Белоснежка

— Интегра. — Чтоб тебя, — сказала она. Ее голос звучал в равной степени сердито и сломлено. — Как ты смеешь так поступать со мной? Алукард накрыл руками ее ладони, которые все еще покоились на его щеках, слегка повернул голову и запечатлел сухой поцелуй сначала на одной, а затем и на второй руке. О, как же он одновременно желал и не желал увидеть ее прямо сейчас. Выражение ее глаз, заметивших его жалкое состояние, будет просто невыносимым. — Я тебя предупреждал. — После всего того дерьма, через которое мне пришлось пройти из-за тебя, это… — Интегра отстранилась, ее руки выскользнули из его рук и сжались в кулаки. Она не знала, с чего начать, и его глаза, когда-то такие прекрасные и блестящие, а теперь уже искалеченные, вновь угрожали разрушить ее самообладание. Она тяжело вздохнула, когда произнесла его имя. — Алукард. — Прости, — сказал он жалобно. Его повисшие в воздухе руки упали в снег, а губы изогнулись в пустой улыбке. — Если тебе станет от этого легче, то ты была права. Как и всегда. Я неисправим, невыносим и все остальные прилагательные, которыми ты меня называла. Она рассмеялась в ответ низким, безрадостным смехом. — Да пошел ты. Он даже не попытался ответить непристойностью. Интегра закрыла глаза в попытке успокоиться. Когда она распахнула их через несколько секунд, они были холодными и стали еще холоднее, когда она опустилась коленями в снег между ног мужчины и принялась внимательно его осматривать. Он сидел неподвижно, словно статуя, прямо как и она. Было слишком больно задерживаться на его лице, поэтому Интегра опустила взгляд на изодранную рубашку, раскрыв ее и открывая взору повязку на его груди, в центре которой красовалось темно-красное пятно. Ее пальцы разгладили марлю, стараясь не задеть рану. — Он это сделал? Тринадцатый? — Я повел себя самонадеянно. Он — регенерат. — Ублюдок. Он не знал, кто был объектом ее гнева — он или священник. Вероятно, оба. Алукард вздрогнул, когда ее пальцы пробежались по его обнаженному торсу, обводя пятно, побелевшее под пристальным взглядом ее голубых глаз. — Рана не исцеляется, потому что нанесена благословенным серебром? — спросила она. — Исцеляется, но медленно, — ответил он хриплым голосом, вызванным ее продолжительными прикосновениями. Интегра задумчиво отстранилась. — Он спросил, поможешь ли ты отыскать мне дорогу назад, — улыбка Алукарда стала более выраженной. — Но откуда ему знать, что моя Интегра не ждет. Если я не смогу прийти к ней, то она придет сама и потащит меня за собой. Затем он пошевелился, его длинные пальцы сомкнулись вокруг рукавов ее пальто, собственнически впиваясь в ткань. — То же самое касается и меня. Алукард притянул ее в свои объятия. Интегра позволила ему это. — Мы будем тащить и подталкивать друг друга, и по собственному желанию создавать поле боя. Она хранила молчание. Он стал более настойчивым. Возможно, из-за отчаяния. Его обоняние усилилось, и он уткнулся носом ей в волосы, вдыхая ее аромат. Давно она не курила. На этот раз запах сигар был заглушен ароматом чая, камелий и бергамота. Он был пьян от ее реального, фактического присутствия; его сны так и не смогли передать все ее великолепие. К сожалению, он также почувствовал запах крови и слез. Он тут же протрезвел. — Я не хотел тебя огорчать, моя Интегра. Вот почему я задал тебе тот вопрос. — Слишком поздно, — отрезала она. — Интегра, — взмолился он. Тяжелое молчание длилось до тех пор, пока Интегра, наконец, не вздохнула. Она безвольно наклонилась к нему, уперев лоб ему в плечо. Его объятия были холодными, едва теплее снега, но она так к ним привыкла, что предпочитала их любой другой температуре. — Тебе нужно еще многое исправить. — Да, — его губы нашли ее ухо. — Судный день, моя Интегра. — Да, сейчас самое время, — сказала она. — Уничтожить их. Вымыть пол кровью и костями