Белоснежка

Говорят, что королевские дела — это гигантская шахматная партия, и король монстров намеревается полностью перекрасить свою доску в красный цвет к тому времени, как достигнет ее противоположного конца. Его глаза зловеще блестят, а уголки губ приподняты в улыбке. И улыбка эта ужасна, плотоядна. При виде ее… Раздался тошнотворный хруст. Кровь дождем пролилась на снег. — Сегодня ночью… — заговорил он. Его голос был хриплым. При звуке этого голоса… — …все вы умрете. Пешки на шахматной доске завизжали.

***

К ее двенадцатому дню рождения Алукард сплел Интегре венок из роз. Когда он опустил его ей на голову, то забыл упомянуть, что пролил на лепестки кровь. В конце концов, шипы его роз были очень острыми. Он не был богатым принцем. У него не было горы сокровищ, из которой он мог бы выбрать подарок для своей прекрасной девушки. Королева воровала из его сокровищницы, и все больше и больше драгоценных камней украшало ее пальцы. Он насмешливо взглянул на драгоценности, а затем и на королеву. Она перестаралась, компенсируя свою хрупкую жизнь, заключенную в его цепкой хватке. Поэтому он частенько обнаруживал, что не имеет ничего, кроме своих собственных рук, и именно этими холодными, окровавленными, смертоносными руками он подражал творцу. Он выращивал розы. Он сплел ей венок. Он пользовался своими тенями ради нее. И Интегра, которую не особо интересовали драгоценности и которая ценила его скромные подношения, взяла его руки в свои ладони. — Что еще могут сделать эти руки? Скажи мне. — Убить ради тебя, — прошептал он. — Пролить за тебя кровь. Разорвать на части любого, кто встанет у тебя на пути. — Боже, какие же большие у тебя руки. В скором времени его руки перестали быть такими изящными, как прежде. Он больше не хотел оставаться хрупким, хнычущим ребенком, съежившимся в кресле. И поскольку она была его идеалом, то справедливо, что он стал идеалом и для нее. Таким образом, он стал ее прекрасным принцем, ее бравым рыцарем, ее кокетливым воздыхателем. И наконец, он сможет стать королем… и все же в этом царстве, царстве смертных, королем ему быть не суждено. Алукард был Дракулой, а Дракула… — Монстр! — Да, но ты ведь уже давно об этом знаешь, Томас, — сказал Алукард. Прошло уже полчаса с тех пор, как он покинул Интегру. Он уже успел по ней соскучиться. Его ликование по поводу того, что ему досталась вся песочница, продлилось всего десять минут, пока не стало совершенно очевидно, что эти твари — на самом деле их даже нельзя было назвать монстрами — не собираются вступать в бой. Они боялись его, и в тот момент, когда он вышел на поле, они рухнули, словно костяшки домино, топча друг друга и пытаясь сбежать в лес. Им следовало бы знать, что не стоит щекотать дракона, спящего или же нет. — Детская забава, — пожаловался он. Кончиками пальцев он разбил череп горгульи, и ее кровь растеклась по рукаву одолженной им белой рубашки. Он бросил горгулью на землю. И где же солдаты? Их мольбы о пощаде стали бы хоть каким-то да развлечением. Его адская гончая, доказавшая свою преданность, тут же появилась в поле его зрения, зажав в челюстях шею солдата. — И где же ты это пропадал? Развлекаешься тут без меня? Баскервиль выронил свою закуску и залаял. Весело виляя хвостом, он исчез в живой изгороди палисадника. Уголки губ Алукарда приподнялись вверх. Баскервиль был очень хорошим псом. — Вот почему следует заводить охотничьего пса, — непринужденно сказал Алукард хнычущему под его сапогом телу. Ссутулившись, Алукард прислонился к живой изгороди, представляя собой воплощение праздности, в то время как Сэмюэл решил сделать перерыв прямо во время кровавой бойни. — Он ловит птиц, экономя время, силы и… — Алукард сильнее ударил пяткой по ребрам, вызывая новый крик боли, — прекрасно понимает, что его хозяин сам хотел бы общипать эту пташку. Разве ты не согласен, Томас Сеймур, второй сын герцога Сомертона? Тупоголовый аристократ, который был жив лишь потому, что так захотела Интегра, жалобно скулил в снегу. Вокруг него лежали мертвые охранники. Черный Охотник вышел из тени, пожиная их души. — Прошу, прошу, Ваше Высочество, умоляю вас! Алукард подался вперед, перенеся весь свой вес на согнутое колено. Вниманием Томаса завладел тот же самый кислотный пигмент прямиком из его ночных кошмаров, которые снились ему на протяжении многих лет. Эти лужи прямо у него на глазах превратились в серпы. — О, так теперь уже «Ваше Высочество», а? Твоя привычка менять манеру речи в зависимости от обстоятельств действительно