Всё, что мы держим в ладонях своих

Многим оживающим куклам не нравилось спать. Кому бы понравилась долгая и холодная тьма? Она вызывало липкое чувство страха. Отчаяния и бесконечного одиночества. Но проблема лежала не в этом факте. Проблема была в другом. Ведьмы-то тоже не любят спать.

***

Действительно. Многие ведьмы действительно терпеть не могли спать. Чем же была хуже Она — Та, чьё имя начинается на «Н»? Больше двухсот лет Она являлась ведьмой, и за всё время, пока Она ею была, ей никогда не нравилось спать. Даже тогда, когда Она всё ещё была человеком, спать ей не нравилось. Она любила веселиться и смеяться. В её человеческой жизни была только боль и скорбь. Так почему же сейчас Она не могла вдоволь повеселиться? Ту, чьё имя начинается на «Н», ждала вечная жизнь, поэтому ей стоило призадуматься о том, как не дать себе заскучать. Как же ей это сделать? Ещё в самом начале своего пути Ведьма не знала, что ей делать. Её переполняли злость, гнев и бесконечная тоска, поэтому единственное, чего Она хотела, — чтобы все сгинули. Но Та, чьё имя начинается на «Н», быстро поняла, какой силой стала обладать, и весь её гнев вмиг стал холодным и ещё более злым, начиная гореть в сердце девушки голубым пламенем. Та, чьё имя начинается на «Н», обладала действительно большой силой — она заключала сделки, исполняла желания, а затем делала из людей оживающих кукол. Она питалась похотью, которую они разжигали, пытаясь снова стать людьми, но ей никогда не было особенно это интересно. Больше всего её интересовал сам процесс кукольной жизни. Ведьме нравилось играться с теми, кто решил заключить с ней сделку. Будто бы она была ребёнком, который играл со своими любимыми куклами. Правда много лет ей попадались такие заурядные личности. Но затем появились Они. Целая группа глупой молодёжи, что решила, будто может справиться со всем этим. Та, чьё имя начинается на «Н» не делала чего-то такого, что не касалось её сущности ведьмы. Она пришла на зов, исполнила желание, взяла плату, а потом собиралась наблюдать. Вот только каждая ведьма засыпает вплоть до того момента, как все условия не выполняются. И ей пришлось спать. Целых двадцать лет. Та, чьё имя начинается на «Н», не хотела заключать сделки с другими. Ей хватало и тех, кто заключил с ней сделку тогда. Но целых двадцать лет была сплошная скука. А затем настало время, когда можно было не ждать исполнения глупых условий и по-настоящему поиграть. На полную. И тогда Ведьма наконец-то проснулась.

***

Отчаяние. Эмоция. Чувство. Чёрное пятно, расползающееся под кожей. Со Чанбин никогда не видел, какие пределы могло иметь человеческое отчаяние. Всего лишь эмоция. Всего лишь чувство, от которого внутренние органы сковывает, которое душу превращает в пепел. Со Чанбин много раз выгорал, много раз опускался на дно и много раз разрушался. Но он никогда не задумывался, что у отчаяния вообще-то нет пределов. Его отчаяние в момент, когда парень посмотрел на завёрнутую в одеяло куклу, оказалось размером со Вселенную. Солнце в это утро светило намного ярче, чем обычно, и, кажется, выжигала в Чанбине новую пустыню. Он не мог поверить своим глазам — парень, парень, которого он так любил, лежал куском гладкого дерева, имеющего форму человека. Мысли путались, вдох никак не мог попасть в лёгкие, и они горели. Грудная клетка разрывалась от болезненного биения сердца, что мечтало прорваться наружу и прилечь рядом с той самой куклой. Шок был настолько большим, что никакие шлюзы не оказались закрыты, и в душу Со чёрной рекой полилось чистое отчаяние — пока только тонкой струёй, обещавшей стать беспощадным водопадом, когда Чанбин отойдёт от шока и всё поймёт. Он осторожно сделал шаг вперёд, но тут же остановился. — Феликс?.. — сорвалось тихое с его губ, но ему никто не ответил. Феликс Ли лежал куклой — разбитой внутри, немой и безвольной. Никакой. Словно и без души вовсе. Отчаяние стало ползти по глотке вниз, зарождаться в животе и гнуть позвоночник, заставляя опускаться всё ниже и ниже. Солнечные лучи купали в свете их обоих, но жар от него быстро превратился в ужасный и беспощадный холод, морозящий внутри всё. Было так холодно, что, кажется, Со начал дрожать. Сердце пошло трещинами, чувства ускользали сквозь дыры в нём и смешивались с чёрным отчаянием. В груди заворочалось что-то когтистое, страшное — оно резало всё, оставляя ошмётки, и было так больно, что хотелось просто упасть и закрыть глаза. — Феликс?.. — снова позвал парня Чанбин, опускаясь перед ним на колени, но его голос никак не доходил до чужих ушей. Имя — такое важное для всех Янки — ничего не решало в этом случае, словно разбитой-разбитой судьбой кукле было уже всё равно. Её разочарованное, печальное и удивлённое лицо было