Белоснежка

Кровь — валюта души. Средство, с помощью которого торгуются жизнями.

***

Алукард никому об этом не рассказывал. В тот день он испытал сильное искушение попробовать ее кровь. Лишь немножечко, совсем чуть-чуть. Всего лишь каплю этого, несомненно, самого изысканного в мире нектара. Эта блестящая красная полоска на ее прекрасной коже, собирающаяся в бусинку на ее челюсти. Она была на расстоянии вытянутой руки. Он мог бы смахнуть ее пальцем. Он мог бы засунуть ее себе в рот. Он мог бы насладиться ею. Конечно, ему была ненавистна мысль о том, что Интегре причинили вред. Тысячу раз он мысленно пырнул виновного и так и не простил дворецкому его вмешательства. Но он любил и восхищался видом ее крови. Однако разум все же сумел взять верх над его низменными инстинктами, как бы редко это ни происходило. Поэтому он повел себя как джентльмен и вытер этот красивый цвет шейным платком, который тщательно выстирал и выгладил накануне вечером. И для него это что-то да значило, ведь этот кусок ткани, по совпадению красный, впитал в себя их кровь. — Знал ли ты, — сказала однажды Интегра, — что на Востоке верят в красную нить судьбы? — Красная нить судьбы? Просвети меня. — Говорят, что человек рождается с одним концом красной нити, обвязанной вокруг его мизинца, — она подняла вверх палец. — И что если ты последуешь за ней, то она неизбежно приведет тебя к другому концу, который будет обвязан вокруг того же пальца твоей предначертанной судьбой половинки. — Предначертанной судьбой, — задумчиво произнес Алукард. Он поднял вверх мизинец и обвил им ее палец. — И ты веришь в эту волшебную сватовскую нить, моя Интегра? — Я мало что знаю о нитях, — ответила она со всей серьезностью, — но учитывая все то количество крови между нами, я бы сказала, что красная часть определенно есть. А он все смеялся и смеялся, потому что она была совершенно права. Он был несправедлив, не так ли? Когда обвинил Интегру в том, что она предрешила их судьбу. Ведь во всем этом есть и его доля вины. Если бы он захотел, то мог бы отречься от этого имени, как и от всего остального. Он мог бы отречься от нее. Это было бы очень просто. Но нет. Он желал этого. Желал красную нить, которой она обвила не только его палец, но и его душу. Его ненасытную пустоту дразнили проблеском удовлетворения, которое он жадно накапливал. И она, конечно же, напомнит ему, что она не вещь, которую можно накапливать. В конце концов, он был коварным ублюдком. Алукард не давал пустых обещаний, когда предлагал ей уйти. Он ни в чем не мог отказать ей, даже в своей смерти. Но все же в глубине души он был эгоистичным существом. Он знал, что она принадлежит ему, как и он ей, и именно поэтому он пал к ее ногам. И она могла видеть его насквозь. Иногда он думал, что было бы гораздо проще, если бы они сказали друг другу «я люблю тебя», как нормальные люди. Да кого он обманывает? Они не были нормальными людьми, и любовь казалась им ужасно приземленным словом. Оно было сметено волнами разлившегося между ними багрового океана, где их утонченные пальцы были крючками, цепляющимися друг за друга при помощи запятнанных красных линий. — Если такая нить и существует, то зная тебя, она будет запутанным кубком, — сказала Интегра. — Несомненно, — согласился Алукард, — но ты все равно его распутаешь. Она пристально посмотрела на него своим кристально чистым взглядом. — Я не уверена, что смогу или даже захочу. — Тем не менее, ты все равно меня отыщешь. — Я ведь сейчас здесь, не так ли? — подчеркнула она. — Да, — сказал он, не сводя с нее глаз и склонившись над ее рукой. — И я тебе бесконечно благодарен, — он запечатлел поцелуй на ее коже. Интегра, — пела его кровь. — Интегра, Интегра, Интегра. Она пошевелилась, словно бы услышала зов во сне. Он крепче сжал ее в своих объятиях. Прижавшись к ней, он собственнически обнял ее. Никто, кроме него, не знал, насколько хрупкой она была под всеми этими слоями одежды, насколько хрупкой и в то же время крепкой была ее фигура. Противоречие, которое делало ее силу еще более восхитительной. Любовь была войной, и когда до нее доходило дело, он вооружался лучше нее, но она была более своенравной, что всегда притягивало его к ней, побуждало его капитулировать. Что он и сделает следующей ночью. — Да будет так, если твоим средством окажутся зерна граната, моя Интегра. Он возьмет все двенадцать.

