпится покинуть меня, мой идеал. — Ты же хочешь, чтобы я отыскала тебя, болван. Разве не это ты сказал мне ранее? Что это всего лишь сон? — съехидничала она. — Мне больше незачем тратить здесь свое время, когда я могу придушить тебя в реальности. И ради бога, прекрати давать мне эти нелепые прозвища. Он никак не отреагировал на ее грубое высказывание, что лишь усилило неуклонно растущее чувство тревоги в глубине ее живота. Ей нужно было увидеть его глаза. И все же он не сдвинулся с места. — Интегра, — сказал он наконец. — Ты действительно хочешь отыскать меня? Если бы она могла, то вперила бы в него взгляд. — К чему это ты клонишь? — Ты хочешь, чтобы я продолжил присутствовать в твоей жизни? — Ты что, пьян? — спросила она требовательно. — Что заставило тебя спросить такое? И только не говори, что ты так боишься моего гнева, что прибегаешь к подобным методам. Его смех был легким, но с оттенком горечи. Его губы парили над ее волосами. Он заявил: — Структура сгорела. Теперь уже ничто не будет прежним. Интегра закрыла глаза и вздохнула в знак молчаливого согласия. Некоторое время он молчал. Она ждала. Затем он заговорил: — Мое существование всегда было загадкой, как и мое восприятие своего существования. Одновременно жадный и нигилистичный по отношению ко всему. Как там выразился тот священник? Ах, да. Пустота. Пустота и желание. Если бы я был предоставлен самому себе, то, без сомнения, давно бы покончил с собой. — Но затем появилась ты. Ты отдернула занавески. Ты вошла вместе с солнцем. Так мучительно болезненно. Как же я возненавидел тебя в ту минуту! И все было бы гораздо проще, если бы ты просто убежала, как и все остальные. Оставила этого странного мальчика с его странной слабостью на полу в агонии и ненависти. Но ты этого не сделала. Ты осталась. Ты помогла. Ты упорствовала. — Я чертов неисправимый убогий негодяй, которому не следовало приносить чай. Ты должна была разрушить мои ожидания. Тебе не следовало возвращаться в ту комнату. Нет, вместо этого ты сделала кое-что похуже. Ты дала мне имя, которое больше походит на игру слов, и этой ничтожной деталью предрешила нашу судьбу. Ты привязала меня к себе более крепкими узами, чем у родителя и его отпрыска, потому что сделала это по своему собственному выбору. Позади них бушевал пожар, пожирая все на своем пути, но не касаясь их, ведь они должны были остаться в живых. Интегра лежала тихо и неподвижно, словно бы задремав, но при этом впитывая каждое его слово. Он поцеловал ее в макушку. — Я скорее разнесу врата рая и ада, чем расстанусь с тобой. Но только если ты этого захочешь, Интегра. Если такова будет твоя воля, то я подчинюсь. Если ты захочешь, чтобы мое жалкое существование было стерто из твоей жизни, я паду ниц к твоим ногам, потому что это ты, ты всегда будешь той, кто держит кол. Она открыла глаза. На лице Интегры не отразилось ни капли эмоций. Она отмахнулась от его руки и, толкнув, уложила на спину. На этот раз он не стал ее останавливать, когда она откинула волосы с его с лица. Его глаза были целы, они были малинового цвета, и из них лились кровавые слезы. Ее пальцы слегка задрожали. Его лицо тоже ничего не выражало. Затем она оседлала его. Его зрачки расширились, и он оскалил зубы. Они были острее, чем она помнила. На мгновение Интегре стало любопытно, бодрствуют они или спят, реален этот мир или же нет, и есть ли вообще хоть какая-то грань; она решила, что это не имеет значения. Когда она наклонилась, ее светлые локоны упали по обе стороны от его лица. Ее пальцы скользнули по его щекам, и поток крови прервался, а затем побежал по костяшкам ее пальцев. Он вздрогнул. Она внимательно на него посмотрела. — Ты говоришь, что сон — это всего лишь сон, но мы оба знаем, что к нам это не относится. Он зашипел, возможно, соглашаясь с ее словами или же просто из-за вожделения. — Если бы мне предоставилась возможность вернуться в тот зимний день, то результат был бы тот же самый. — Интегра, — простонал он. Она прижалась лбом к его лбу. — Чего ты боишься, Алукард? Что когда этот сон закончится, мы пойдем своим путем, как