скрыто волосами, и её когда-то живые черты уже не являлись таковыми. Отчаяние расплывалось широкой волной, накрывая всё. — Почему?.. — едва выдавил из себя Со, протянув к кукле ладонь, но так до неё и не дотронувшись — рука парня дрогнула, и он опустил её. Это был хороший вопрос. Почему? Одно только слово, но оно, словно молот, ударяло по сваям, держащим последние кусочки сердца, уже опускавшегося кровавыми лепестками на израненную душу. Чанбин не мог поверить, просто не мог. Он так любил — так, словно до этого и не любил вовсе. Все свои чувства отдал, раскрыл, показал. Доверил. Отчаяние всё поднималось и поднималось. Любовь Со была по истине огромной и всеобъемлющей, но её… не хватило? Не могло не хватить. Он же так крепко любил Феликса, так окунул его в собственные чувства, так целовал, что не было и шанса от этой любви уйти. Почему же тогда вместо улыбающегося веснушчатого парня перед ним лежала кукла? Взаимная любовь. Почему же она — эта глупая взаимная любовь — не сработала? Или… она и не была взаимной? Почему же Чанбин решил, что его любви достаточно? А вдруг Феликс сам обманывал себя и Со не любил? Отчаяние потопило Чанбина с головой, и ему показалось, что он чуть не задохнулся под её толщей. Кажется, в этот момент от его сердца уже ничего не осталось. Парень рвано выдохнул, вдохнул и опустил голову. Нет, он не мог так просто поверить в это. Со доверял Феликсу. Не мог не доверять. Тот никогда бы не стал его обманывать, потому что его уже предавали, и он знал, что могло последовать за этим для человека, которого он обманул. Тогда почему? Ужасный вопрос без ответа. Всё внутри трещало по швам в этих холодных водах отчаяния, безнадёги и осознания, что простого в их жизни на двоих уже не будет. — Что мы сделали не так? — прошептал Чанбин и всё же взял куклу на руки, чтобы уложить её на диван подальше от солнечного света, теперь скрытого за плотными шторами. Феликс ведь должен был когда-то перевоплотиться. Со готов был подождать, игнорируя боль в груди. Он сел рядом — подальше, словно чего-то боясь. Возможно, он боялся, что Янки больше и не перевоплотиться. Ли обратился в свою человеческую форму быстро — просто взял и стал больше, но он продолжал быть похожим на куклу даже тогда. Он сидел, не издавая ни звука, опустив голову так низко, что чёлка скрыла его глаза. Кажется, парень даже не шевелился, и отчаяние от Чанбина нитями шло к нему, уничтожая и его сердце тоже. Со не знал, о чём думал в этот момент Янки, но ему очень хотелось узнать. Мрачная тишина затягивалась, воздух становился тяжёлым, напряжение, казалось, можно было потрогать руками, вылепить из него формы, но они молчали. — Значит… вот как? — в какой-то момент хрипло и тихо издал Феликс, и Чанбину вмиг стало плохо от этого бесцветного и пустого тона. — Что «вот как»? — также тихо и изломанно проговорил Со. Ли не стал отвечать сразу — его плечи едва заметно задрожали, и он сложил губы в слова: — Ты обманул меня, — не спрашивал, а утверждал Янки, укутываясь в одеяло. Кажется, с каждой секундой ему тоже становилось холодней. — Обманул с чем? — Чанбин знал, какой Феликс даст ответ, но всё равно спрашивал — ранил себя лишь больше. — Я думал, ты правда меня полюбил, — бросил тяжко Ли, и сам не заметил, как по его щеке прокатилась одинокая и горячая слеза. Со стало ещё хуже. — Я… — хотел сказать он, но слова застряли в горле, и Феликс понял молчание по-своему. Он вдруг улыбнулся неестественной улыбкой и захохотал — отчаянно, безумно и так, что у Чанбина пошли мурашки. Смех был лживым, громким и истеричным. Из глаз Ли брызнули слёзы, и он впал в настоящую истерику. Он взорвался рыданиями, но смеялся, смеялся и смеялся. — Вот как? — не мог остановиться парень. — А я ведь… я ведь тебе поверил. Я ведь тебя полюбил, — улыбался он, утирая бесконечный поток слёз. — По-настоящему полюбил. Зачем было пользоваться мной? Со стало от этого неприятно, словно его обвинили в чём-то очень серьёзном, и он сжал губы в тонкую полоску. Чанбин закачал головой и сказал: — Я тобой не пользовался, — он заставил себя посмотреть на впавшего в отчаяние Феликса. — Я тебя люблю. — Замолчи, — выдохнул Ли с обречённым смешком. — Ты такой же лжец, как и Бомин. — Феликс, это не так, — потянулся к парню Со, но тот отскочил и закричал: — Не называй меня по имени! — он задрожал. — Больше не называй… Чёртова стадия Доверия, к которой они столько стремились, снова стала мелькать перед Чанбином. Стена, которую они преодолели, вновь встала непреодолимым барьером. Чувства, которые обрели, чернели. Отчаяние выходило за рамки их тел и душ и расходилось по комнате, превращая её в островок в бесконечной тьме. — Хорошо, — сглотнул Со. — Веснушка, прошу, просто выслушай меня, — он