Белоснежка

Вопрос в том, осушит ли он ее? Нет, — тут же отбросила она эту мысль. — Когда я скажу ему остановиться, он остановится. Тогда возникает вопрос, подумала она, в какой степени ее кровь повлияет на него? Она долго над этим размышляла. Она шла по лесу, погруженная в свои мысли. Она положила руку на рукоять сабли, которую захватила с собой, проигнорировав пальто. Она, охотница, никогда не остается безоружной. И именно потому, что она, Интеграл Фэйрбрук Уингейтс Хеллсинг, была охотницей, она знала монстров гораздо лучше, чем они себя сами. После того как Алукард рассказал ей о судьбе, которую встретил одиноким зимним днем, он оставил ее, шестнадцатилетнюю, глубоко погруженную в тревожные мысли. — Только не засиживайся из-за меня допоздна, — сказал он, поцеловав ее еще раз. Он снова прикоснулся к ней. Они были очень приятными, эти поцелуи, эти прикосновения, и она знала, что легко может пристраститься к ним, если не будет осторожна. — Тебе нужно отдохнуть, моя Интегра. Я оставляю тебя наслаждаться чудесными снами. Возможно, хоть там мне предоставится возможность стать более внимательным любовником. Заметив его злобную усмешку, она сказала: — Иди, а иначе я и в самом деле выкину тебя в окно. К его чести, на этот раз его смех был тихим. Однако в ту ночь Интегра так и не смогла выяснить, был ли Алукард более внимательным любовником во сне. Она не ложилась спать до самого синего часа, в зловещем свете которого оплакивала принца. Оплакивала ребенка, который умер в тот день. Она ненавидела королеву больше, чем кого-либо, даже больше, чем Ричарда. Она хотела увидеть, как сгорит королевство. Утром, заметно успокоившись, но с темными кругами под глазами, она спустилась к завтраку. Уолтер был поражен ее внешним видом. — Вы не спали всю ночь, верно? Интегра хмыкнула и села за стол. Она уставилась на тарелку с едой. В голове у Уолтера зазвенели тревожные колокольчики. — Уолтер, — вдруг сказала она. — Миледи. — Давай обсудим гипотетическую ситуацию. Уолтер, который пока еще не впал в маразм, тут же сообразил, что речь пойдет об Алукарде, этом маленьком засранце. Юный рыцарь сидела на стуле совершенно прямо; выражение ее лица было серьезным. — Рассмотрим человека, рожденного со странными особенностями. Красные глаза, холодная кожа, отвращение к солнечному свету и серебру. Он способен регенерировать с поразительной скоростью. До такой степени, что он или она, кажется, бросает вызов смерти, — она сделала паузу. — Такого человека мои предки назвали бы… — Вампиром, миледи. — Вампиром, — повторила Интегра. Уолтеру казалось, что это всегда был довольно броский большой слон, которого Интегра, несмотря на всю свою рациональность, предпочитала избегать. Она слишком любила Алукарда. — Но он не нежить, — Интегра, сама того не сознавая, вернулась к единственному числу. — Он живет и дышит, и он вырос вместе со мной, — подобно лебедю, она являла собой воплощение покоя, но под столом впивалась ногтями в кожу. — Он не пьет кровь. — У вампиров жизнь приостановлена, миледи, — сказал старый охотник. — Вы ведь знаете, что они вымерли еще до моего рождения и уже успели превратиться в миф, но если бы они вновь объявились, то этот их аспект никуда бы не делся. В их существовании кровь является ключом. Кровь — это валюта души, средство, с помощью которого торгуют жизнями. Когда вампир полностью осушает свою жертву, он получает ее жизнь и душу. И к удлиняемой насильственным образом тропе, по которой он бродит, укладываются дополнительные ступени. Интегра слушала, хотя уже успела почерпнуть все это из дневника Абрахама Ван Хельсинга. — Если начать во всем этом разбираться, то в данной ситуации с… нашим гипотетическим другом напрашивается вопрос. Что произойдет, когда он наконец выпьет человеческую кровь? Она серьезно пошатнет его состояние? Отнимет ли она его человечность раз и навсегда? Если его вампиризм еще не проявился полностью, то что тогда подтолкнет его к окончательному падению? Ее ногти еще глубже впились в ладони. — Я должна… Я прослежу, чтобы… Уолтер положил руку ей на плечо, и она вздрогнула. Ее кулаки разжались. — Вы не можете изменить человеческую природу, Интегра, — сказал Уолтер мягко. — Вы не можете повлиять на то, кем человеку родиться и кем ему суждено стать. Интегра замерла. Ее плечи были напряжены и непокорны. Затем она расслабилась. Казалось, она с чем-то смирилась. — Это не имеет значения, — прошептала она. В столовую вошла горничная. — Миледи, для вас посылка от Его Высочества. Алукард. Как всегда «вовремя». Она вздохнула. — Принеси ее мне. Это был букет из дюжины зимних роз. Их лепестки были хрупкими от мороза, но именно это она находила в них очаровательным: тот факт, что никто другой не додумался бы подарить столь несовершенные цветы. Его почерневшие, луковичные, пахучие цветы, выращенные им самим, увядали в ее руках. Интегра уткнулась в них носом. Она слабо улыбнулась, чувствуя, как отступает меланхолия. Уолтер начал испытывать дискомфорт. К розам прилагалась записка. Она раскрыла ее.