***

Было уже за полдень, когда Интегра проснулась. После сна она чувствовала себя гораздо более отдохнувшей, чем когда-либо прежде. Возможно, — неохотно подумала она, — это как-то связано с присутствием Алукарда. Она фыркнула. Как иронично. Он был причиной ее проблем и в то же время их решением. В данный момент этот олух не может быть чем-то одним. Она приоткрыла один глаз и обнаружила, что ее взгляду мешает его твердая грудь. Она начала извиваться в тисках его рук и не удивилась, когда он обнял ее еще крепче. — Интегра… — Тсс, мой принц, — успокоила его Интегра. — Спи. Он издал раздраженный тихий стон, но она была терпелива. Его руки неохотно разжимались, сантиметр за сантиметром; она выскользнула из его рук и села на кровати. Ее очки были сняты. Он аккуратно сложил их на столике позади нее. Она нацепила их на нос, моргнула, оглядываясь по сторонам, а затем повернулась и позволила себе несколько минут понаблюдать за спящим принцем. Алукарду определенно нравилось смотреть, как она спит, и она давно смирилась с этим фактом. Он сказал, что это все из-за того, что черты ее лица во сне смягчаются, поскольку остальное время они почти всегда довольно грубые. — Когда мы были детьми, ты чувствовала себя спокойно рядом со мной, — сказал он. — Ты больше не такая, не совсем, — доставал он ее этим фактом. Его красные глаза дьявольски сверкали. — Неужели я вызываю у тебя такое волнение, Интегра? Твое сердце бешено бьется, когда я рядом? Она умела играть в эти игры. Она знала, как стереть эту ухмылку с его лица. Все, что для этого требовалось, так это шагнуть в его тень, бросить на него пронзительный взгляд и обвести пальцем изгиб его рта. Эффект был мгновенным. Его глаза потемнели, а губы приоткрылись. Кончик его языка высунулся и лизнул ее палец, когда тот остановился на изгибе его губ. И когда ее палец скользнул к его нижней губе, он взял его в рот, посасывая. Ей даже не пришлось ничего говорить. — Похоже, — беспечно сказала она, — я не единственная, кто испытывает волнение. — Ты и так об этом знаешь, — пробормотал он, все еще восторженно покусывая ее палец. — Ты знаешь обо мне все, что только можно. — Так и есть, — сказала Интегра здесь и сейчас, в домике посреди леса, вырываясь из своих раздумий. — И иногда я сожалею об этом. Единственным недостатком поддразниваний Алукарда было то, что в конечном счете она, верная его словам, заканчивала с бешено колотящимся сердцем, что ставило под сомнение ее точку зрения. Она ничего не могла с собой поделать. То, как он смотрел на нее — глаза прикрыты, рот прильнул к ее плоти с такой непристойностью — все это так грешно. Тогда она добилась триумфа, просто заменив его самоуверенную ухмылку чем-то кривоватым и честным. Она хотела его красоты, но и уродства под ней тоже. Он отпустил ее с поцелуем, и она позволила ему прижать ухо к своему сердцу. — Сердце моей Интегры, — пробормотал он. — Как оно трепещет. Здесь и сейчас, в домике посреди леса, Интегра посмотрела на Алукарда и положила руку ему на сердце. Она едва чувствовала, как оно бьется. Если оно полностью остановится, то тогда… Она решительно отмахнулась от этой мысли. — Я умер, а затем вернулся к жизни. — Или это смерть, имитирующая жизнь? — спросила она. Она просто ненавидела свои мысли. Интегра провела рукой по волосам. Ее глаза уловили красный цвет. Шейный платок, надежно обернутый вокруг его ладони. Красный лоскут ткани, который раньше был совершенно