взял парня за запястье, но тот задёргался. — Не трогай меня! — снова крикнул парень, но Чанбин крепче сжал ладонь. — Просто выслушай, я не вру тебе! — повысил Со голос. — Не трогай меня, я не хочу, чтобы ты трогал меня, — шипел Феликс. — Ты делал всё это, чтобы в постель меня затащить, или для чего? Почему ты строил из себя хорошего человека? — Веснушка, успокойся и послушай, — твёрдо сказал Чанбин, тряхнув парня за плечи. — Я люблю тебя. Я не врал тебе. Нам надо разобраться, что произошло. — Это неправда! — воскликнул Ли и попытался встать с дивана, но Со резко потянул его на себя и заключил в крепкие объятия. — Пусти! Больше не трогай меня, слышишь! Отпусти! — Феликс сопротивлялся, кричал, пытался вырваться, но Чанбин не выпускал его, сжимая всё крепче и крепче. — Веснушка, хватит, — прошептал Со, ощущая, как голос начал сквозить отчаянием. Он чувствовал, что скоро просто упадёт в обморок от того, насколько он ощущал в груди и в душе невыносимую боль от чужих слов. — Я люблю тебя. Правда люблю. Поверь мне, — Чанбин зажмурился. Было тяжело от того, что сколько бы он не признавался в любви, ему ни за что не поверят. — Если бы любил, я бы стал человеком… — бросил Ли и быстро задышал, словно задыхаясь. Он перестал вырываться, обмяк и взорвался новыми рыданиями парню в плечо. Чанбин мог лишь обнимать его и пытаться дать хоть какое-то успокоение, но Феликс плакал так громко, что Со уничтожался с каждой минутой вместе с ним. Они сидели в обнимку так долго, что Чанбин потерялся во времени. Янки то успокаивался, то вновь пытался выбраться из чужих рук. Безуспешно, ведь Со не отпускал. Затем парень снова начинал плакать. И в какой-то момент в плаче появился смешок. Чанбин решил, что Янки снова впадает в истерику. Вот только вскоре слёзы прекратились, и он стал тихо, надсадно и… мерзко хихикать? Парень расслабился, и Чанбин перестал его удерживать. Феликс растянул губы в улыбке и прошёлся ладонями по его груди и оцарапал его шею ноготочками. — А может, тогда попробуем ещё раз? Вдруг это всё просто не засчиталось? — бархатистым и другим голосом проговорил Ли и неожиданно впился в губы Со. Тот в шоке замер, не имея возможности ответить на поцелуй, и расширил глаза, медленно соображая. Все чувства пришли в действия, и отточенная реакция заставила Чанбина оттолкнуть парня так, что тот, не удержав равновесия, подался назад и уселся на столик перед диваном, оперевшись на него ладонями. — Кто ты? — только и смог спросить Со, смотря вроде на такое знакомое, но вроде совсем чужое лицо. Феликс снова растянул губы в неприятной улыбке и, медленно облизавшись, поднял взгляд. В Чанбине всё похолодело. Глаза Ли изменились, и правый теперь горел зелёным, когда как левый оказался обычным карим. Парень пожал плечами и с разочарованием выдохнул: — Эх, а я думала, получится затащить тебя в постель, — он хихикнул и продолжил: — Интересно, это бы окончательно разбило малыша Феликса? Смотреть со стороны на то, как твой любимый трахает твоё тело, которое тебе уже не принадлежит. Забавно, да? — Кто ты? — прорычал Со, сильно нахмурившись и сжав кулаки. — А ты как думаешь? — поиграл плечиками Ли. — Ведьма? — вполне себе быстро догадался Чанбин. — Ты слишком умный, — вскинул Янки бровь. — Вот надо же было Феликсу попасть именно к управляющему Волшебным базаром? — он закатил глаза. — Судьба — та ещё сучка. Никогда её не любила, — парень снова провёл юрким язычком по губам. — Ты прав, меня зовут Нэтали, и я — ведьма Похоти. Со замер — некий страх обуял его. Он имел дела со многими странностями у себя на работе, но никогда — с ведьмами. Парень не знал, что можно было ожидать от той, кто наслаждалась мучениями Янки. — Что ты сделала? — собравшись с мыслями, спросил Чанбин. — Я? — похлопала глазками Нэтали. — Ты имеешь в виду то, что малыш Феликс не стал человеком? — она хохотнула. — Я ничего не делала. Он нарушил правило, — она надула губки и махнула указательным пальцем. — Он встретился с моим дорогим мастером, хотя это строго-настрого запрещено. Да и Ликси ведь сопротивляющийся, поэтому за всё это время слишком много чего разболтал. Это справедливое наказание. У нас же сделка. — И в чём же заключается его наказание? — глубоко вздохнул Со. — Я бы лишила его возможности стать человеком полностью, но это будет слишком скучно. Я хочу посмотреть на отчаяние от того, что ты не можешь быть с человеком, которого любишь, — ведьма улыбнулась и пояснила. — Это и есть наказание. С тобой, с человеком, которого он любит и имеет крепкую взаимную любовь, он быть не сможет. Чтобы стать человеком, ему придётся найти кого-то другого, — почти пропела она и склонила голову к плечу. — Мне кажется, это ужасно. Вы ничего не сможете с этим сделать. У вас