раздражает. Я, кажется, припоминаю, что в другом саду у тебя были припасены для меня кое-какие словечки. Не напомнишь, какие именно? Какая-то часть Томаса Сеймура, скрытая за раздутым чувством собственной важности и самодовольства, всегда знала, что он едва избежал превращения в компост в тот день и в том забытом богом саду. А когда королева позвала его и закричала, что их обманули, обманули! Он все понял. Он подписал, сложил и опечатал свой смертный приговор, последовав предложению человека с моноклем. — Я был молод и глуп, Ваше Высочество, нет, Ваше Величество! Алукард хмыкнул. Томас истолковал это как признак задумчивости и поэтому продолжил: — Ваше Величество, я не испытываю ничего, кроме глубочайшего уважения к принадлежащей вам по праву короне, — прохрипел он, начав бесстыдно врать. Оппортунисту не была ведома лояльность. — Королева, это все она! Я могу рассказать вам все. Истребление — это просто прикрытие! Она приказала мне отыскать выход. Она собирается бежать! Алукард усмехнулся. — Правда? Даже не попрощавшись, — он убрал ногу с ребер. Томас вздохнул с облегчением. Как и у всяких отчаянных глупцов, в нем поселилась надежда. В этом-то и заключалась его ошибка. — Ты был молод и глуп, — король монстров склонил голову набок. — Должен ли я помиловать тебя? — Помилуйте, помилуйте, Ваше Величество. Алукард улыбнулся. — Если бы оскорбление меня было единственным твоим проступком. Томас Сеймур, несмотря на свою неуклюжую походку, был оппортунистом, а оппортунист не может позволить себе медлить. Ему не потребовалось много времени, чтобы понять, к чему тот клонит. — В-ваше В-Величество, — заикаясь, произнес он. — Монстр, урод, демон… какое мне до этого дело? — в его глазах отражался ад. — Ведь это чистейшая правда. Но как охотнику тебе следовало целиться получше, Томас, — его голос был очень, очень тихим. — Вердикт жизни или смерти находится всего на расстоянии вытянутой руки. — Ваше Величество, вы же наверняка помните! Я ведь не хотел этого! Не хотел попасть в Интеграл Х… И вспыхнул ад. Алукард занес ногу и раздавил кости в правой руке Томаса. Он закричал, или закричал бы, если бы Алукард не опустил ту же самую ногу ему на лицо. — Маленькая марионетка, тебе не следует произносить ее имя. Другой ногой он сдавливал изуродованную конечность под звуки сдавленных криков. — Именно эта рука обидела мою Интегру. И если я не ошибаюсь, именно эта нога… Нога, о которой шла речь, оказалась раздроблена. Его улыбка была дьявольской и блаженной. Та самая улыбка, которую он носил до своего падения. Эта улыбка очаровывала, манила, и о, не подходи слишком близко, а не то он проглотит тебя целиком! Ах, слишком поздно. — Боже, боже. Думаю, что пальцы твоей ноги сейчас являются наименьшей из твоих проблем. Честно говоря, иногда она настолько консервативна. Она должна была позволить мне убить тебя гораздо раньше. Даже лежа в кроваво-красном снегу и обезумев от боли, Томас думал о том, что зимний холод не может сравниться с холодом, веющим сверху. Холоднее льда, холоднее зимнего ветра, а его дыхание… — В конце концов, одним сыном дворянина больше, другим меньше. На этот раз воздух действительно наполнился криками. Группа солдат прорвалась сквозь живую изгородь. — Кто здесь? Ответа не последовало, за исключением последних движений явно лишенного руки тела и низкого смеха нависшей над ним красно-черной фигуры. Солдаты вытаращили глаза, а некоторые даже перекрестились, ибо попали на аудиенцию к самому Дьяволу. Затем сработал инстинкт «бей или беги». По глупости, они решили сражаться. — Стреляйте в него! Раздались выстрелы, но пули оказались свинцовыми. Они проникали в различные части его тела, но не в сердце. Жаль, что они не посоветовались с Сэром Хеллсингом. Алукард рухнул на землю, притворившись мертвым. Пока мужчины облегченно вздыхали, луна играла в прятки за растущим количеством облаков, а тени начали обратный отсчет. Пальцы заплясали по слякоти. — Это и в самом деле интересно. Кровь, валюта жизни… Один из солдатов вздрогнул. — Какого хрена… Баскервиль бросился в атаку и принялся опустошать тела тех, кто находился в тылу, в то время как несчастная душа, громко выругавшись, наблюдала за тем, как их противник садится и отряхивается, словно бы он перенес всего лишь небольшой приступ нарколепсии. Его мгновение ужаса и изумления подошло к концу вместе с криком, когда черный завиток пронзил его живот. Не-мертвый моргнул, глядя на свою промокшую рубашку. — Ах, — вздохнул Алукард. — Она придет в ярость.