тех, кто сговорился против тебя. Вырезать сердце того, кто сделал это с тобой, — ее тон стал столь же резким и острым, как лезвие клинка. — Поклянись в этом. — Клянусь, — хрипло произнес он. Ее слова разожгли в нем страсть. — Они будут молить о пощаде. Но хватит обо мне. Что насчет тех, кто обидел тебя? — Алукард провел большим пальцем по порезу на ее щеке. — Кто это с тобой сделал? — Королева. — Тогда мне придется начать с того, чтобы отрубить ей пальцы. Один за другим. А это? — его губы спустились к ее шее, где мечи королевской стражи оставили неглубокие царапины на ее коже. Алукард подавил рычание, поднимающееся из его груди. Ее прекрасное лицо. Ее прелестная шея. Отмечены, и все потому, что его не было рядом с ней. Он тот еще гребаный неудачник. Его рука ловко развязала ее шейный платок, обнажив в зимнем воздухе ключицу и дополнительные порезы. Интегра издала какой-то звук, но упрекать его не стала; она была к нему очень, очень милостива и снисходительна. Он этого не заслуживает. Он оставлял поцелуи на каждой шероховатости ее кожи. — Кто это сделал? — Думаю, Уолтер добрался до них первым. — Что ж, это нечестно с его стороны. Ты рассердишься, если я воскрешу их и вновь зарежу? — Можешь попытаться, — не безразличная к его ласке, ее короткие вздохи сгущались в клочья тумана. Теперь Алукард держал ее за плечи, просунув руки под пальто и сосредоточившись на ключице; его волосы щекотали ей лицо. Интегра прикусила губу. — Только оставь в кого пострелять. — Говоришь как моя истинная королева, — усмехнулся Алукард и прошелся языком по ее яремной впадине. Ее голова откинулась назад, а в очках отразилось солнце. Какое совпадение. Солнечный зимний день. Она натыкается на принца — его тело и дух потрепаны и окровавлены. Они говорят о мести и возмездии, обмениваются обещаниями и поцелуями, и вновь ее обостренная интуиция намекает на произошедшую с ними перемену, на смутное ощущение, что ей каким-то образом удалось перевернуть мир вокруг своей оси. Похоже, они прошли полный круг. Она застонала, когда его зубы коснулись ее плоти. — Хотел бы я увидеть тебя прямо сейчас, — лихорадочно прошептал Алукард. — Увидеть тебя под лучами солнца, когда я поклоняюсь тебе своими устами. Вот и все, что я могу предложить тебе, это скудное удовольствие, пока рана в моей груди не затянется окончательно. Тогда я буду достаточно силен, чтобы одолеть всех наших врагов и предложить тебе истинное королевство, моя Интегра, — горький смешок вырвался из его горла. — И все же, должен признаться, я предпочел бы лицезреть их переполненные ужасом глаза. Любая другая женщина на ее месте, вероятно, была бы поражена его словами, но не Интегра. Она просто сказала: — Ты увидишь, — ход ее мыслей был приостановлен зубами на ее яремной вене. — Увижу? Но как? У моей Интегры есть туз в рукаве? — его тон был лишь слегка насмешливым. — Она мессия, которая откроет мне глаза? — Не богохульствуй, — упрекнула она его. — Ты увидишь, и это все, что тебе следует сейчас знать. Ты увидишь, — ее взгляд стал жестче. — Я позабочусь об этом. Интегра чувствовала его любопытство и настороженность, но он знал, когда нужно остановиться. Солнце поднялось выше, вызывая у Алукарда сонливость. Оставив цепочку из поцелуев на ее ключице, он окончательно обессилел. Она провела рукой по его волосам. — Что ты вообще делал на солнце, идиот? — Ждал тебя. Ее рука замерла. Его губы скользнули по ее коже. — Думаю, я всегда это делал. — Черт бы тебя побрал, — прошипела Интегра. — Ты и твоя манера речи. Я никогда не смогу долго на тебя злиться. Алукард рассмеялся. — Так и кто же из нас богохульствует? Но именно этого я и добивался. Она ударила его, но удар больше походил на любовный шлепок. — Вставай. Хватит с меня спать на улице. — Ах… но… — Гм, простите? — раздался рядом с ними голос. — Э-э, не хотите ли чаю?