и это маленькое скучное королевство? Что когда я отыщу тебя, иллюзия развеется, и ты станешь лишь монстром без титула? Ты, кажется, забываешь свои собственные слова, так что позволь тебе напомнить, — ее ногти оставили полумесяцы на его коже. — Ты прав. Я привязала тебя к себе. Тебя, Алукард. Кем бы ты ни был раньше, все было переписано в тот момент, когда я дала тебе имя. И если ты думаешь, что я когда-либо тебя отпущу, и таким милосердным способом, как всадив кол тебе в сердце, — она вся кипела от злости, — то я сделаю так, что ты будешь молиться о том, чтобы мы с тобой больше никогда не встретились. — Вряд ли, — сказал Алукард и прижал ее к себе. Это была скорее борьба, чем поцелуй: языки и зубы были их оружием, когда каждый пытался превзойти другого своими укусами и облизываниями, кровью и слюной. Она прикусила себе губу. Она попробовала его, и он попробовал ее, и Алукард пожалел, что они находятся в нереальном мире, потому что ее кровь, о, ее кровь была самым сладчайшим нектаром. Империи падут ради такой сладости. Пожар угасал. На смену ему пришел ясный рассвет. — Ты мой. Алукард ухмыльнулся. — Ты хотела сказать, что ты моя. — Нет, ты мой, — упрямо возразила Интегра. — Я твой, — согласился Алукард. — А ты?.. Он услышал улыбку в ее раздраженном вздохе. — Я твоя. — Моя Интегра. Интегра села под синий час, вторгшийся в их сон. Она лизнула свою ранку и обнаружила, что кровь там была странно сладкой и очень жгучей. Она скоро проснется. — Скажи мне, где ты. Алукард уставился на ее губы. — Я не уверен. Лес, как правило, одинаков во всех направлениях. Она бросила на него лишенный юмора взгляд. — Ты хочешь, чтобы я заколола тебя? — Зачем сдерживаться? Я же не могу умереть во сне, — когда ее пальцы дрогнули, он усмехнулся. — В домике, моя Интегра. Посреди леса. — Домик. Посреди леса. Очень полезная информация. — Я никогда не был от тебя далеко. На самом деле, у тебя было кое-что от меня еще до того, как мы встретились. Когда-то это сослужило тебе хорошую службу, не так ли? Почему бы тебе не воспользоваться этим вновь? — Чертов загадочник, — проворчала Интегра. Она скатилась с него и поднялась на ноги. Алукард схватил ее за запястье. — Интегра, когда ты меня увидишь… — он вдруг показался ей уязвимым. — Возможно, я… немного изменился. Интегра задержала взгляд на его слезящихся глазах, вспомнив, с какой сдержанностью он позволил ей взглянуть на них. Она отчаянно желала, чтобы интуиция ее подвела, чтобы это осталось всего лишь догадкой. Она слабо улыбнулась. — Я видела все твои стороны. Ты не сможешь меня удивить. Его собственная улыбка застыла на лице. Она отступила назад. Он позволил ей это. Подобно тому, как я назвала его по имени, Может ли кто-то назвать и мое имя, Чтобы оно подходило моему цвету и аромату? И тогда я тоже приду к нему И стану его цветком. Мы все Хотим стать чем-то. Ты для меня, я для тебя — Мечтаем обратить на себя внимание и не быть забытыми. Ее костер почти погас. При свете не совсем утра и не совсем ночи она воспряла духом, несмотря на усталость. Ее нижняя губа распухла. Она прикусила ее во сне. Она провела по ней языком. На вкус она была странно сладкой. Интегра надела очки, и ее глаза, сверкающие голубыми бриллиантами, сфокусировались. Она размяла мышцы, засыпала костер снегом и принялась рыться в карманах пальто в поисках чего-то, что уже давно носила с собой. Мешочек с лепестками роз. — Когда-то это сослужило тебе хорошую службу, не так ли? За всю свою жизнь Интегра успела повидать множество роз. Когда их краски блекли, она разбрасывала их по всему двору, слишком занятая для того, чтобы приготовить из них надлежащую ароматическую смесь. Но конкретно эта роза уже вошла ей в привычку. Она была первой. Изначальной розой. Большая ее часть превратилась в черную пыль. Однако несколько лепестков все же остались нетронутыми. Она высыпала их себе на ладонь. — Пожалуйста, пусть это сработает, — прошептала Интегра и подула на ладонь. День был безветренный. И все же лепестки поплыли в воздухе. Закружились. Завертелись. Она последовала за ними. Она оставила плащ.