***

Интегра чихнула. — Gesundheit, — сказал Пип. Она взглянула на него. — Ты же француз. Он пожал плечами. — À tes souhaits? — Должно быть, это из-за пыли в воздухе, — предположила Серас. Они поднимались по лестнице, направляясь в покои королевы, где, по признанию Сэра Брэдбери, удерживали Уолтера. Если не считать нескольких порезов и синяков после двух стычек, в которых они успели принять участие, то вся троица пребывала в полном порядке. Серас была как всегда любопытна. Верхние этажи замка практически не пострадали. Никогда прежде ей не доводилось видеть такой роскоши. Обивка с золотыми нитями, шелковые обои и о боже, неужели это настоящие хрустальные люстры? Ее васильково-голубые глаза блуждали от балюстрады к ближайшей подвесной люстре, наблюдая за тем, как их отражения искажаются на ее гранях. — Должно быть, здесь было очень красиво. Идущая впереди нее Интегра скривила губы. — Наверное, если вам нравится барокко. — Не думаю, что оно мне знакомо, Сэр. — Барокко, стиль чрезмерной орнаментации, драматизации и, я бы сказала, потакания собственным прихотям, — Интегра бросила презрительный взгляд на внутреннее убранство помещения. — Мне всегда казалось, что стоит лишь содрать обои, и я увижу под ними плесень и гниль. Услышав ее слова, Серас присмотрелась повнимательнее. Глаз на такие вещи у нее наметан не был, но казалось, будто бы под ее пристальным взглядом стены напряглись, ковры застонали, а кристаллы в люстре стали выглядеть пугающе острыми. — Мы с Алукардом ненавидели это место. Мы были глупцами, раз считали, что наше мнение может измениться. Они повернули направо. Серас уставилась на идущую впереди нее Интегру, на ее завидно длинные волосы и прямую спину, которые лишь подтвердили ее мнение: рыцарь положительно сияла, что определенно не подобало человеку, который всего час назад потерял довольно много крови. У нее возникло подозрение, что во всем этом замешан принц. — Вампир, — сказал Пип еще тогда, в домике. — Mignonette, это плохо. Я знаю, что ты пытаешься отыскать хорошее во всем, но, выросший во французской деревеньке, я наслушался всякого странного дерьма, и знаешь что? Говорили, что вампиры давно вымерли, но говорили еще и то, что они были лучшими из лучших, когда дело доходило до всякой чертовщины. Monstre de monstres. И на этот раз нет пути обратно. Но разве все так уж плохо? Она наблюдала за тем, как развевается пальто Интегры. Принц явно любил своего рыцаря. Серас была мечтательницей и романтиком, и верила, что тот, кто способен испытывать любовь, имеет душу, а тот, кто имеет душу, отнюдь не безнадежен. — Мignonette? Ты в порядке? — А? — моргнула Серас. Они остановились перед двойными дверями с ручками из слоновой кости. — Эй, — Пип погладил ее по щеке. — Не вздумай сейчас витать в облаках. Мне нужно, чтобы ma chère оставалась со мной. Она здесь единственный здравомыслящий человек. Серас погладила его ладонь. — О, Пип. Ты же не сумасшедший. — Я бы не была так в этом уверена, — усмехнулась Интегра криво. — Мы все здесь сумасшедшие, — и после этих слов она ворвалась внутрь. Комната была освещена. Одного взгляда оказалось достаточно, чтобы понять, что здесь никого нет. Интегру немного расстроила столь маленькая деталь. Она обошла комнату, стараясь ничего не упустить из виду. Ящики комода были выдвинуты, драгоценности пропали, стулья в спешке опрокинуты, вазы разбиты, зеркало валялось на полу… она обмакнула палец в почти полную чашку чая, стоявшую на столе, и обнаружила, что тот уже успел остыть. Рычание вырвалось из ее горла. Эта чертова трусливая… — Можно подумать, — сказал Пип, разглядывая бутылку кларета, — будто бы кто-то в спешке будет помнить о том, чтобы захватить с собой выпивку. Нет ничего лучше, чем пить на бегу. Интегра стиснула зубы. — Алукард снаружи. Далеко она не уйдет. — Наверное, мне следовало бы ей посочувствовать, но, эх. Любой, кто прикрепляет слоновую кость на чертову пару дверей, обязательно оказывается тем еще ослом. — А это что такое? — спросила Серас, всматриваясь в ковер, на котором было рассыпано какое-то порошкообразное вещество. Пип подошел к ней, присел на корточки, взял щепотку этого вещества и растер его между большим и указательным пальцами. Он поднес его к носу, осторожно понюхал и тут же его сдул. — Твою мать, — он вскочил на ноги и заслонил Серас от порошка. — Не прикасайся к нему. — Так что же это такое? — спросила Интегра требовательно. — La petite mort, — сказал Пип мрачно. — И я сейчас вовсе не о приятных вещах говорю. Уолтер. Интегра двигалась быстро, пиная ногой двери соседних комнат и чуть ли не срывая их с петель, даже несмотря на то, что двери были заперты на ключ. В боковой комнате она обнаружила своего дворецкого, привязанного к стулу. — Уолтер! — она встала перед ним, разрезая веревки и хватая мужчину за плечи. Ее суррогатный отец, он казался таким хрупким в ее руках. Когда же он успел так состариться? Интегра встряхнулась, и встряхнула его вместе с собой. — Уолтер, я буду дразнить тебя этим вечно. Просыпайся! — Ему потребуется очень много времени, чтобы пробудиться от этого наркотика, — сообщил ей Пип тихо. — Единственное, что мы можем сделать, так это перенести его в другое место и подождать. Интегра пристально посмотрела на морщинистое лицо Уолтера. Наконец, она подтолкнула его к Пипу и наемник, поняв намек, поднял мужчину и опустил его на кушетку. Серас осталась рядом с ней. — Сэр Интеграл. Интегра выронила саблю сразу после того, как перерезала веревки. Теперь она подняла ее; ее вес и прохлада лишили женщину чувствительности, но бурлящую в ее сердце ярость просто так не устранить. Она выудила из кармана сигару и вцепилась в нее пальцами. Судный день, моя Интегра. — Алукарду лучше сдержать свое обещание. Если он собирается отрубить королеве пальцы, то, может быть, она попросит его оставить их в качестве сувенира.