***

Пип наблюдал за парочкой, и все его инстинкты кричали о том, что они с Серас провалились в кроличью нору, которая оказалась гораздо глубже, чем можно было ожидать. Они отказались от попыток спасти овсянку и предпочли ей чай с пшеничными лепешками. Если они и были немного черствоватыми, то никто ничего не сказал. Никто не мог выдавить из себя и слова. Их несчастная кухня практически игнорировала законы физики, сдерживая напряжение, окружившее их загадочного гостя. Только на этот раз с ним был еще один человек. Все четверо сидели за столом, по двое с каждой стороны, в разной степени дискомфорта. Женщина спокойно потягивала чай. Мужчина сидел ссутулившись, волосы закрывали его лицо, хотя нос был заметно сморщен, словно бы слабый запах подгоревшей каши оскорблял его. Серас выглядела одновременно нервной и взволнованной. Что же касается Пипа, то он сжимал в руке незажженную сигарету, пытаясь решить, кто внушает ему больший страх: Blanche Neige или la femme de fer. Она была статной. Благородного происхождения, судя по ее одеянию, хотя почему она носила мужскую одежду, было выше его понимания. Если подумать, Blanche Neige вел себя так, словно у него тоже имелась знатная родословная. Не то чтобы это стало сюрпризом. Этот дух превосходства должен был откуда-то брать свое начало. По правде говоря, Пипу еще не доводилось встречать более странной пары. Женщина, казалось, была центром притяжения мужчины; он реагировал, хотя и неуловимо, на каждое ее движение. А я-то думал, что это у меня все плохо. Они были опасны, они были важны, и ситуация была щекотливой. Женщина поставила чашку на стол. Серас оживилась. — Хотите, налью вам еще? — Нет, спасибо, — ответила женщина ровным тоном. — Мисс Виктория и мистер Бернадотт, не так ли? Хочу выразить свою признательность за вашу доброту. Вы нам очень помогли. — Это было наше удовольствие! — сказала Серас. Пип с трудом сохранял невозмутимое выражение лица. Она улыбнулась. — Надеюсь, мой компаньон не доставил вам больших проблем. Вышеупомянутый компаньон хмыкнул. — Вообще-то… — начал было Пип. Серас пнула его ногой под столом. — Вовсе нет, мисс, гм… Ее очки блеснули. — Хеллсинг. Сэр Интеграл Фэйрбрук Уингейтс Хеллсинг. Они моргнули. — Сэр Хеллсинг? — воскликнули Пип и Серас одновременно. — Погодите, вы Сэр Хеллсинг? Хеллсинг? Черт, я должен был догадаться. Кем еще вы можете быть, — Пип повернулся к мужчине, которого вся эта ситуация изрядно развеселила. — Merde. Это значит… — Вы же рыцарь! Леди рыцарь! — воскликнула Серас, глядя на женщину с блеском в глазах. — Это так удивительно! Все эти истории были правдой! Рыцарь пришла… — ее вдруг осенило, и она повернулась к мужчине. — Чтобы спасти своего принца… — Принц, — простонал Пип. Они были по уши в дерьме. — А мы знамениты, — заметил принц. — Да, ну знаете, вы ведь безымянный… — Алукард, — сказала Интегра. — Его зовут Алукард. Нота абсолютной завершенности повлекла за собой мгновенную тишину. — Ладно… но если вы принц, а вы Сэр Хеллсинг, — начала Серас, наклонившись к ним, — то почему вы здесь? Что произошло? Казалось, что над ними обоими нависло темное облако. Серас пискнула. — Не то, чтобы это мое дело или что-то в этом роде! Ничего страшного, если вы не захотите нам ничего рассказывать. — Посмотрим, — сказала Интегра. Она откинулась на спинку стула, скрестив руки на груди и принявшись рассматривать мужчину и женщину, размышляя о том, что именно им можно рассказать и стоит ли вообще это делать. Они были невинны. Чем меньше они будут вовлечены в свое затруднительное положение, тем лучше. Именно тогда в комнату ворвалась адская гончая. Ее огромные размеры вызывали клаустрофобию. Интегра мгновенно выхватила пистолет. — Что в этом доме делает адская гончая? — Вот именно, — пробормотал Пип. — Он мой питомец, — сказал Алукард. — Он твой кто? С каких это пор? — Со вчерашнего дня, моя Интегра, — ответил Алукард с веселой улыбкой на лице. — Его зовут… Баскервиль. Интегра прищурилась. — Ты ведь только что это придумал. Алукард издал