есть всего год, а затем связь оборвётся, и для малыша всё начнётся сначала. Сможет ли он жить после этого нормально? Вы будете вместе, зная, что времени так мало. Мне кажется, это действительно ужасно… ужасно весело, — расхохоталась ведьма. — Да ты тварь, — сухо и совсем без веселья усмехнулся Чанбин, сам стараясь сохранять спокойствие, хотя с каждым словом земля уходила у него из-под ног. — Есть такое, — гордо вскинула подбородок ведьма. — Но мне слишком скучно живётся, так что я отлично развлекусь, пронаблюдав, что вы будете с этим всем делать, — она сощурила взгляд и снова начала говорить: — Я думаю, Феликсу никогда не стать человеком без тебя. Кто его такого полюбит, а? Грустно, наверное, знать, что навсегда останешься куклой, — ведьма состроила наигранно грустный вид, опустив кончики губ вниз, и вскинула палец вверх. Правая половина лица парня, которым она управляла, стала кукольной. Нэтали провела пальцем от края глаза по щеке, изображая падающую слезу, и по ненастоящей коже пошла трещина. Ведьма хитро улыбнулась и вернула коже её вид, но теперь на ней тянулся тонкий почти невидный белый шрам. Уродливые доказательство того, что Феликс остаётся во власти магии. — Отпусти его, — прорычал Чанбин, и Нэтали пожала плечами. — Повеселите меня, мальчики, я на вас очень надеюсь, — улыбнулась ведьма. Правый глаз Ли тут же потемнел, и он очнулся, посмотрев на Со странным взглядом. Парень молчал, но по его взгляду было понятно, что он слышал весь разговор. — Чанбин? — всхлипнул Янки, оказываясь совсем на грани. — Всё хорошо, — протянул к нему руки Чанбин, и Феликс нырнул в его тёплые объятия, снова взорвавшись рыданиями. Потому что всё обернулось гораздо хуже, чем могло. Потому что теперь им придётся выбираться из этой ямы всеми силами. Со всё понял и так. Янки не станет с ним человеком, выполнив обычное условие. Им нужно искать другой выход. Только какой? Что они могли сделать против этой сильной магии? У них и правда есть всего год — год, после которого связь между ними оборвётся навсегда, и они больше не смогут быть вместе. Как ни посмотри, а ситуация скверная. Отчаянная, безнадёжная, уничтожающая надежду на лучшее. — Что же нам делать, Чанбин? — утыкаясь в чужое плечо, прошептал Феликс. — Всё будет хорошо, — крепче обнял парня Со, осторожно поглаживая его по спине. — Мы что-нибудь придумаем. Я уверен, есть и другой путь. Всё будет… хорошо, — Чанбин не мог знать, верил ли Ли ему в этот момент, но он точно обещал себе, что сделает всё, чтобы Феликс стал человеком. Но неуверенность закрадывалась в уничтоженное сердце. У них ведь могло и не быть выхода.

***

Люди, которые кричат о том, что они идеальны, знают о своих недостатках больше, чем те, кто кричат о том, какие они неидеальные. Вот такой любопытный моментик, который я заметил, пока писал статьи и брал бесконечные интервью у самых разных невежд. Наверное, много в моей работе было той ещё скукой, раз я начал подмечать подобные глупости. Я вот часто в последнее время думал о втором типе, и мне стало интересно, считают ли они себя идеалом? Считать себя идеалом — не сомневаться в своих идеальных действиях. А ведь процент сомнения должен быть всегда. Если быть излишне самоуверенным, можно совершить множество глупых ошибок. Я терпеть не могу людей, которые пытаются выставить себя всеми такими раненными судьбой, а на деле смотрят в зеркало и поклоняются себе же. Нет идеальных. Нет неидеальных. Есть только люди, которые совершают ошибки и показывают свои слабости. Нет чёрных. Нет белых. Есть только серые и серые. Я много думал о понятии серый человек после недавних событий в особняке Ким и, думаю, в этом я обязан поставить точку. И я скажу, что всё-таки первый вариант людей намного ближе к реальности, чем впадающие в свои фантазии вторые. Мне нравится, когда люди, несмотря на внутренние страхи, стараются быть уверенными. Главное, чтобы это не переросло в ситуацию, когда человек просто хочет показаться больше, чем он есть. Я ненавижу таких людей. Может, потому что я был таким? Возможно, да, а, быть может, и нет. Долгими ночами я пытался отнести себя к определённому типу и пришёл к выводу, что я снова встал на середину. Одни называли меня дурным болваном, вторые — холодным монстром. Третьи — Кем угодно, кроме как человеком. Я, должен сказать, и то, и другое, и это самое третье. Вот однажды такси, в котором я ехал, сбило человека, и первая моя мысль была не о том, в порядке ли человек, а о том, что я не виноват. Это было облегчение, ведь посадят уж точно не меня. Человек, которого сбили, отделался синяками и испугом, который мог бы стать катализатором к строительству либо кирпичного завода, либо шоколадной фабрики с сомнительным качеством продукции. Я