***

Он чувствовал ярость в своем сердце. Но ярость принадлежала не ему. Или, может быть, это было чувство голода, которое разрослось настолько сильно, что походило на ярость. Или, возможно, ярость эта принадлежала ей. Кровь. Какая же она загадочная! Обыденная. Заманчивая. Она пробудилась и обвила их. Кровь, от которой он был рожден, кровь, которую он отрицал, кровь, которую он брал и отдавал. Он так тесно переплел их судьбы тем поцелуем, что мог чувствовать и слышать ее голос даже через весь пролив. Она была рассержена, и ее гнев был очарователен. Истинная красота не носит его лицо, эту маску, скрывающую чудовищность. Нет. Истинная красота заключается в капитуляции этого чудовища, обретшего смысл и цель. В ее руках он расцвел, отрастил шипы и пустил ростки, ни разу не оставшись без присмотра. Он стал ее садом. Ибо космос не может существовать без хаоса. — А это означает, что даже если я разлечусь на миллион кусочков из-за голода, то она соберет меня обратно, как это произошло сегодня и тем зимним днем. Алукард стоял, его дрожащую фигуру обдувал легкий бриз, излучающий медный аромат. Зуд и пульсация в его теле были невыносимы. Теперь ему придется сделать глоток. И у него на примете уже есть одна жертва. Он даже не взглянул на скопившуюся поблизости лужу крови и воспользовался своими осязаемыми тенями. Тело Томаса Сеймура поднялось в воздух, приводимое в движение самыми необычными нитями. Алукард пошевелил пальцами, и улыбка исказила его лицо, когда руки зашевелились в ответ. — Марионетку можно использовать многократно, пока у нее не оборвутся нити. Расставив ловушку, охотник принялся ждать. Какая чудесная ночь, почти соперничающая с той, которую он провел с Интегрой под звездами. Улыбка на его лице стала хрупкой, и он положил руку на живот. Ах, как же я проголодался. Глава Горгоны, чудовища страшного образ, страшная, грозная, знаменье бога всесильного, Зевса… — Мне кажется, что речь идет обо мне, — засмеялся он. — Но я намного превосхожу голову, кишащую змеями. Ну что ж, посмотрим, сколько пройдет времени, прежде чем не явится моя дорогая матушка. Он может и подождать. В его распоряжении все время мира.