уклончивый звук. Адская гончая, отныне известная как Баскервиль, приблизилась — несмотря на то, что глядела прямо в дуло пистолета Интегры шестью алыми глазами — и остановилась рядом со стулом своего хозяина. — Рада, что теперь у него есть имя, — заявила Серас. — Потому что именно Баскервиль привел сюда принца. Интегра подняла бровь. — Это правда? — она медленно опустила пистолет и после непродолжительной паузы поманила к себе собаку. Огромный черный дьявольский зверь повиновался и сел перед рыцарем, виляя хвостом. Интегра опустила руку на его теплую голову. — Тогда я должна поблагодарить тебя, — мягко сказала она. — Хорошо, что он оказался рядом, а иначе я не знаю, что бы тогда произошло. Принц был в таком ужасном состоянии, что мы сомневались, что он выживет. Он так сильно истекал кровью. По правде говоря, можно назвать чудом, что он вообще дышал… — Тебе кто-нибудь говорил, — произнес Алукард опасным тоном, — что ты слишком много болтаешь? Серас покраснела и закрыла рот. — Эй, она просто рассказывала, как все было, — встал на ее защиту Пип. — Ты походил на труп, когда мы тебя нашли. — Я могу превратить тебя в труп, чтобы ты, наконец, умолк. — Ну вы слышали это? — Пип помахал сигаретой перед лицом Алукарда. — Тебя выдавало твое напыщенное поведение, но теперь у меня не осталось никаких сомнений — ты действительно принц. Беспощадный, тот, кого заперли в замке и у кого глаза краснее, чем румяна ma mère's. — Твоя мать что, была шлюхой, раз наносила столь красные румяна? — Почему ты… — Не могли бы вы двое прекратить, пожалуйста? — прошипела Серас. Но ее встревоженные глаза были устремлены на застывшую на месте Интегру. Ее лицо было бесстрастным, но Серас все же смогла разглядеть черты того, что, несомненно, являлось горем. Она была в этом уверена. Она успела познать горе. — Я едва ли был заперт, но даже если и был бы, будь уверен, я отыскал бы способ вырваться наружу, если бы это означало, что я смогу тебя выследить и выпотрошить твои ничтожные внутренности. — Очень лестно. Держу пари, твоя задница сейчас находится здесь потому, что тебя выгнали за твой приятный нрав. — Ну правда! Ребята, вам нужно… — А ну все заткнулись, — сказала Интегра. И все тут же умолкли. Интегра встала. — Если бы я хотела стать свидетельницей мужского позерства, то отправилась бы домой в казарму, — холодно сказала она. Она бросила на Алукарда свирепый взгляд, хоть он и не мог этого видеть — но мог почувствовать, если судить по его недовольной гримасе — а затем уставилась на француза. — Вы правы, мистер Бернадотт. Произошёл переворот. Королева Вильгельмина захватила трон после смерти короля, попыталась убить принца и на короткое время заперла меня в темнице. С тех пор королевство, почти на грани разорения, было захвачено различными тварями и в настоящее время вы являетесь единственными людьми, которые могут помочь разрешить всю эту неразбериху. Серас ахнула. Сигарета выпала изо рта Пипа. — Дерьмо. Так значит, я прав? — Как бы нам ни хотелось сейчас уйти и вернуть вам семейное счастье, мы не можем этого сделать, — Интегра выглядела покорной. — Я лишь прошу, чтобы вы позволили нам воспользоваться вашим гостеприимством еще некоторое время, — она перевела дыхание. — До заката. — До заката? — повторил Алукард. — Почему до заката? — И ты еще спрашиваешь? — Я знаю, на что ты намекаешь, — нетерпеливо сказал Алукард. — И все же ты предлагаешь остаться здесь до тех пор. Почему? Разве не ты говорила, что мы не должны терять времени понапрасну? Солнце утомляет меня, Интегра, но не калечит. И ты это знаешь. Я смогу совершить пустяковое путешествие по лесу. Главное, чтобы ты вела меня. — Даже если твоя грудь к нашему прибытию исцелится, то выходит, что я поведу слепого на поле боя, — проворчала Интегра. Пряди волос Алукарда, казалось, приподнялись вверх от столь явного раздражения. — Даже если я и слеп, ты ведь не думаешь, что батальон, уже наполовину уничтоженный Уолтером и тебе подобными, сможет выстоять против меня? Мои тени стали сильнее, Интегра, — он