Земля — всего лишь страстоцвет С окровавленной короной. Что же наполнит ее слабеющие вены И поднимет склонившуюся голову? Эта чаша мира, эта серебряная роза Испуская свое волшебное дыхание Пробудит этот страстоцвет, землю Миллион раз от смерти!

— Льстец, — сказала она. — Откуда он берет эти поэмы? — но ее настроение значительно улучшилось. Она передала цветы Уолтеру, а письмо оставила себе. — Поставь их в вазу и отнеси в мою спальню. — Как скажете, — произнес Уолтер слегка натянуто. — И я как раз собиралась поговорить с тобой о привратнике, — продолжила Интегра, приступая к завтраку. Она вела себя так, словно прежнего разговора не было, но Уолтер хорошо ее знал. В глазах его леди мелькнула искорка решимости и мужества, и он кивнул в знак согласия. — Да, миледи. — Похоже, ему трудно не спать по ночам… Интегра не станет хандрить. Она будет высоко держать голову и, если три судьбы продолжат вести себя, как стервы, то она перекроит их гобелен. И действительно, как оказалось, они те еще стервы. Рыцарь стояла в лесу, пока золотое солнце садилось на западе. В кармане у нее лежал серебряный крестик. Она не станет подчиняться их капризам. Она заставит их броситься в бегство. — Это не имеет значения, — прошептала двадцатилетняя Интегра. — Все останется по-прежнему. Ибо он мой, в любом обличье и форме.