***

Интегра опустила ладонь на лоб Уолтера, а затем вышла из комнаты, оставив с ним Серас и Пипа. Они окинули ее обеспокоенным взглядом, но понимали, что сейчас ее лучше всего оставить в покое. Она была благодарна им за это. Серас и Пип оказались хорошими людьми. Встреча с ними была единственным положительным моментом во всей этой неразберихе. В главной комнате, попыхивая сигарой, она еще раз окинула взглядом вычурные безделушки и усмехнулась. Ей не нужно было отрывать обои, чтобы увидеть скрывающуюся под ними гниль, потому что вся эта гниль находилась прямо здесь, в этой самой комнате, в этом многолетнем колдовстве, тщеславии и жадности. Она отодвинула в сторону пустой сундук и в волнении пригладила пальцами волосы. — А вот и катализатор. Интегра застыла на месте. Она опустила руку на рукоять сабли. Неужели она только что услышала чей-то голос? — Прямо здесь, mein Fräulein. Как странно, звук доносился откуда-то снизу. И голос звучал до странности нечеловечески-металлически, если можно так выразиться. А еще у него был немецкий акцент. Интегра искренне понадеялась, что кровь Алукарда не вызывает галлюцинаций. — Смотрите под ноги, Fräulein, и идите сюда. Она посмотрела вниз. И обнаружила зеркало. Оно было круглым и небольшим, в оправе из слоновой кости, усыпанной топазами. Оно лежало на полу, совершенно забытое и с трещиной на стекле. На секунду Интегра увидела в нем свое отражение — стальные голубые глаза пристально смотрели вниз, на неровную линию. Затем зеркало хихикнуло. — Наконец-то мы встретились, Сэр Интеграл Фэйрбрук Уингейтс Хеллсинг! Интегра отступила на шаг назад. — Говорящее зеркало. Теперь я видела все. — Должен сказать, mein Fräulein, что вживую вы еще более прекрасны. Лицо самой важной фигуры в этой игре. — Подхалимское зеркало, не меньше, — правой рукой Интегра вынула сигару, а левой вытащила пистолет и прицелилась в зеркало. — И почему я не удивлена? Мне всегда было интересно, как такой идиотке, как королеве Вильгельмине, удалось состряпать все те планы, половина которых сошла ей с рук, и вот он, ответ. Мозг… в виде зеркала. — Я наблюдал, mein Fräulein. Наблюдал, как вы и ваш возлюбленный Schneewittchen превращаются в красивую, умную женщину и в красивого, умного мужчину, и вы не станете отрицать, если я скажу, что не все люди наделены умом. Те, кто испытывают в нем недостаток, ищут кого-то или что-то достаточно мудрое и достаточно беззащитное, и со временем начинают считать себя его хозяином. Интегра держала руку ровно. — Как вижу, в голове у королевы уже прозвучал тревожный звоночек. — У нас произошли разногласия, — сказало зеркало. — Потому что ты солгал. Ты сказал ей, что Алукард мертв. — Я не лгал, — сказало зеркало. — И не лгу. Наложенные на меня чары запрещают говорить неправду. И все же, конечно же, — добавило оно с неприятным акцентом, — истина многогранна. Нельзя винить меня в том, что одну из них я отполировал гораздо тщательнее, чем другую. Я сказал ей, что Schneewittchen мертв, потому что он мертв. Те, кто однажды умер, остаются в тени смерти даже после своего воскрешения, — у зеркала вообще не имелось никаких черт лица, но если бы оно и было, то на нем образовалась бы маслянистая ухмылка. — Меня всегда забавляло, что люди, услышав всего лишь одно предложение, одно простое слово, начинают интерпретировать его так, как им заблагорассудится. — Ты — орудие дьявола, — заметила Интегра. — Ты выставил ее