обыкновенным, но теперь каким-то образом стал совершенно необыкновенным, словно он представлял собой табличку, на которой они записали свои клятвы. Шейный платок. Вставая, она развязала его и забрала с собой. На лбу Алукарда появилась складка, которую она тут же разгладила. — Что тебе снится, глупый ты человек? Он наклонил голову в ответ на ее прикосновение и выдохнул лишь одно слово. Она улыбнулась, бросив на него долгий взгляд, а затем вышла из комнаты. В доме было пусто. Часы над камином показывали половину третьего. На кухне стоял таз с водой, который она использовала, чтобы привести себя в порядок. Ей очень хотелось закурить. Она вышла на улицу и, прищурившись, взглянула на безоблачное небо, такое раздражающе яркое. Снег хрустел под ее сапогами, когда она зашла за домик. Чей-то голос фальшиво напевал мелодию. — Черный — это цвет волос моей истинной любви… ее губы похожи на прекрасные розы… — Я думала, у вашего мужа каштановые волосы, — заметила Интегра. Серас Виктория пискнула и чуть было не сдернула простыню, которую вешала на бельевую веревку. Она напомнила Интегре пугливого котенка, который быстро оправляется от испуга и продолжает смотреть на причину своего страха большими совиными глазами, прямо как сейчас. — Сэр Интеграл! — Я хотела бы попросить сигарету у мистера Бернадотта, — это, конечно же, не сигара, но сойдет. — О, думаю, что у меня отыщется… — Серас порылась в кармане передника. — Да, вот, держите, — она протянула Интегре сигарету, наблюдая за тем, как та закуривает, делая глубокую затяжку. Воцарилась тишина. — Вам не холодно? — Серас указала на отсутствие у Интегры пальто. — Нет. — Я, гм, обычно конфискую у Пипа сигареты до окончания ужина, — продолжила Серас, храбро пытаясь завязать разговор. — Видите ли, я никогда по-настоящему не понимала, почему люди хотят их курить. — Чтобы снять стресс, — ответила Интегра. Как и ожидалось, сигареты были дешевой марки, худшим табаком, который она когда-либо пробовала. И все же дым сигареты продолжал подниматься вверх спиралью, принося ей покой. — Это большой стресс, быть рыцарем? — с неподдельным интересом спросила Серас. Интегра прислонилась к стене домика. — Вполне, — она чувствовала себя нехарактерно непринужденно. Сколько времени прошло с тех пор, как она была наедине с другой женщиной? Сколько нового произошло в этот день. Возможно, именно поэтому ее следующие слова легко сорвались с языка. — По большей части причиной стресса является сам Алукард. — Алукард — так вы называете Его Высочество, — Серас закончила развешивать белье. Она была маленьким любопытным созданием. Леди-рыцарь полностью ее очаровала. — Я впервые его слышу. Ну знаете, просто его имя, оно не упоминается в рассказах. Интегра мрачно выдохнула. — И что же тогда в них упоминается? — Нууу… — нерешительно протянула Серас. — Не знаю, стоит ли мне вам их пересказывать, Сэр. Они не очень-то веселые. Пепел полетел на заснеженную землю. — Правдивые истории редко бывают веселыми. Серас краем глаза взглянула на женщину, стоящую в тени их дома, и снова заметила на ее лице маску безразличия, скрывавшую горе. Она подошла и встала рядом с Интегрой. — Давным-давно, — неожиданно для себя произнесла она. — Давным-давно королева пожелала ребенка, который был бы белым, как снег, красным, как кровь, и черным, как эбеновое дерево. И родился принц. Он был очень красив. У него была белоснежная кожа и эбеново-черные волосы. Но не губы