добавил вполголоса: — Они могут выследить наших врагов. Этого будет достаточно. Лицо Интегры помрачнело. — Но так ли это? — Я могу убить их. Я могу пролить их кровь и переломать им кости. Тебе нужно лишь привести меня туда. Интегра посмотрела на Алукарда пристальным взглядом. Хозяева этого домика, собака, все и вся были стерты с лица земли, кроме них двоих. В этот момент она была совершенно чуткой. Она чувствовала его разочарование из-за того, что он не мог ее увидеть. Она тоже испытывала это чувство, ведь она не могла увидеть его глаза, эти огненные круги, которые горели только для нее. И она поклялась, что зажжет их вновь. — Да, — сказала она, — но я ведь уже пообещала тебе, что ты увидишь их, не так ли? На этот раз он не собирался пропускать мимо ушей ее слова. — Что, — сказал Алукард, — ты планируешь? Интегра лишь поджала губы. — Эм… — подала голос Серас, предприняв смелую попытку спасти свою кухню от надвигающейся бури. — Думаю, вы оба устали. Может, вам стоит отдохнуть и, э-э, отложить этот разговор на потом? — Здравая мысль, — сказала Интегра, зашагав в сторону выхода. — Интегра, — прорычал Алукард. — О, ему нужно, эм, сменить повязку… — Я позабочусь об этом. Спасибо, мисс Виктория, — сказала Интегра. — Можете звать меня Серас, — сказала молодая женщина весело. — Бинты лежат в корзинке рядом с кроватью. — Очень хорошо, Серас, — ответила рыцарь, удаляясь. Алукард следовал за ней по пятам, темные миазмы обвивались вокруг его тела, а Баскервиль убрался с его пути и втиснулся между Серас и Пипом, который сидел неподвижно, словно статуя. Когда дверь в гостевую комнату закрылась, они смогли, наконец, вздохнуть с облегчением. Баскервиль заскулил. — Да, и я тоже, — согласился Пип. Серас бросила на него испепеляющий взгляд. — Тебе обязательно было устраивать весь этот цирк? — Le petit prince или же нет, но я говорю то, что думаю, — сказал он. Однако Пип все-таки взял со стола сигарету и принялся ее раскручивать, как делал это всегда, когда нервничал. — Они та еще гребаная парочка, Mignonette. Мы действительно собираемся это сделать? Серас задумчиво уставилась на дверь. — Они прекрасно смотрятся вместе, — заметила она, и ее муж поперхнулся. — Интересно, какова их история.

***

— Только не говори, что собираешься сделать что-то глупое, — сказал Алукард, как только за ними закрылась дверь. — Это твоя сильная сторона, Алукард, — парировала Интегра, подводя его к кровати и усаживая на матрас. — Как, по-видимому, и участие в детских ссорах. Неужели ты никогда не повзрослеешь? Он проигнорировал ее насмешку и схватил за руку. — Ты и сама не прочь принять сомнительное решение, моя Интегра. — Что ж, спасибо за вотум доверия, — сказала она саркастически. Она резко отстранилась и сняла пальто, повесив его вместе с саблей и схватив корзинку с бинтами. — Будто бы есть с чем сравнивать. — Так ты мне не скажешь? — его губы скривились. — Это станет моим наказанием? — Никакое это не наказание, но можешь интерпретировать это как душе угодно, — Интегра вцепилась в его рубашку. — А теперь, — прорычала она, — заткнись и дай мне спокойно поработать, — после этих слов она стянула с него рубашку и швырнула ее на пол. Атмосфера в маленькой комнатке переменилась. Когда он вновь заговорил, голос Алукарда был бархатистым, елейным. — Я тут вспомнил, что мое поклонение тебе было прервано солнцем, и, как говорится, споры — лучшая прелюдия, — он обвил обнаженной рукой талию Интегры и притянул ее к себе. — Мне закончить то, что я начал? Если бы она могла, то ударила бы его. — Ты ведь прекрасно знаешь, что я делаю это для того, чтобы залечить твою рану, невыносимый развратник, — прорычала Интегра. — Отпусти меня. Он прижался лицом к ее груди. — Не хочу. — Алукард… — Но отпущу, потому что хочу увидеть тебя, когда вернется зрение. Он вздохнул, и этот звук, холодный и глухой, отозвался в ее груди. Наконец Интегра положила руку ему на спину и нежно погладила. Алукард замурлыкал от ощущения ее загорелых пальцев, порхающих вверх и