полной идиоткой. Почему? — Я всего лишь старое зеркало, Fräulein, и когда вам стукнет столько же лет, сколько и мне, то вы обнаружите, что одни качества сохраняются, а другие исчезают. У меня было много хозяев, которые сменяли друг друга. Я видел, как они умирали самыми нелепыми способами, был свидетелем возвышения и падения бесчисленных королевств и империй. И каждый раз, знаете, что развлекало меня больше всего? Лица. Тех мужчин и женщин, которые считали себя лучше других. Приближаясь к своему смертному часу, они смотрятся в мое стекло. Они плачут, кричат и умоляют даровать им шанс. И я не могу удержаться от горя: неужели это то, что может предложить человечество? Я, зеркало, неодушевленный, неорганический предмет, более человечен, чем они. Интегра крепче сжала пистолет. — Ваш пистолет заряжен серебряными пулями, не так ли? Они, без сомнения, попадут в цель и уничтожат меня безвозвратно. Я даже предвидел это, потому что это вы, Интеграл Хеллсинг! Вы и Schneewittchen — ваш Алукард — вы оба были передышкой от моих причитаний! Вампир, объявившийся после многовекового отсутствия, в какой восторг это меня привело! Я позволил die liebe Königin напоить его ядом, — Интегра чуть было не спустила курок, — потому что я хотел видеть в нем неживого монстра, которым ему суждено было стать, сеющего хаос своей кровожадностью. Но… Она сжала в зубах сигару еще крепче. — Но? — Вы. Катализатор и ограничитель. Вы его усмирили. Интеграл Хеллсинг, как вам это удалось? Как вы приручили этого монстра? Почему он вас не осушил? Он должен был это сделать, в его-то состоянии. Интегра склонила голову набок. — Задав этот вопрос, ты доказал, что являешься всего лишь простым, неполноценным объектом. — О? Интегра швырнула на пол изжеванную сигару. — Плач и мольбы твоих покойных хозяев — по-твоему, это делает их менее человечными? Похоже, твои годы были потрачены впустую, зеркало, — ее глаза посуровели. — Именно это и делает нас людьми. Интегра, Интегра! — В том, кто способен проливать слезы, всегда остается хоть капелька человечности. И Алукард… Она помнила его крики, его слезы, его кроваво-красные слезы, помнила его пожалуйста, уходи, пожалуйста, сядь, пожалуйста, прости меня, Интегра, моя Интегра! — Чудовищность… это преувеличенная человечность, — прошептала она. — И может даже преувеличенная любовь. Зеркало усмехнулось. — Любовь, не так ли? Возможно, в ваших словах есть смысл. Я никогда не понимал этого чувства, которое вы, люди, называете любовью. — Именно поэтому ты слишком опасный предмет, чтобы оставлять тебя здесь лежать, — Интегра наполовину нажала на курок. — Мне жаль, что я не смогу увидеть ваше наследие, Интеграл Хеллсинг, — сказало зеркало. — Вампир, которого вы пробудили — голодного, похотливого и бессмертного — сумеете ли вы обуздать его через океаны времени и пространства? Готовы ли вы столкнуться с последствиями? Разве вы не упадете вслед за ним? — Я уже это сделала. И она выстрелила. Зеркало разбилось вдребезги, распылив сверкающую пыль и разлетевшись на тысячу осколков. Один-единственный осколок пролетел в воздухе и вонзился ей в кожу чуть ниже левого глаза. Интегра и глазом не моргнула. — Сэр Интеграл! — Серас вбежала в комнату вместе с Пипом. — Мы слышали… что случилось? Что… у вас кровь идет! Интегра позволила своему теперь уже пустому пистолету выскользнуть из пальцев. — Мне нужно идти. — Идти? Но куда? Сэр Интеграл! Но она уже бежала.