не думал о человеке. Я думал лишь о себе. Но в то же время я мог подобрать птенца, выпавшего из гнезда и, не высыпаясь ночами, выкармливать его. Я не становился злом лишь потому, что не заботился о постороннем мне человеке, но почему-то я уверен, что стал бы для всех моральным уродом. А вот расскажи я о птенце, и меня бы назвали самым добрым, хотя по сути этот птенец может сделать для мира меньше, чем тот же человек. Не лучший ли это показатель человеческой серости? А дурость? Можно ли её отнести к добру или злу? Меня вот часто зовут дурачком. Может, потому что я говорю всё, что придёт в голову? Или потому, что делаю то, что мне приходит в голову? Вот на работе как-то я сказал, что докажу всем, чего стою, а затем сожрал горсть земли. Так во мне зародилась новая жизнь. Ты забеременел, скажете вы! Но я отвечу иначе — у меня появились глисты, которых я выводил из организма целый месяц. Я не совершал зла, но люди окрестили меня ненормальным. Ненормальный — плохой. Никто не пострадал от моих действий, но я оказался плохим. Кажется, стандарты правильного и неправильного давно устарели. А лучше ли оценивать, смотря на человеческие черты? Меня часто называют лжецом. Но в этом мире в принципе нет честности. Есть манипуляции, лживые эмоции и заверения. Игры с разумом друг друга, после которых в душе остаётся пепелище. Можно строить себя годами, рефлексировать над своими проблемами, возводить стены, чтобы ни одна душа не смогла разрушить все те усилия, что ты приложил. Но всё будет бессмысленно, потому что, найдя нужную точку, человек уничтожит тебя так же, как уничтожали другие и раннее. Бесконечный замкнутый круг, который мы возвели в абсолют, сделав из этого нормальный жизненный процесс. Мерзкая и гнилая система. Всё это проело нас, словно ржавчина — металл. Но мы продолжаем верить, что, манипулируя, мы спасаем себя и близких. Зло мы или добро? Скучная серость. Что ещё можно отнести к душевной черноте? Мне вот говорили, что я плохо обращаюсь со своей горничной — старой женщиной, которая работала в доме моей семьи. Журили, что я слишком груб и холоден. А я всего лишь не обращал на неё должного внимания, которое так нужно людям. Зачем? Непонятно. Горничная однажды разрыдалась из-за того, что я перестал замечать, как моя чашка чая наполняется вновь и вновь. Не благодарил её, пока сидел, погрязнув в учебниках. Стал ли я плохим человеком просто потому, что не проявил должной благодарности старой женщине? Потом я, конечно, подарил ей путёвку на лучший курорт страны в виде так называемого «спасибо», чтобы всё было честно. Это ведь хороший поступок? Зло я или добро? Просто серый человек. Да уж, люди, вы, чёрт возьми, реально не понимаете, что добра и зла не существует! Вы пытаетесь опереться на свой опыт, ставя его выше сухих фактов. Я называю это системой «Я-Всегда-Прав». Нет неправых, верно? А главное, что они сами лишь прикидываются добренькими. Попади они в какой-нибудь Ритм 0, и было бы много крови. Лучше уж быть самым серым человеком из всех серых людей, чем «добрым» лжецом. «Белым» бы открыть глаза, но наш мир слишком подгнил, чтобы что-то менять. Вот такие вот они — наблюдения почти человека. Или наполовину табуретки? Кто его — этого странного Хан Джисона — знал? — Или я всё-таки бобр? — с вполне серьёзным видом задал себе вопрос журналист, и бабулька, что сидела на соседнем кресле в маршрутке, перекрестилась и отсела от греха подальше. Джисон вздохнул своим мыслям, которые, от нечего делать, повылазили из глубины сознания, а затем соскочил на остановке. Чтобы бабульку-то не пугать больше. Хану всё равно было идти недалеко, а у неё сердце наверняка слабое. День был крайне солнечным, и журналист, посмотрев на чистое небо, сощурился. Джисон вдруг подумал, что солнце уже пару дней было крайне раздражающим. Словно кому-то назло светило настолько обжигающе ярко. Хан никогда особо солнце не любил, с самого детства прячась в тёмных помещениях и наслаждаясь темнотой. Сейчас ему на это было плевать, но в этот день Хан вспомнил это чувство неприязни к солнечному свету. Журналист хмыкнул, пожал плечами и свернул в маленький проулок, где с обеих сторон тянулись микроскопические открытые забегаловки. Ото всюду сразу запахло жаренным мясом и специями. Громкие возгласы заползли в уши, и Джисон огляделся. Он медленно пошёл вперёд, надеясь не пропустить нужное заведение, где у него была назначена встреча. Вообще-то, когда это обсуждалось по телефону, Хан назвал это свиданием, но мастер просто попросил его заткнуться. Не отрицал, так что Джисон решил действительно называть это свиданием. Ну а что, почему нет? Хан просто хотел позаниматься статьёй в компании кукольника, но это не мешало ему воображать о романтическом