его были кроваво-красными, и даже не щеки, а его глаза. Интегра закрыла свои. — И что же дальше? — Королева умерла, и король женился вновь. Новая королева боялась принца. Она… ну, — Серас замялась, — трудно сказать, что она сделала. Простые люди вроде нас не могут знать в подробностях о том, что творится в замке. Но, должно быть, было там… ужасно. — Люди бывают жестоки, — сказала Интегра. Солнечный свет просачивался сквозь ее сомкнутые веки. — И зачастую они не понимают, что те, кого однажды укусили, укусят в ответ еще сильнее. В этот момент на лице Серас мелькнуло странное выражение, которого она не заметила. — Верно. — Я закончу ваш рассказ, — рыцарь провела пальцами по карману бриджей, куда положила шейный платок. — Королева оказалась малодушной. Она приказала своим людям попытаться убить принца и… — Я умер. — …провалилась. Принц разбил розарий. По мере того, как росли его розы, рос и он сам. Он ждал… — Тебя, моя Интегра. — …того дня, когда станет королем. И вот однажды он решил побыть идиотом и ослепнуть, — торопливо закончила Интегра. Она резко распахнула глаза. — Вот и вся правда и, как вы сказали ранее, она не очень-то веселая. Она оттолкнулась от стены, бросила окурок и побрела в сторону леса. — Спасибо, что составили мне компанию, Серас. — А? — Серас недоуменно моргнула. Затем поспешно выпалила: — Погодите! Куда вы… — Я собираюсь прогуляться. — Но вы забыли про часть… — она запнулась, — о леди-рыцаре… Интегра остановилась. — …которая любит принца! Она медленно повернулась к молодой женщине с озорной улыбкой на лице. — Разве люди так говорят? Вы, должно быть, приукрашиваете. Они не стали бы называть это таким идеалистическим термином. Серас порозовела. — Н-ну, возможно, они сказали, что вы якшаетесь с ним, но… Интегра засмеялась. — Все эти слухи живут своей собственной жизнью, они сами словно бы монстры, — ее глаза превратились в бледно-голубые полумесяцы. — И все же вы нашли в них немного романтики. Серас смущенно почесала затылок. — Пип называет меня мечтательницей. — В этом вся ma chère, — сказал француз, выходя из-за угла. Он искал свою жену, не рассчитывая застать ее в компании их устрашающей гостьи. — Вот ты где, mon rêveur, и Жанна д’Арк с тобой. Интегра подняла бровь. — Даже не знаю, должна ли я быть польщена или оскорблена сравнением с Орлеанской девой. — Это комплимент, поверьте мне, — сказал Пип, выдержав равнодушный взгляд женщины. — Итак, две милые дамы скрылись за домом. Это может означать только две вещи. Либо они несут чушь о своих мужчинах, либо, — он нахально ухмыльнулся, — у них сафическая любовь. Ma chère, ты заставляешь меня ревновать. Уже обе брови Интегры взлетели вверх, а Серас покраснела еще сильнее. — Пип! — Разве Mignonette случайно не упоминала, как она вами восхищается? Брови Интегры взлетели еще выше. Серас теперь напоминала помидор. — Пип! Ну правда! — Что? Я ведь не… ау! Черт возьми, женщина, только не по носу… Покачав головой и фыркнув, Интегра оставила парочку наедине со своими любовными играми и вошла в лес, который в это время дня, свободный от потусторонних существ, казался таким мирным. Солнце клонилось к закату. Голые ветви отбрасывали на снег лабиринт теней. Воздух был холодным и просачивался сквозь рубашку, но холод уже давно ее не беспокоил. Леди-рыцарь напевала песню Серас, думая о красных, красных глазах. Черный — это цвет волос моей истинной любви. Его глаза похожи на прекрасные розы…