***

— Моя Интегра… Запятнанный крест был наполовину зарыт в снег. Алукард распахнул ее рубашку, обнюхивая кровь, которая струилась между ее грудей. Он провел языком по красной линии до ее левой ключицы и замер. Его губы нерешительно парили над ее раной. — Пей, — сказала Интегра. На ее прежде серьезном лице появилось подобие улыбки. — Не дай ей пропасть даром. Он застонал. И поскольку он всегда ее слушался, то вцепился в нее и сделал так, как она велела. Рай, — подумал Алукард. — Это, должно быть, рай. В это мгновение все лучшие вина мира стали безвкусными. Была только Интегра, его Интегра и ее кровь. Теплая, густая и услаждающая горло, словно бы в него веками не попадала влага. Невыносимо ароматная. Изысканно сладкая. Он потерялся в этом яде по собственному выбору. Она запустила пальцы в его волосы, разрываясь между болью и наслаждением. Конечно, ей следовало бы запаниковать, ведь этот монстр высасывал из нее жизнь. И все же она доверяла ему. Веки Интегры затрепетали, но она старалась оставаться в сознании даже несмотря на то, что с каждым его глотком делать это становилось все труднее и труднее. Его тени среагировали при первом же глотке. Добро пожаловать, добро пожаловать, — казалось, напевали они, извиваясь вокруг них. — Наш деспотичный король и его возлюбленная королева, — они возвещали о его падении, теперь окрашенные красным, пылающие, словно угли, эти проявления дьявольской стороны Алукарда. — Ты, пьющий прямо из вены, отпал от милости Божьей. Отпал от Его и припал к Ее, — согласился он. Со вторым глотком, третьим, четвертым, быстро наполнив рот, он встал на свое место в колесе фортуны. Место, где, как он начинал понимать, будет пребывать в качестве властелина ночи, человеческой оболочки. И ему было совершенно все равно. Такова судьба. Если я должен быть проклят, то позволь мне подарить ей царство в аду. Мы прогоним Аида и Персефону с их тронов. Сам Дьявол станет моим преемником. Вместе они пожнут плоды своего труда. И после этого его зубы заострились и удлинились… И его сердце, оно почти… Интегра почувствовала это. — Достаточно, — сказала она. Ее дыхание было прерывистым. — Алукард. В течение одной ужасающей секунды он просто молчал. Затем медленно, с любовью лизнул ее, и она тяжело выдохнула ему в ухо. Он поцеловал ее рану, а затем поднял голову и отстранился, не глядя на нее. Интегра нежно повернула его лицо к себе. Она откинула его волосы в сторону. Красные. Первый цвет, самый честный цвет, цвет румян, ожогов и крови. Именно такого цвета были его глаза, и она наконец-то увидела их вновь. Она криво улыбнулась. — С возвращением. Такой чувственный цвет, но его глаза могли сделать его таким нежным. Они были самим совершенством. Алукард просто смотрел. Его Интегра. Она была верна своему слову. К нему вернулось зрение, и какое прекрасное зрелище, далеко превосходящее его достоинства, предстало перед ним. Эти ярко-голубые, непоколебимые, ясные глаза. Эта темная кожа. Эти мягкие светлые волосы. Какое совершенство. Небольшой порез на щеке был лишь доказательством ее доблести. Он поймал себя на том, что протягивает к ней руки и нежно очерчивает ее лицо. Она улыбалась ему, даже сейчас, когда он был таким. Ах, но она-то знала. Она знала, что так оно и будет. Его бесстрашная королева. Возлюбленная, мы прокляли друг друга. — Я вернулся, — ответил он. Багрянец запятнал его зубы и губы, стекая по подбородку. — Опять ты устроил беспорядок, — сказала она. Он ни разу не моргнул, когда ее палец смахнул капли. Интегра внимательно осмотрела свою кровь. — Как ты себя чувствуешь? Алукард тоже сфокусировался на ней. — Могущественнее, — он тщательно облизал губы. — Голоднее. — Но ты ведь не станешь нападать на меня, верно? — спросила она беспечно. Ее слова рассеяли его похотливую дымку. Он зарычал от этой мысли. — Никогда. — Тогда открой рот. Все еще не моргая, он повиновался. Она просунула палец ему в рот, не обращая внимания на острые зубы. Он прикрыл глаза, с упоением обернув язык вокруг ее пальца. Я не заслуживаю тебя, — прошептал его разум. — Не заслуживаю, не заслуживаю, не заслуживаю. Но