***

Королева шла быстро. Она была одета в рваную мантию, надвинув капюшон на лицо в попытке скрыть свою личность, как это было при попытке тайного побега в одиннадцатом часу. Ее разум дрейфовал в океане лжи и обмана, где в данном случае она была не водой, а лодкой, тонущей в его бурном течении. Под своим одеянием она сжимала сумку с драгоценностями, которые собиралась использовать для подкупа, чтобы выбраться из страны. Она была не в том состоянии, чтобы оплакивать свою судьбу. Зеркало может идти ко всем чертям. Но она все равно продолжала бежать. Она должна была бежать, бежать от него! — Где этот Томас Сеймур? — прощебетала она, нервно осматривая периметр палисадника. Она испытывала некое странное предчувствие. Она не любила сад, особенно с тех пор, как этот проклятый мальчишка разбил свой собственный розарий. И все же рандеву было назначено именно в саду, и Томас должен был нанять экипаж. Она воспользуется суматохой, которая поднялась сразу же после того, как ее люди по ее же приказу начали безрезультатную борьбу с тварями, и спасет свою собственную шкуру. Но было слишком тихо. Возможно, конфликт передислоцировался. Да, возможно, так оно и есть, продолжала она себя обманывать. Нейроны ее мозга блокировали леденящий ужас, который грозил парализовать ее конечности, выдавая вместо этого фантазии. Да куда же запропастился этот хромоногий болван? Именно тогда она увидела впереди свет фонаря. Фигура, державшая его, хромала. Это мог быть только Томас, приходящий в себя после инцидента с кабаном и сломанного пальца ноги. На нее нахлынула волна облегчения. Она быстро протараторила: — А вот и ты. Ну что же? Где стоит экипаж? Ей должно было показаться это странным. Несмотря на то, что он держал фонарь, Томас выглядел так, словно был сокрыт в тени. Она с трудом разглядела его лицо. Увы, она была не в том состоянии, чтобы задуматься над этим. — Сюда, моя королева, — сказал он, и если его голос и прозвучал немного не так, то она не стала заострять на этом внимание. — Сюда, на северо-восток.

Иль не видишь ночного царя? Лесного царя, что в короне, с хвостом?

Чем дальше они углублялись в северо-восточном направлении, тем труднее ее разуму было пребывать в тумане. Северо-восток, северо-восток — что-то в этом было. Там находилась задняя часть замка, а она не любила думать о задней части замка. Это было дикое и неухоженное место, полное кустарников и валунов, и там был… — Погоди, — сказала королева, когда они шагали по наклонной тропинке, окруженной высокими кустарниками. — Разве это верный путь? — Верный, — сказала фигура Томаса Сеймура. Ей показалось, или его голос был холодным, холоднее ветра, дующего прямо в лицо? — Ваша колесница ждет вас за углом. Они свернули за угол. Она выронила сумку. Золото высыпалось наружу. Но даже драгоценный металл не смог отвлечь ее внимание от… от… Сада. Розария. — Это… — запнулась она. — Что все это значит?

Роза. Королева цветов.

— Томас! Что все это значит?

Боитесь, что станете следующей?