***

Королева пресмыкалась перед ним. — Есть ведь что-то, чего вы желаете. Я могу дать вам это! Назовите свою цену! Уолтер К. Долнез, слуга семьи Хеллсинг, бросил на женщину сердитый взгляд. Слезы и сопли превратили ее лицо в страшный кошмар художника. Он фыркнул. Ближе к рассвету большинство чудовищ забралось в свои норы, но не раньше, чем им отрубили одну или две конечности. Возможностей для массового истребления было немного, и он убил столько, сколько позволили его старые суставы. Оппозиционеров окружили и бросили в темницу. Сейчас, после событий ночи, он взял на себя обязанность допросить королеву Вильгельмину и вытеснить ее из покоев, откуда она категорически отказывалась выходить. — Уверяю вас, мадам, вы не можете предложить мне ничего такого, что могло бы изменить мое мнение. — А что насчет молодости? — спросила королева нетерпеливо. — Я могу приготовить зелье, которое вернет вам молодость. Вы хотели бы этого, не так ли? — ее голос стал застенчивым. — Я слышала, каким лихим вы были в молодости, мистер Долнез. Разве вам не хотелось бы вернуться в те добрые старые времена? — Мадам, — спокойно начал Уолтер, — даже если бы у вас хватило ума сварить подобное зелье, и даже если бы такое зелье действительно существовало, это ничего бы не изменило. Вы растеряли все свои козыри, когда много лет назад сговорились с Ричардом убить моего господина. По сути дела, — его спокойная внешность поблекла, уступив место чистому презрению. — Беседа с вами на подобную тему грозит разжечь мою давно забытую любовь к ругательствам. Так что заткнитесь и скажите спасибо, что я приказал заставить вас корчиться на полу, а не отрубить вам голову. Королева затряслась от страха и ярости. — Эта ваша нахальная хозяйка давно заблудилась в лесу, разыскивая мертвеца! — Принц не мертв. — Мертв! Он мертв! Уолтер пожал плечами. — Даже если и мертв, то сомневаюсь, что это надолго. Когда до нее дошел смысл его слов, королева бросила на мужчину пристальный взгляд. — Так значит вы знаете, кто он такой! — взвизгнула она. — Тогда почему вы оставили его в живых? Вы же охотники! Вы должны были убить его! Уолтер вздохнул. Он и сам не раз задавался этим вопросом. Возможно, с возрастом он стал мягче. Несколько десятилетий назад он пресек бы чудовищный потенциал еще в зародыше. Но он уже успел полюбить принца. Алукард был хитрым маленьким засранцем, который хвастал перед Уолтером привязанностью Интегры и раздражался, когда дворецкий ставил под сомнение их отношения. То, что он стал неотъемлемой частью жизни Интегры, заставило некую часть Уолтера увянуть. Он был уверен, что призрак какого-нибудь предка Хеллсингов надерет ему задницу за такую небрежность. И все же кроме Алукарда во всей Вселенной не нашлось никого, кому он мог бы доверить Интегру. Он был монстром, но монстром преданным. Вне всяких сомнений. Ведь в конце концов, несмотря на все свое бесстыдство, Алукард относился к Интегре с таким благоговением, которое наблюдалось лишь в языческих монастырях. Он испытывает ее пределы. Он переступает черту. Она говорит ему вести себя прилично. И он ее слушается. — Монстров можно приручить, а если кто и может приручить короля монстров, так это моя госпожа, — сказал Уолтер. — А теперь, пожалуйста, встаньте. Я бы предпочел не тащить вас в темницу, — он размял запястья. — Я ненавижу беспорядки. — Твоя распутная хозяйка последует за принцем прямо в ад! — закричала королева. Уолтер покраснел и в гневе упустил одну деталь. Рука королевы медленно потянулась за спину. Он заметил это лишь тогда, когда было уже слишком поздно. Она швырнула в него мешочек, и тот взорвался прямо возле его лица. Уолтер прижал руку ко рту, но уже успел сделать вдох. Это был какой-то снотворный порошок. Его ноги подкосились. В голове у него вертелись многочисленные проклятья. Твою мать, он слишком стар для всего этого. Королева шатко поднялась на ноги. — А теперь засыпай, старик. Последнее, что увидел Уолтер, так это острый носок королевской туфли, бьющий его по ребрам. Тогда-то он и подумал: «Как только все это закончится, то точно уйду на покой».