вниз, плавящих его белоснежную кожу не совсем целомудренно, но и не совсем чувственно. Рука на ее талии играла с кончиками ее прекрасных волос. — Что бы ты там ни задумала, — прошептал он ей, — остерегайся последствий. — В отличие от тебя, Алукард, — протянула Интегра, — я действительно просчитываю последствия. Он усмехнулся, и этот гораздо более приятный звук эхом отозвался в ее костях. — Это все, о чем я прошу. Он отпустил ее, и она села на стул, который подтащила к кровати. Было тихо, если не считать шороха снимаемой повязки. Окровавленная ткань запуталась у их ног. Интегра оглядела его. Ее безжалостный, инфантильный, невыносимый и прекрасный, прекрасный принц. Он, за исключением того случая со сломанным носом, произошедшим много лет назад, всегда был безупречен. Та же мраморная кожа, те же цвета заката глаза, всегда сияющие, всегда говорящие ей не волноваться. А теперь они были изранены. Повреждены. Она испугалась, что и в самом деле сделает какую-нибудь глупость, если продолжит смотреть, поэтому быстро развернула рулон марли и обернула вокруг его груди. — В какой-то момент я подумал, что умру от полученных ран. Ее руки дрогнули, пытаясь завязать узел. Ее голос был спокоен. — И почему же ты не умер? Алукард подождал, пока она закончит, затем опустил свои поднятые руки и нашел ее ладони. — У меня были самые восхитительные галлюцинации… о тебе. Тебе было тринадцать, ты носила голубое платьице и соломенную шляпку с лентами, и ты была ужасно красива. Ты помнишь? — Тот ужасный летний день, когда я чуть было не бросила тебя прямо посреди дороги из-за твоего постоянного нытья? Конечно помню. Алукард улыбнулся, но не засмеялся. Он погладил линии ее ладоней и продолжил: — Я вспоминаю это с величайшей нежностью, потому что, хоть я и обрек себя на абсолютное страдание, твой образ не покидал мои мысли. Тогда я понял, что даже находясь в самом низу мне нужно всего лишь ощутить твое присутствие, и тогда оно отведет меня на более высокую ступень. Его слова, как и всегда, лишили ее дара речи. Она не знала, обижаться или же поцеловать его за это. — Ты поддерживала меня, Интегра. Ты заставила меня остаться. Она решила поцеловать его. Они обменялись легчайшими поцелуями, ведь они были маленькими, уставшими душами. И наоборот, давление на ее руки усилилось. Он потянул ее вниз, на матрас. Ее распущенные волосы легли на их тела. В этот момент Интегра подумала, что, скорее всего, ожидала этого. Они прижались друг к другу как во сне, переплетя пальцы. Алукард опустил подбородок ей на макушку. — Мне нужно одолжить твои глаза, — тихо сказала она ему. Он покачал головой. — Отдыхай, моя Интегра. В конце концов, что бы ты там для меня ни приготовила, сейчас это вряд ли будет иметь значение, не так ли? Ее улыбка была печальной и болезненной одновременно. — Тушé. — Так что давай отдохнем, и даже если мы проснемся не на следующий день, а на следующую ночь, то много для кого она станет последней. Его рука все еще была завернута в красный шейный платок. Она прокомментировала бы его сентиментальность, если бы ее веки не опустились. Уже находясь на пороге сна, она вспомнила историю, которую рассказывала ему давным-давно. Принц был прекрасен. Он носил отвратительную маску, чтобы скрыть свое лицо… Но ведь это не та сказка, верно?

***

Одиннадцатилетняя Интегра только что вернулась из своей первой поездки в замок. Она поздоровалась с отцом и Уолтером, легко поужинала, а затем отправилась в библиотеку на третьем этаже. С одной из полок она взяла старую книгу в кожаном переплете. Дневник Абрахама Ван Хельсинга. Она пролистала страницы, пока не нашла заметку. …Красноглазый зверь. За неимением своего он охотится за теплом живых. Его тело избежало разложения благодаря лишь позаимствованной крови, а свое проклятье он передает острыми, как бритва, зубами. Я не знаю, каково его происхождение. Произошел ли он от несчастной души, которая возненавидела себя настолько сильно, что охотно склонилась вниз и сделала первый глоток крови… Они зовут его вампиром.