Томас рухнул, и она закричала, когда окружавшие его тени рассеялись, открывая взору его изуродованный труп. Марионетка, которой оборвали все нити. Он смотрел на нее остекленевшими глазами, как и та горничная. Королева перенеслась в тот роковой день, когда она вошла в комнату и обнаружила ее мертвой, а его — живым, нависшим над телом с безумной ухмылкой на лице и этими красными, блестящими… — Какой шум вы тут подняли! Пятнадцать лет назад вы не были такой истеричкой. Алукард развалился на каменной скамье, которая казалась крошечной из-за вытянутых вперед длинных конечностей. Спиной он уютно прислонился к кусту роз. Розы были повсюду. Много, много роз. Последние из последних. Почерневшие, луковичные, пахучие розы, забальзамированные зимним ветром. Их стебли прогнулись, словно повешенные, находящиеся в его немилости поданные. — Какое знаменательное событие. Вы, наконец, пришли сюда, — его ядовитые глаза прищурились. — Дорогая матушка. Вильгельмина тоже рухнула вниз. Ее голова под плащом поникла, жутко напоминая мертвенно-бледные розы. — Чтоб тебя, гнусный ты негодяй! Он фыркнул. — Я постоянно это слышу. — Демон! Сын Дьявола! Дракула! — взвизгнула она. — Чего ты хочешь? Ты загубил семнадцать лет моей жизни! Разве тебе этого недостаточно? — Что за глупости вы несете, моя дорогая матушка. Любой, кто подслушал бы наш разговор, решил бы, что я без устали вас мучал. Но ведь я был очень послушным сыном, не так ли? — он искоса взглянул на нее. — Я позволил вам воровать у меня все эти годы. Я позволил вам подослать ко мне шпионов, убийц и священников, не сказав при этом ни слова. На самом деле, сейчас мне выпала возможность отблагодарить вас за это, — он притворно улыбнулся. — Мои розы так бы и не расцвели, если бы не ваш компост. — Развратное чудовище! — И последнее, но не менее важное: я оставил вас в живых, — его голос затих, и Вильгельмина содрогнулась. — Я был очень, очень щедр. Но вы были очень, очень жадной, а алчность, моя дорогая мачеха, это третье из смертных грехов. Вы сами поместили себя в ад. Вы сами вырыли себе могилу. И она ждет вас, прямо здесь, в этом саду. По иронии судьбы, именно голос Интеграл Хеллсинг эхом отдавался в ушах Вильгельмины, в то время как ее пасынок медленно поднимался на ноги.

Алукард вернется.

— ДРАКУЛА!

А когда вернется, то для вас отыщется местечко в его саду.

Вильгельмина швырнула в него свои кольца. — УБИРАЙСЯ! — Жаль, что вы не прихватили с собой серебро. И вдруг он оказался прямо перед ней — смесь белоснежного, кроваво-красного и эбеново-черного цветов. — Как же мило с вашей стороны оставить пальцы обнаженными. Ведь я пообещал своей Интегре, что начну именно с них. Вильгельмина всхлипнула. — Но… — вздохнул он. — Я так проголодался. Может быть, она не станет сильно возражать, если я сначала убью вас, а уже потом отрублю вам пальцы. Матушка, матушка, разве вы не напоите меня? Его зубы были острыми. — Как вы сделали это в тот зимний день? Очень острыми. Только не моргай! Он проглотит тебя целиком. Ах, слишком поздно!

***

Раздались два крика. Для всех остальных крик был только один, но Интегра, которая находилась на территории замка, услышала два. Она инстинктивно зажала уши руками, хотя и знала, что звук этот доносится не снаружи. Он доносится изнутри. Прямо из нее самой. Из его крови. Алукард! Инстинкты вели ее в сторону розария. Этот путь она выучила наизусть. Если бы она только могла… Раздался громкий шорох. Поднявшийся вихрь книжных листов преградил ей путь. Интегра подняла саблю. В поле ее зрения появился мужчина с горящими зелеными глазами и крепко стиснутыми зубами. Он бросился на нее со штыком в руке. — Вавилон! — проревел он. Интегра отразила его удар. — Тринадцатый.