***

Иногда готовила Серас, а иногда и Пип. Ни один из них не был хорош в кулинарии; по крайней мере одно из блюд обязательно вызывало каждодневные споры («Картофель с этим соусом? Серьезно?» «Картофель сочетается с чем угодно, Mignonette». «Нет, не с чем угодно»), и хоть они не всегда ели сытно, но зато готовили с любовью, и этого было достаточно, чтобы закрыть глаза на опавшее суфле. В случае Пипа — в буквальном смысле. Сегодня готовить завтрак должна была Серас. Она приготовила кашу. Как и вчера. И за день до этого. Но сегодня все было иначе. У них был гость. Она заглянула в маленький мешочек с овсом, пытаясь подсчитать в уме нужное для трех человек количество, и в конце концов просто высыпала все его содержимое. — Мы что, принимаем у себя армию? — спросил Пип, завалившись на кухню. Его каштанового цвета коса была обмотана вокруг шеи. — О нет. Неужели переборщила? — она с беспокойством взглянула на горшочек. — Как думаешь, собака будет есть кашу? — Ты имеешь в виду собаку, которая на самом деле не собака, а демон? Mignonette, мы это уже обсуждали, — простонал Пип. Он смертельно устал. Он никак не мог избавиться от чувства тревоги, зная, что в соседней комнате находится кто-то, кто может или же не может оказаться человеком. И в то же самое время Серас умудрялась крепко спать. У этой женщины инстинкты самосохранения, как у котенка. — Она лишь выглядит страшно, Пип. Она хорошая собака, иначе не помогла бы этому человеку найти дорогу сюда. — Да, и правда повезло, — пробормотал Пип. — Насколько нам известно, это может быть тщательно продуманный план, согласно которому наш дом сровняют с землей, а нас обоих затащат в ад. — Ты и твои худшие сценарии развития событий, — Серас подскочила к надувшемуся мужу и щелкнула его по носу. — Расслабься. Они не причинят нам вреда. Пип потер нос. — И откуда такая уверенность? Она указала на свою голову и подмигнула. — Интуиция! Пип собирался было фыркнуть, но вдруг почувствовал спадающее напряжение. Он знал, насколько пугающей может быть женская интуиция. Он наблюдал за тем, как его жена, этот лучик солнца, порхает вокруг, напевая веселую мелодию. Это заставило его отвлечься от пресловутого слона и переключиться на… другие вещи. Он подошел к Серас сзади и обвил руки вокруг ее талии. — Je vous. А интуиция тебе больше ничего не подсказывает? Серас шлепнула его ложкой по плечу. — Прекрати! — Черт возьми, женщина! Из-за тебя у меня каша в волосах! — Это тебе за то, что отвлекаешь меня от готовки, — сказала она. — Иди смой ее и набери немного воды. Чайник пуст. — Petite mégère, — он поцеловал ее в щеку, и она захихикала. — Ладно. Не скучай по мне слишком сильно. Пип схватил ведро, сигарету и коробок спичек. Он взял сигарету в рот, намереваясь закурить на улице, чтобы смесь зимнего воздуха и табачного дыма помогли ему прояснить голову. Он открыл дверь, и его здоровый глаз заморгал от яркого света. И он чуть было не проглотил свою сигарету. Снова. — ТВОЮ МАТЬ! — он выронил ведро. — ПИП! Что проис… — Серас запнулась. — О. Вы проснулись! Так оно и было. Их гость стоял спиной к двери домика, после чего слегка сдвинулся с места, открывая взору часть лица, верхняя половина которой была скрыта черными волосами и белой повязкой. Одно дело — видеть его лежащим в постели ночью, и совсем другое — на ногах днем. Его забинтованная, окровавленная, высокая фигура, казалось, искажала размеры их двора, словно бы он являлся его гравитационным центром. Пип, сам того не сознавая, заслонил Серас спиной. Дерьмо, дерьмо, дерьмо, дерьмо. Этот человек опасен. Опасен. Он чувствовал