***

Когда она вернулась, небо было оранжевым. Внутри готовился ужин, и из трубы валил дым. Баскервиля прогнали; его массивная лапа скребла дверь. Когда она шагнула вперед, он остановился и подскочил к ней. Интегра снисходительно погладила его. — Ты ведь на самом деле всего лишь большая собака, не так ли? Баскервиль, чья пасть доходила ей до груди, гавкнул. Затем, заслышав приближающиеся к ним шаги, отступил. Интегре даже не нужно было оборачиваться, чтобы узнать, кто именно это был. Ее пальто оказалось накинутым ей на плечи, а длинные руки обвились вокруг ее талии. — Когда я проснулся, тебя здесь не было. Она наклонилась к нему. — Я решила прогуляться. Меня не было… сколько, минут сорок? — Оставила меня одного в обществе этих некомпетентных и любознательных простаков, которых мы имеем несчастье называть своими хозяевами, — Алукард опустил подбородок ей на плечо и провел носом по волосам. — И ты уже покурила, — он сказал это еще более несчастным тоном. — И сигарета была некачественной. Теперь ты пахнешь, как тот противный француз. Интегра лишь закатила глаза. — Неужели ты не можешь бросить курить? — Алукард зарылся лицом ей в шею. Для того, кто сетовал на ее аромат, он был чересчур приставуч. — Я могу предложить тебе альтернативную зависимость, если ты так в ней нуждаешься, — его дыхание касалось ее затылка. — Кое-что гораздо более конструктивное и веселое. Интегра ухмыльнулась и слегка сжала его руки. — Если я не смогу сделать это публично, то нет. — Кто сказал, что мы не можем сделать это публично? Она пихнула его локтем в живот. — Ты абсолютно испорчен. Он хрипло рассмеялся. Какое-то время Алукард просто держал ее в своих объятиях, стоя под сияющими небесами. Он не мог оценить их палитру, но по углу падающих на него солнечных лучей понял, что настал золотой час. Ему оставалось лишь воображать, насколько она сейчас великолепно выглядит, как сияет ее кожа и позолоченные волосы. — Ты права, — неожиданно сказал он. — Как бы захватывающе это ни было, мы никогда этого не сделаем. Я не позволю ни одной живой душе даже мельком увидеть тебя во всем твоем величии. Это зрелище предназначено только для моих глаз. Интегра подняла руку, чтобы погладить его по лицу. — Именно. Он наклонился навстречу ее прикосновению, отвечая взаимностью на ее немногословное проявление собственничества. Он был наркоманом, еще большим наркоманом, чем она сама — он не представлял себе жизни без нее. — Наркоманов высмеивают за то, что они потеряли контроль, — сказал Алукард, — но я думаю, что они приобрели другой вид контроля — экстремальный, вращающийся вокруг непреодолимой уверенности в том, что хотя бы одна вещь в их жизни гарантирует спасение. Интегра извивалась в его руках. На нем была чистая рубашка, позаимствованная у Бернадотта, с закатанными рукавами. Он наклонил голову. — Час близок, моя Интегра? Она медленно приподнялась и прижалась лбом к его лбу. Она вздохнула. — Похоже, мистер Бернадотт любит дешевые сигареты, — сказала Интегра, сбивая Алукарда с толку. С какой стати ей сейчас говорить об этом французе? В такой-то момент? — И прозвища, — продолжила она, словно бы это была самая логичная тема для разговора, в то время как ее губы были всего в нескольких миллиметрах от его губ. — Он сравнил меня с Орлеанской девой. — Вполне уместно, если не принимать во внимание ее прискорбную кончину, — согласился Алукард. — И что же? Он тебя обидел? — можно ли ему убить его? Это было бы весьма занимательно. — Это навеяло воспоминания, — Интегра устремила на него взгляд, который он не мог увидеть. — В конце концов, ты склонен канонизировать меня, — она отстранилась. Он не хотел ее отпускать. — Но, Алукард, я ведь не гребаная святая. — Я никогда не просил тебя быть гребаной святой, — его губы изогнулись в улыбке. — Хотя это было бы интересное сочетание. Интегра не ответила, и он заволновался. Она вытащила из кармана шейный платок, в котором было что-то завернуто. Когда она развернула ткань и положила предмет на ладонь, он засверкал алым светом; Алукард сморщил нос. Она подняла предмет в воздух. — Ты ведь знаешь, что это такое. Алукард зашипел. Ее серебряный крестик. Интегра сжала ладонь. Ее локоны развевались на ветру, сужаясь в косу. — Я не могу быть гребаной святой, — прошептала она. — Святые не эгоистичны. Если бы я была одной из них, то сделала бы нечто большее, чем просто окунула этот крестик в Дарджилинг во время нашей первой встречи. Когда я заподозрила, что ты вампир.