поскольку он был эгоистичным человеком — нет, эгоистичным монстром, — он беззастенчиво облизал ее палец, а когда закончил, то высунул его изо рта, наклонился вперед и поцеловал ее. Люби меня, — мысленно взывал он. — Люби меня, люби, люби. Этого жалкого человека, которого ты добровольно накормила. Этого жалкого монстра, который навеки порабощен тобой. Люби меня, люби. И она услышала. Она услышала его детские всхлипы. Она погладила его по лицу, смахивая пальцем высохшие слезы и свежие, которые появились после. Она ответила своими собственными слезами, и они смешались, упав в порозовевший снег. Ее кровь была сладкой, когда она попробовала ее на нем. И все же закончилось все довольно внезапно: Интегра отстранилась, чтобы сделать несколько неглубоких вдохов, а затем рухнула в его объятия. — Интегра? — спросил он испуганно. — Я в порядке, — проговорила она сквозь стиснутые зубы. — Это из-за потери крови, — сказал другой голос — деревенская девушка. Она и ее муж стояли за дверью домика. Тревога отразилась на их лицах. — Она потеряла слишком много и слишком быстро, — уточнила Серас. — Ей нужно время, чтобы прийти в себя. — Об этом не может быть и речи, — тут же встряла Интегра. — Солнце уже зашло. Мы должны возвратиться назад и вернуть королевство. — Как? — спросил Пип. Коса была обернута вокруг его шеи. Он раскрутил окурок сигареты, затем отбросил его в сторону и заговорил: — Слушай, можешь хоть прямо сейчас сотворить какую-нибудь хрень потипу фокуса-покуса, который перенесет тебя обратно, и я, черт возьми, и глазом не моргну. Да можешь даже то место в кромешный enfer превратить, мне все равно. Но, видите ли, дело вот в чем. С одной стороны у нас Blanche Neige, который снова на ногах, — он стойко выдержал злобный взгляд Алукарда, — а с другой стороны la femme de fer, которая находится в совершенно противоположной ситуации. Без обид, но ты собираешься бросить все к чертям собачьим и оставить свою даму в таком состоянии? Алукард обнажил свои острые зубы. — Я оскорблена, — сказала Интегра. — Мистер Бернадотт, вы несете какую-то чушь. Я в полном порядке, — она оттолкнула Алукарда и встала на ноги. А затем покачнулась. — Оставайся на месте, глупая женщина, — рявкнул Алукард, хватая ее и усаживая к себе на колени. Он прижал ее к своей груди. — Безрассудная, беспечная женщина. — Заткнись, это все твоя вина, — проворчала Интегра. — Вам действительно не следует двигаться, Сэр, — сказала Серас, делая осторожный шаг вперед. — По крайней мере, сначала возьмите-ка вот это, — она протянула ей дымящуюся кружку. — Это желтый чай из корня щавеля, он немного вам поможет. И вам действительно стоит надеть пальто… Алукард выхватил кружку из ее рук и, не обратив внимания на испуганный писк девушки, полностью сосредоточился на состоянии Интегры. Кровь в ране свернулась, но было совершенно очевидно, что она страдает от последствий. Ее тело сотрясала дрожь, пульс участился. Он поднес кружку к ее бледным губам и сжал челюсть, когда она не стала протестовать. — Моя вина, говоришь? — он печально улыбнулся. — Моя Интегра, как же я могу сопротивляться, когда ты предлагаешь себя, как самый спелый гранат? Человеку сдержаться сложно, а уж монстру так тем более. Она что-то неразборчиво пробормотала в ответ, поглощая чай. Когда она закончила, он опустил чашку в снег и подождал, пока она соберется с мыслями. — Человек и монстр, — усмехнулась она, прижав ухо к его сердцу. — Ты всегда был и тем и другим, — пробормотала Интегра. — Иногда больше одним, чем другим. Но всегда ими обоими. Я слышу биение твоего сердца. Оно все еще бьется. Гораздо медленнее, почти неслышно. Но ты еще не потерял себя. — Это все, — сказал он прямо, — благодаря тебе. — Значит, мое суждение было верным. Алукард тихо рассмеялся. — Безрассудная, — повторил он. — Абсолютно безрассудная. Моя Интегра, это всего лишь затишье перед бурей. Словно бы в подтверждении его слов его пальцы дрогнули, коснувшись ее кожи. Она вспомнила, как не дала ему убить Томаса Сеймура. Его запястье было тонким и холодным, но она остро ощущала скрытую силу, мерцающую в его венах. Теперь