это. Он не желает нам зла… он не желает нам зла… — Итак. La belle au bois dormant проснулась, — он закурил сигарету. Видит Бог, ему нужно сейчас же со всем этим разобраться. — Привет, здоровяк. Ты хоть предупреждай, ладно? Серас пихнула его локтем. — Вы как раз вовремя, мистер, — весело поприветствовала она его. — Завтрак почти готов. Как вы себя чувствуете? Мужчина улыбался, но почему-то улыбка его была злорадной. Он заговорил, и голос его был глубоким и громким, словно бы исходящим из бездны. — Вы хозяева этого причудливого заведения? — Говоришь так, будто мы владеем гостиницей. А мы, между прочим, ею не владеем, — Пип скрестил руки на груди. — Пип Бернадотт и Серас Виктория. Мы спасли тебя от смерти из-за потери крови и обморожения задницы. — Пип, ну правда, — процедила Серас сквозь зубы. — Мы даже не слышали, как вы встали, — прощебетала она, обращаясь к гостю. — Вы двое слишком громко шумели. Вам по силам и мертвого разбудить, — при этих словах его улыбка приобрела странный оттенок. — Некоторые назвали бы это самоубийством — потерять бдительность, приютив незнакомца и демоническую гончую. — Да, что ж, в конечном счете именно ты совершил странное дерьмо, решив поселиться в лесу, — пробормотал Пип себе под нос. Серас вновь пихнула его локтем. — Вам лучше зайти внутрь, мистер, — сказала Серас. — Вы все еще ранены, и нам нужно сменить вам повязки. Вы, наверное, проголодались, так что подождите немного, я накрою на стол. Мужчина не ответил, лишь повернулся к ним лицом и слегка наклонил голову набок, изображая созерцание, и как бы бессердечно это ни звучало, Пип был рад, что они не могут видеть его глаз, ибо независимо от того, какого они цвета, он был уверен, что это будут глаза хищника, который раздумывает над тем, как поступить со своей потенциальной жертвой. Какая наглость с его стороны. Они спасли ему жизнь. Почему они должны терпеть это дерьмо? А, ну да. Тени. Сумасшедшая целительная сила. Верная адская гончая. Он не желает нам зла… он не желает нам зла… — Примите мою благодарность, — наконец произнес мужчина. — Я не люблю оставаться в долгу. Я вознагражу вас за ваше гостеприимство. Однако, — он развернулся и зашагал в сторону леса. — Мне пора идти. — Подождите, что? — Серас протиснулась мимо Пипа и подбежала к мужчине. — Уже уходите? Вы не в том состоянии, чтобы куда-то идти! — Я и так уже потерял достаточно времени. Мое состояние не должно вас заботить. — Простите, но это я привела вас в чувство. Так что оно уж точно должно меня заботить, — возразила Серас. — Может, я и не врач, но знаю, что вам вообще не следует двигаться! И, мистер, вы слепы. Как вы собираетесь добраться до нужного вам места, если вообще ничего не видите? — Я справлюсь, — сказал он. — Нет, — Серас шагнула вперед и преградил ему путь. — Я вам не позволю. Вы сказали, что отблагодарите нас? Я буду считать ваш долг выплаченным только тогда, когда вы, по крайней мере, залечите эту дыру в своей груди. Он остановился. — Изумительно, — протянул он. — Еще одна упрямица. Серас продолжала стоять на своем. — Я не позволю вам уйти в таком состоянии. — Я бы оценил твое упорство, но не выношу тех, кто настаивает на пустой трате моего времени, — он скрючил пальцы. — Мне не составит особого труда разорвать тебя на части, девочка. Она напряглась. Звук взведенного курка заставил их вздрогнуть. — Ладно, этого достаточно, — одной рукой Пип целился ему в спину, а другой сжимал сигарету, выпуская изо рта дым. — Эй, сonnard. Можешь валить на хер, мне все равно, — его зеленый глаз сверкнул. В его тоне не осталось и следа легкомыслия. — Но