***

— Свет мой зеркальце, скажи, что мне делать. Руки королевы Вильгельмины дрожали, когда та сжимала зеркало. Она связала Уолтера и заперла его в боковой комнате, а своих людей выпустила из темницы. — Завтра утром я казню этих предателей. Но сначала хочу избавиться от вредителей, которые появляются по ночам. Ты говорил, что это побочный эффект его отсутствия. Так скажи мне, что делать. — Об этом можете не беспокоиться, — сказало зеркало.

***

— Что она сказала? Дверь домика была приоткрыта. За дверью притаились подслушивающие Пип и Серас. Они собирались пригласить Сэра Хеллсинг и принца на ужин, но их отвлекло упоминание Интегры о Пипе, а затем и столь странный поворот разговора. — Вампир? Она сказала «вампир»? Серас пробормотала в ответ: — Ну, это объясняет те тени. И исцеление. И волосы. — И гребаную адскую гончую, — простонал Пип. — Мы в глубокой заднице.

***

Дарджилинг. Вечно этот Дарджилинг. Алукард не был удивлен ее откровенным признанием. На самом деле, его это даже развеселило. — И что, это должно было оказать какой-то эффект? — спросил он. Он был очарован образом юной Интегры, несущей дребезжащий поднос в его библиотеку, в то время как ее хорошенькая маленькая головка была занята размышлениями над тем, какой эффект возымеет чай, смешанный с благословенным серебряным крестиком. Он не замечал этого раньше. Какой проницательной она была даже тогда. — Либо это, либо засунуть его тебе в нос, — невозмутимо ответила она. Алукард усмехнулся при воспоминании. — Ты действительно полна сюрпризов. А я уже было решил, что после почти десяти лет ухаживаний между нами не осталось никаких секретов. — Десять лет? Черт, а я-то думал, что это у меня все плохо, раз уж я гонялся за тобой целых полгода. — Пип, потише! Они демонстративно проигнорировали пару, подслушивающую за дверью. — Значит, в твою душу тогда закрались сомнения. Конечно же да. Ты ведь Хеллсинг. Вундеркинд из длинной череды охотников. И не то, чтобы я скрывал от тебя какой-либо аспект своей натуры. Я полностью перед тобой открыт, — его улыбка была кривоватой. — Моя плоть, мои кости, моя душа. Ах, но, возможно, для тебя это не новость, — он облизнул губы. — И раз уж сегодня ночь откровений, то должен признаться, что всегда страстно желал твоей крови. Интегра не выглядела удивленной. Она выглядела задумчивой. — Теперь вопрос в том, — почти неслышно произнес Алукард, — имеет ли это значение? Интегра изучала серебряный крестик. — Имеет ли, моя Интегра? Кончик крестика был заточен несколько лет назад для практического применения. Обычно она прикалывала его к шейному платку, а если и нет, то прятала в карман. Где бы он ни находился, он давил на нее тяжким грузом. Она прислушалась к той части своей души, которая сказала ей в тот день: «Беги, беги и не оглядывайся, он чудовище, разве ты не видишь? Интегра, тебе не следовало приносить ему чай. Ты должна была разрушить его ожидания. Тебе не следовало возвращаться в ту комнату». И все же она была Интеграл Хеллсинг. Она никогда не убегала. — Нет. Все остается по-прежнему. Она сама устанавливала правила. Она держала розу. Она держала кол. Небо потемнело. Взошла луна, полная и кровавая. Странные вещи происходят под такой луной. Они стояли как параллели, как совершенно равные и в то же время абсолютные противоположности. — В тот день в саду я рассказала тебе историю принца Ланьлина, помнишь? — Прекрасный принц в отвратительной маске, — Алукард опустил голову. Его улыбка, спрятанная за завесой волос, была самой пустой из всех, что когда-либо появлялась на его лице. — Ты моя жена, которая плюнет кровью на маску, чтобы пробудить меня от безумия? Или же моя императрица, что отравит меня? Серебро сверкнуло в воздухе. — Обе. Она вонзила крестик себе в шею.