свидании. Журналист подумал, что, должно быть, Минхо надеется, чтобы его не нашли, потому что среди людей его реально было трудно отыскать. Так Хан чуть не прошёл мимо такой же малюсенькой забегаловки с красной вывеской, где под навесом располагались столики и открытая кухня. В ней Ли и спрятался, буквально лежа на одном из столиков над тарелкой, в которой дымилась соба. Джисон заметил, что парень явно был сонным и очень хотел просто лечь и заснуть. Хана это заволновало, но он просто подошёл и плюхнулся на соседнее место, отложив ноутбук на другой стул. — Привет! — помахал журналист рукой, и ему тут же в ответ пришло ленивое: — Пока… — Ого, мастер, ты сегодня всё такой же доброжелательный, — хохотнул Джисон, и Минхо поднял на него взгляд. — Мастер, — тут же нахмурился Хан, смотря на заспанные и усталые глаза, — ты что, не спал? — На себя посмотри, придурок, — фыркнул Ли, имея в виде, что сам журналист давно ходит с хорошо скрываемыми кругами под глазами. — Я почти не сплю после чёртового бала, — неожиданно честно признался он. — Плохо, — лишь хмыкнул Джисон, вдруг вытащив из рук кукольника тарелку с едой и забрав его палочки. — Эй! — воскликнул Минхо, недовольно уставившись на Хана, который уже начал с аппетитом доедать его еду. — Прости, я голоден, — с набитым ртом пробормотал Джисон. — В редакции полная неразбериха из-за того, что полетели сервера. Пришлось весь день усердно работать, но теперь нам дали отпуск на неопределённый срок. — Дай угадаю, сервера полетели, потому что одна идиотская белка… — Засунула туда свои орешки, ага, — хохотнул Хан. — Я хотел выходной. — Ладно, — вздохнул Ли. — Но это не повод отбирать у меня еду. Закажи себе сам. — Халявная еда — самая вкусная еда, — с умудрёнными видом сообщил журналист и продолжил жевать лапшу. Минхо лишь выдохнул. На удивление Джисона, он не стал ругаться дальше. Что-то в мастере после бала определённо поменялось. Сейчас он сидел перед ним весь помятый, с растрёпанными рыжими волосами и был… спокойным? Не раздражительным, злобным и ругающимся. Неужели на него так повлияли те галлюцинации? Хан покачал головой. — Чего так смотришь? — вскинул Ли бровь. — Ты сегодня очень красивый, — улыбнулся журналист, потрепав свои светлые волосы. — Спасибо, — лишь сказал мастер. Джисон резко ударил по столу. — Ну мастер! — воскликнул он, привлекая внимание посетителей. — Ну ты чего?! — А? — похлопал Минхо глазами. — Почему ты ведёшь себя так… спокойно? — всплеснул Хан руками. — Ругаюсь — не нравится, не ругаюсь — не нравится. Ты уж определись, как тебе больше нравится, чтобы я себя вёл? — закатил Ли глаза. — Ты никогда не спрашивал у меня разрешения, — напомнил Джисон. — Я хочу спать, отвянь, — бросил мастер, махнув рукой. Хан отложил тарелку в сторону и вздохнул. — Хорошо, пошли спать. В твоей квартире отличная кровать. Но, — вскинул парень палец вверх, — не могу утверждать, что я не начну к тебе приставать! — Я тебе руки переломаю, — нахмурился Минхо. — Ну вот, это уже ближе к мастеру, которого я знаю, — заулыбался журналист. — Ты меня достал раньше обычного, несносная ты бобриха, — фыркнул Ли, хоть и не выглядел хоть как-то раздражённым. — Я бобёр! — возмущённо воскликнул Джисон. — Или всё-таки бобр? — вдруг задумался он, приложив указательный палец к подбородку. — Я до сих пор не понял, как правильно, но ты сказал мне, что и так, и так. — Ну кстати, недавно я узнал, что бобр — это животное, а бобёр — это его мех, так что живи с этим, — снова закатил глаза мастер, и Хан вдруг закричал: — ЧТО?! — Вот так, — удовлетворённый реакцией, кивнул Минхо. — Так… нет никакого бобёра?.. — поражённо пробормотал журналист. — Есть только бобр? — поднял глаза на парня он. — Ага, типа того. — Мой мир больше не будет прежним, — сцепив руки в замок и поднеся его к губам, проговорил Джисон, а затем хлопнул ладонями по столу. — Стой, а если они хотят быть бобёрами, а мы их угнетаем? ОНИ ЖЕ ВОССТАНУТ! — Ты снова начинаешь нести этот бред, — вздохнул Ли. — ОНИ ЖЕ ВОССТАНУТ ПРОТИВ НАС! ДА Я САМ ВОССТАНУ ЗА ТАКОЕ! И БУДУ ВЕСТИ АРМИЮ БОБЁРОВ! ВСЁ, МАСТЕР, МЫ ПЕРЕХОДИМ НА ПРАВИЛЬНУЮ СТОРОНУ И ИДЁМ СРАЖАТЬСЯ ЗА БОБЁРОВ! МЫ БУДЕМ ЖИТЬ В ЛУЧШЕМ МИРЕ! ЗА БОБЁРОВ! ЗА БОБЁРИОН! — Ну вот, — покачал кукольник головой, когда к ним двинулся тучный мужчина — хозяин заведения. Из этой забегаловки им пришлось уйти, и парни направились к дому Минхо, который, к счастью, был неподалёку. Только на полпути Ли вдруг развернул журналиста и приказал ему идти в кофейню, чтобы купить ему какао в качестве компенсации за собу. Джисон хотел было посопротивляться, но ему не оставалось выбора, кроме как двинуться в сторону кофейни. Задобрить кукольника было важнее. — Вот В-ваш заказ, — неуклюже подал