угрозы ma chère никому не сходят с рук. Серас пискнула. Напряжение достигло своей критической точки. И вдруг прямо из ниоткуда появилась адская гончая. Она громко залаяла. Все трое вздрогнули. Мгновение спустя злоба, отразившаяся на лице мужчины, исчезла, и он издал один-единственный резкий смешок. — Похоже, у меня нет выбора. — В-вы остаетесь? — запнулась Серас. — У меня нет выбора, — повторил он. — Гм, тогда ладно! Это здорово! Я… пойду займусь завтраком… — Серас на цыпочках вернулась к мужу, который медленно возвращал пистолет на место. — Пип, все в порядке. Сходи умойся… — Но прежде, — сказал Пип, а затем подошел и врезал гостю по лицу. Он пошатнулся. Из носа потекла кровь. — О мой бог, Пип! — взвизгнула Серас. — Он же пациент! — Как я уже сказал, угрозы ma chère никому не сходят с рук, — Пип раздавил ногой сигарету. — Да и удар этот для тебя не смертелен, не так ли? Мужчина ничего не ответил. — Пип, знаю, что он не самый приятный человек, но в этом нет ничего удивительного, он ведь ранен и слеп! Мистер, у вас кровь из носа… — Серас обернулась и увидела, что мужчина уже ушел, но не в лес, а к куче бревен, где его поджидала адская гончая. — Аргх! — Оставь его в покое, Mignonette. Парень хочет остаться наедине. — Да, потому что ты ударил его! — Разве можно меня в этом винить? — Пип понизил голос. — Я видел, что ты была напугана, хорошо? Ну же. Неужели твой рыцарь в сияющих доспехах не заслуживает поцелуя в щеку? Серас фыркнула. — Эх ты, — однако она улыбнулась и поцеловала его в щеку. — Спасибо, наверное, — затем она нахмурилась. — Чувствуешь этот запах? — Твою мать. — Аааааа! Моя каша! В маленьком домике началась суматоха: женщина побежала на кухню, а мужчина — к колодцу за водой. Из окон валил легкий дымок. Вскоре все стихло. Огонь, кровь, дым, шум. Предпосылки к хаосу. Алукард прижал руку, завернутую в шейный платок, к кровоточащему носу. Он сидел, прислонившись спиной к груде бревен, опустив голову, согнув ноги и опустив руку на колено. Адская гончая ткнула его носом, и он почесал ее за ушами, прежде чем прогнать прочь. Ему показалось, что повязка на глазах сдавливает кожу. Он сорвал ее и поднял голову навстречу ненавистному солнцу. Солнце и слепота мешали ему вернуться в замок. К Интегре. Он облизал губы, ощутив вкус собственной крови. Он вспомнил, как давным-давно, когда он умер впервые, его соблазнила красная жидкость, хлынувшая из тела горничной. Тогда он пришел в ужас. Если такая же возможность предоставится ему сейчас, то как он поступит? Была ли вся кровь такой же сладкой, как и у Интегры в его сне, или же ее кровь была уникальна? Ну конечно же да, что за глупый вопрос. Он услышал щелчок распахнувшейся двери и в то же самое время приближающиеся звуки шагов обутых в сапоги ног. Потеряв зрение и обоняние, ему оставалось лишь догадываться, что это француз, который, возможно, вернулся отомстить. Поистине прискорбно, находиться во власти неуклюжей деревенской девушки и ее позерского мужа. Он усмехнулся. — Что, тот удар тебя не удовлетворил? Зрение и обоняние его подводили. А вот слух — нет. Он услышал его, судорожный вздох. Грубый. Женский. И такой знакомый. Чувство осязания у Алукарда никуда не делось. Он ощутил тепло рук, которые колебались над его головой, пока не опустились вниз и не обхватили его лицо. Он почувствовал дыхание, которое всколыхнуло его челку, а затем превратилось в поцелуй. Он почувствовал слезы. Слезинка упала ему на губы. Вкусовые рецепторы подсказывали, что она соленая и в то же время сладкая. Он произнес ее имя. Мягко, благоговейно. — Интегра.