***

— Скоро всему этому придет конец, — сказало зеркало. — Рыцарь предложит принцу фрукт. Яблоко или гранат, не важно. Важно то, что он его примет. Королева недоуменно заморгала. — Чего? — Вы впали в замешательство, meine Königin? Разве вы не хотели, чтобы эти существа были вновь изгнаны? Они не приближались сюда в первую очередь из-за принца. Таким образом, решение заключается в том, чтобы вернуть принца обратно. — Но… но… — начала задыхаться королева. — Ты ведь говорил, что… Зеркало не было доброкачественным.

***

Поднялась суматоха. Серас громко ахнула и попыталась выскочить наружу, чтобы остановить Интегру. В то же самое время Пип выругался и попытался распахнуть дверь. Они столкнулись друг с другом и рухнули в снег, превратившись в неуклюжий клубок конечностей. Рыцарь и принц не обратили на них никакого внимания. Алукард почувствовал запах крови, прежде чем понял, что она сделала. Он чувствовал себя в равной степени злым, опустошенным, печальным, возбужденным и жаждущим, словно он распался на тысячу, миллион частей, которым понадобятся десятилетия, чтобы собраться вновь. В его темном мире ее кровь была ярким красным маяком, направляющим его чувства. Он подался вперед. Возможно, он помял ей рукава, когда вцепился в них, чтобы… Что? Встряхнуть ее? Накричать на нее? Он не знал. Лишь по ощущению холода в ногах понял, что стоит перед ней на коленях. — Моя Интегра, — оказывается, из его искалеченных глаз все еще могут течь слезы. Или это кровь увлажнила его щеки? — Моя неотъемлемая часть, моя половинка. Интегра тоже опустилась на колени, ее голубые глаза блестели, а губы дрожали. Боль совсем не ощущалась. Она скорбела по нему. По ним. — Ну вот и все. Она обхватила его лицо ладонями и позволила крови пролиться между своими пальцами. — Я умер однажды, — вздохнул он, и вздох этот напоминал всхлип ребенка, встретившего свою смерть одним зимним днем. — И подозреваю, что если бы в тот день я поддался своим низменным инстинктам, то не смог бы зайти так далеко, чтобы встретиться с тобой, — он накрыл ее ладони своими. — Держать тебя в своих руках, — он поцеловал ее ладони. — Любить тебя. Любовь, такое обыденное слово. И несмотря на то, что любовь эта была испорченной, жалкой и жадной, это все же была любовь. Они вместе истекали кровью. Пальто соскользнуло с ее плеч. Ее рана была достаточно глубокой, и кровь текла по ее ключице и изгибу груди, окрашивая рубашку в темно-красный цвет. — Пей. — Я никогда, — прошептал Алукард, такой уязвимый, такой искренний, — я никогда не делал этого раньше. Что, если я сделаю тебе больно? Что, если я… — Не сделаешь, — сказала Интегра. — Ведь ты любишь меня.

***

— Ты ведь говорил, что он мертв! — Я никогда не лгал вам, — хихикнуло зеркало. — Когда смерть изо всех сил подражает жизни, вы либо вежливо называете его живым, либо честно называете его мертвым.

***

При первом же глотке он ощутил вкус рая. Ее кровь была такой же сладкой, как и во сне, и он хотел все больше и больше. Он сделал второй глоток, третий, а затем… Как странно. Он может видеть. Его глаза были красивого красного цвета. Но, возможно, не такого красного, как его слезы.