подставку с кофе парень-бариста, и Хан принял свой заказ. — Спасибо! — кивнул он и пошёл на выход, думая, что парень довольно странный. Этот темноволосый бариста был очень неловким и едва справился с задачей, а ещё странно посматривал на Джисона. Смущённо, что ли? Журналист долго об этом думать не стал — пожал плечами и пошёл к дому мастера. Хан быстро добежал до него, взобрался по лестнице и хотел пойти в квартиру, как решил сначала заглянуть в мастерскую — ну а вдруг Минхо застрял там за своими куклами и его нужно вытаскивать? Джисон толкнул дверь, но мастера там не обнаружил. Всегда находящаяся в беспорядке мастерская была пуста, и всё в ней было на первый взгляд так же, как и обычно. Хан заметил всё те же кристаллы, полки и даже их портреты, но всё же его кое-что смутило. На столе стояли две куклы. Нет, это не было необычно для этого места, но… Это были нормальные куклы? На подставке стояли девушка-кукла с белоснежной копной волос и в белом платье, а справа от неё стоял парень-кукла с чёрными смоленными волосами и в чёрном костюмчике. У девушки на груди было чёрное сердце, а у парня — белое. Они сцепили руки и вместе обозначали союз добра и зла. Союз, создающий серое. Так сказать, Инь и Янь. Но самое удивительное, что куклы не были уродливыми, как обычно. Это были хорошенькие куколки вроде тех, которых продавали в дорогих магазинах с игрушками, выставляя у всех на виду. Хан оказался действительно удивлён. Он свёл брови у переносицы и стал внимательно всматриваться в кукол. Неужели это и правда работа мастера? Эта мысль поражала. — Ты что тут делаешь? — раздалось тихое за спиной парня, и он обернулся к Минхо, чтобы тут же сказать: — Ого, эти куклы… нормальные? — И что? — вскинул брови Ли. — Это же шок-контент! — воскликнул Джисон, махнув руками и чуть не расплескав кофе и какао. — Мастер и сделал куклы не уродскими! — У меня всегда были отличные куклы, — не особо уверено ответил Ли. — Нет, правда, почему? — Хану действительно было любопытно, и он собирался добиться ответа любой ценой. Правда Минхо сражаться за свою тайну не собирался и сказал: — Не знаю, я не мог спать в эти дни, а потому приходил сюда и делал кукол. Я не думал, что так выйдет, — признался он. — А что обычно происходило, когда ты делал куклы раньше? — поинтересовался журналист. — Куклы выводили меня из себя, и я уродовал их, — лишь пожал Ли плечами, а затем посмотрел на один из кристаллов, что давно не двигался, но теперь медленно поворачивался — это был последний из семи. — И всё-таки что-то с тобой не так, — вдруг сказал Хан, и мастер, вздрогнув, посмотрел на парня. — Ты не споришь и отвечаешь мне без препирательств. Минхо, что не так? — Со мной всё в порядке, — цокнул Ли, отвернув голову. — Ты даже не заметил, что я назвал тебя по имени, — скрестил руки на груди журналист, и кукольник не выдержал: — Да какая вообще разница, что со мной?! — он зло посмотрел на парня и сказал: — Я не знаю, понял?! И вообще, отвали, чёртово белкообразное! — а затем вышел из мастерской и хлопнул дверью. «Уже хоть что-то…», — пожал Джисон плечами и пошёл следом за мастером. Всё-таки нужно было понять, почему он так себя ведёт.

***

Минхо стремительно влетел в свою квартиру и, преодолев её, плюхнулся на кровать, раздражённо откинув волосы назад. Его в этот момент всё снова дико раздражало, хотя ещё пару минут назад он был самим спокойствием. Просто слова Джисона не хило так вывели парня из себя. Нет, не то чтобы то, что говорил Хан, не раздражало его всегда, но в этот раз мастер действительно жутко разозлился. А всё потому, что, несмотря на своё же высказывание, он прекрасно знал, что с ним происходит. И это было для него слишком сложно. Кукольник в эти дни постоянно думал о том, что произошло на чёртовом балу гильдии кукольников, которая, кстати, уже перестала существовать благодаря стараниям Хана. Когда-нибудь она восстановится в своём первоначальном виде, но сейчас это были лишь руины былого. Минхо это не волновало, хотя должно было. Его больше волновал тот наркотический трип с Джисоном и детьми, понять происхождения которого было невозможно. Это не было похоже на самый обычный трип, но что это тогда было? Голова от этих мыслей начинала раскалываться. Ясно Ли знал только одно — это было то, что и пытался показать ему тот трип. Если мастер продолжит вести себя так же, как и обычно, Хан Джисон уйдёт и больше к нему не вернётся. Да, что уж тут скрывать, верно? Ли Минхо действительно прекрасно понимал, что чувствовал к дурному журналисту. Мастер думал, что это должно было его раздражать, но он не мог почувствовать злость. В том трипе парень прожил с Джисоном много времени и, хоть с каждым днём воспоминания об этом размываются, он знал, что того