это была волна, разбивающаяся о пирс. — Теперь этого уже не остановить. Она стояла на берегу и наблюдала за приливом. Любимый, мы прокляли друг друга. — Да будет так, — сказала Интегра, прежде чем у нее не перехватило дыхание. Алукард наклонился, и его полуночные волосы образовали занавес вокруг их лиц, скрывая от остальных его красные, широко раскрытые и обеспокоенные глаза. — Я был неосторожен, — прошептал он. Она фыркнула. — Ничего подобного, — затем она криво улыбнулась и дразняще спросила: — Был ли вкус моей крови, по крайней мере, таким же, как в твоих фантазиях? Его зрачки мгновенно расширились. — Да. — Э-э… — Серас кашлянула, и они отстранились друг от друга. Она покраснела. — Ваше пальто, Сэр. Это вызвало молчаливый разговор между рыцарем и принцем, во время которого первая бросила не терпящий возражений взгляд, а второй принял несчастный вид. Но ему пришлось уступить, и, сжав губы в тонкую линию, Алукард помог Интегре подняться на ноги. — Вам не следует переутомляться, Сэр Интеграл! — запротестовала Серас. — А я и не переутомляюсь, — сказала Интегра, хотя ей потребовалось усилие, чтобы удержаться на ногах. Она прижималась к Алукарду, пока твердо не встала на ноги, подняв пальто и накинув его на плечи. Луна выглядела неестественно большой и светящейся. Интегра знала, что она велит им действовать. — И что теперь? — спросил Пип. — Почему ты спрашиваешь? — возразил Алукард. — Вас это больше не касается. Мои раны зажили, и я вернул вам должок, — он насмешливо улыбнулся Серас. — Можете вернуться к своему жалкому существованию. Если, конечно же, — он растягивал слова, а его дьявольские глаза метались между мужем и женой, — это ненужное вмешательство в наши дела не связано с тем, что вы можете предложить нам что-то существенное? Пип закурил очередную сигарету и втянул дым в легкие. — Мы, — сказал он, взглянув на жену, — хотели бы предложить вам свою помощь. Алукард ничего не мог с собой поделать. Он хихикнул. — Дай мне, черт побери, договорить, — пробурчал Пип. — Я наемник, понятно? Бывший наемник, но я пробыл им слишком долго. — Наемник, — усмехнулся Алукард. — Пес по найму. Ну-ну. Значит, все дело в деньгах? Довольно далеко от доброго самаритянина, за которого ты себя выдаешь. — Ваше Высочество, я была бы очень признательна, если бы вы перестали оскорблять моего мужа, — произнесла Серас тихо, но твердо. — Это я его уговорила, — она стойко встретила его алый взгляд. — Мы хотим помочь вам. Мы позаботимся о Сэре Интеграл и обеспечим ее безопасность, пока вы будете захватывать замок. — Я не нуждаюсь в присмотре, — сказала Интегра раздраженно. Алукард склонил голову набок. — Допустим, я вижу смысл в том, чтобы рядом с ней был наемник, — сказал он. — А что насчет тебя, деревенская девушка? Какая от тебя польза? Каков твой мотив? Когда стало казаться, что Серас не в силах сформулировать свою мысль и высказать ее вслух, Интегра ухмыльнулась. — Я знаю. Все потому, что она восхищается мной. Серас густо покраснела. — Это не… я имею в виду… Интегра вздохнула. — Делайте, что хотите. Можете сопровождать меня, мне все равно. Но нам нельзя тратить время впустую, — она повернулась к Алукарду. — Что ж? Как мы собираемся это провернуть? Губы Алукарда недовольно изогнулись, но она была права, у них нет времени на раздумья. Вместо этого он задумался над ее вопросом. Он оценил свои силы. Они были более или менее такими же, как и всегда, но увеличенными в десять, а то и в сто раз. Кровь Интегры была великолепна. Он пошевелил пальцами, и ночные тени окружил его, чернильные и остистые. Он посмотрел на них. Баскервиль выбрал именно этот момент, чтобы выйти из темноты, словно бы его кто-то позвал. На его пасти красовалось подозрительное пятно, которое противоречило его безобидно виляющему хвосту. Он рысцой подбежал к небольшой группе. — Эта псина всегда появляется прямо из ниоткуда, — проворчал Пип. Алукард прищурился. Затем медленно улыбнулся. Он поманил пальцем, и адская гончая подошла к нему, высунув язык. — Не из ниоткуда, — промурлыкал Алукард, почесывая пса за ушами. — Всегда откуда-то. И тени повсюду.

***

С кожей белой, как волшебство, волосами черными, как обсидиан, и глазами красными, как пламя…

***

Солдат сплюнул на землю, наблюдая за тем, как мокрота приземляется прямо в лужу растаявшего снега. Черт возьми, это были сумасшедшие два дня. Принц был объявлен мертвым, король был объявлен мертвым, а безумная королева Вильгельмина провозгласила себя правительницей. И это было очень даже неплохо, потому что, как бы ни была безумна королева, она была той еще красавицей. С другой стороны, никто не рассчитывал, что королевство будет захвачено монстрами спустя каких-то несколько часов после начала ее правления. — Я почти жалею, что она покончила с предателями, — сказал он своему напарнику. — Они чертовски хорошо справлялись с этими ублюдками. Особенно тот старик с нитями. Еще раз, как его звали? — Долнез, — сказал его напарник. — Дворецкий Сэра Хеллсинг. — О да. Кстати, куда делась Сэр Хеллсинг? — Кто знает. Может, делает себе прическу. Они захохотали. — Насколько я знаю, она заперта вместе с остальными. Что бы там ни было, эта сука сама напросилась. Шлюха дьявола. Она еще более безумна, чем королева. Кем, черт возьми, она себя возомнила, раз носит одежду, которую должен носить только истинный джентльмен, да еще и расхаживает с таким видом, словно она лучше нас? — Кто знает, приятель. Должно быть, принца это заводит, — хихикнул первый солдат. Это так раскрепощает — иметь возможность посмеяться над принцем, не опасаясь таинственных последствий. — Черт бы побрал этого ублюдка. Как же я рад, что больше никогда его не увижу. Жуткий сукин сын. — Однако поговаривают, что все эти твари объявились здесь потому, что принца тут нет. Наступили сумерки, в небе засияла полная луна и поплыли одинокие облака. В северо-западной части территории замка, где они стояли на страже, было, к счастью, мирно. Большинство зверей рыскало перед вратами. Первый солдат снова сплюнул. — Лучше уж эти твари, чем сын Дьявола, вот что я скажу. Они хотели, чтобы королева поторопилась и нашла решение этой проблемы, хотя, по-видимому, было уже поздно. Она стала нести какой-то бред о «зеркале», «обмане» и «предательстве». Какое отношение ко всему этому имеет зеркало? Женщины просто сумасшедшие. И, черт возьми, это так утомительно — размахивать оружием при каждом малейшем звуке. То, что они услышали и что заставило их взмахнуть оружием, являлось отнюдь не малейшим звуком. Это был довольно громкий звук, и он доносился с окраины участка, рядом с лесом. Это была мешанина голосов. — Какого черта? Они там что, спятили? Шум все нарастал, пока, наконец, постепенно не стих. — Пойду посмотрю, — сказал второй солдат, крепко сжимая ружье. — Я подам сигнал, если что-то пойдет не так. Путь ему преграждали деревья и кусты, и огонек его факела то появлялся, то исчезал из виду, превращаясь в маленькую точку. Первый солдат предположил, что сигналом, особенно в их ситуации, когда слух сверхъестественных существ обострен, будет нечто вроде размахивания факелом. Но не тут-то было. Свет погас. Вместо него раздался жуткий, хотя и приглушенный крик. Солдат побледнел. — Какого хрена там происходит? Годы тренировок вынудили мужчину двинуться вперед. Его ружье задрожало, когда он подошел ближе. И ближе… И ближе… Он наступил на лужу, и его глаз задергался. Он начал сильно потеть. Кровь. Послышалось рычание, гортанное и грохочущее, словно гром. Любопытство может быть жестоким. Солдат посмотрел поверх лужи и увидел то, что показалось ему шестью кругами. Шестью тлеющими алыми кругами. Они остановились на мужчине, расположенные на куче смоляного меха, прямо над двумя рядами покрытых кровью зубов. Между ними болталась половина человеческой руки. Адская гончая. — Черт, черт, черт, — пробормотал он, пятясь назад. — Как необычно. Приветственный комитет. Это был глубокий голос. Очаровательный голос. Ласкающий слух. И ужасно, ужасно холодный. Солдат споткнулся и упал на спину, а его ружье выскользнуло из рук и с грохотом ударилось о другое ружье, которое было точно таким же, если не считать красного пятна. Облако закрыло луну, погружая все вокруг во мрак. Над ним нависла высокая фигура, призрак, лицо которого было скрыто волосами. Гончая проглотила руку одним махом и развернулась. — К-к-кто ты? Фигура фыркнула. — Прошло два дня, а обо мне уже забыли. Должно быть, я не произвел на вас слишком сильного впечатления. Облако продолжало плыть по небу. Он опустил руку на окровавленную шерсть пса. В его голосе слышался смех. — Ты знаешь, кто я. Вновь засияла луна. В ее сиянии, когда ветер разметал в сторону черные, как смоль, волосы, солдат все увидел и все понял. Мелькающие тени. Улыбка, полная зубов. Белоснежная кожа. Кроваво-красные глаза. — Ты Д… Вот и все, что он успел сказать. Алукард засмеялся. — Прекрасная ночь.

***

…Я был перерожден.