человека любил. Это ведь был тот же самый Хан, но проживший достаточно лет, чтобы стать более серьёзным и спокойным. Возможно, он был лишён проблем настоящего, но всё же это был Джисон. Кукольника настолько сильно задело произошедшее в том иллюзорном мире, что он не мог даже отвечать журналисту так, как обычно — боялся, что тот рассыплется в его руках так же, как и в трипе. И вот это уже раздражало. Подумать только, какой же Ли трус. «Почему всё обернулось вот так?», — думал мастер, сжимая зубы. Минхо позорно начал думать о том, что быть с Ханом не так уж и плохо. Может, ну его, эти страхи, сомнения и собственную неуступчивость? Ли и так долго жил в одиночестве. Чувства явно были взаимными, так почему нет? Но с другой стороны, история с ведьмой ещё не закончилась, а значит, могут возникнуть проблемы. Мастер не знал, сколько это ещё продлиться. Может, ещё лет сто? Как объяснить Джисону, почему кукольник не стареет? Минхо ударил себя по лицу и зло выдохнул. Почему он вообще думал об отношениях с этим психом? Мастер снова почувствовал раздражение. В этот момент в квартиру прошмыгнул Хан и, поставив подставку с кофе на стол, странно уставился на злого Ли. Он подошёл ближе и спросил: — Мастер, может, ты объяснишь, в чём дело? Кукольник не собирался ничего объяснять — он лишь вскочил и зашипел: — Разве ты не собирался писать свою дурацкую статью? Так садись и пиши! Что ты ко мне пристал?! — Я просто… волнуюсь, — пробормотал Джисон, опустив взгляд и снова подняв его. — Не злись, я просто хочу знать, что ты в порядке. — Может, ты просто заткнёшься и пойдёшь жрать, как обычно? — развёл руки в стороны Минхо. — Интересное предложение, но как я могу спокойно есть, пока над тобой словно тучи сгущаются? — вздохнул Хан. — Что непонятного я сказал? Просто запихни свой язык обратно себе в рот, пока я его тебе не откусил, — грубо выплюнул Минхо прямо журналисту в лицо. Тот глупо похлопал глазками, а затем, вытащив язык наружу, промямлил: — Пофалуфта. Глаз Ли задёргался, и он уже готовился сказать что-нибудь едкое, как вдруг просто выдохнул, схватил парня за щёки и, притянув к себе, поцеловал. Но вместо того, чтобы действительно Хана целовать, он несильно укусил его за язык и отстранился. — Ауч, — фыркнул Джисон, сведя брови у переносицы и прикрыв рот ладонью. — Не драматизируй, я не настолько сильно это сделал, — закатил мастер глаза и отвернулся. — Это было больно! — возмутился журналист, уперев руки в боки. — Ты вообще не рассчитываешь силы! Что же будет со мной в твоей постели? — театрально воскликнул Хан, а затем покачал головой и вдруг сказал: — Хотя мне даже понравилось. Видимо, с тобой я становлюсь тем ещё мазохистом, — он коснулся подбородка костяшками пальцев в задумчивом жесте и объявил: — Ладно, я решил, давай повторим! — Ещё чего, — пробубнил себе под нос Минхо, скрестив руки на груди и так и не повернувшись. — Да ну, тебе что, так сложно завалить меня на кровать и… — договорить Джисон так и не смог — Ли с крайне недовольным видом схватил его за руку и, развернув, повалил на кровать. — Нет, ну точно придётся с тобой бдсм практиковать, — единственное, что успел сказать Хан до того, как его заткнули поцелуем. Этот внезапный поцелуй закончился так же быстро, как и начался, и Минхо вскочил на ноги, чтобы подойти к столу и сесть за него с видом, будто ничего такого только что не произошло. Парень явно говорить ничего не собирался. Журналист уставился в потолок и, решив не разбираться в этом деле, поднялся и уселся напротив. Он достал ноутбук и, поставив перед мастером его какао, занялся статьёй. Лучше было пока этого нервного не трогать, а то мало ли! У него настроение вон менялось каждые пару минут. Опасно с такими! Минхо же взял свой стаканчик и начал громко щурпать из него, поглядывая за тем, что делает Джисон, а затем перевёл взгляд на его стаканчик, на котором было что-то написано. Ли прищурился, а затем нагнулся, чтобы прочесть надпись: «Ты милый. Позвони мне…» и номер под ней. Мастер резко поставил свой стаканчик на стол, из-за чего журналист вздрогнул и, переведя на него удивлённый взгляд, воскликнул: — Я просто сидел! — Что это? — указал на стаканчик Минхо, и Джисон непонимающе взял его. — Ой, а я и не заметил, — хмыкнул он, рассматривая надпись. — Что это? — повторил свой вопрос Ли. — Видимо, бариста захотел со мной познакомиться, — пожал плечами Хан, опустив стаканчик на стол. — То-то он на меня так смотрел! Но парень был довольно мил… Мастер помрачнел и с хмурым лицом взял стаканчик в руки, чтобы выбросить его в урну рядом, а затем вернуться за стол как ни в чём не бывало. — Эй! — тут же воскликнул Джисон, ошарашенно глядя на свой кофе в мусорном ведре, и посмотрел на кукольника с вопросом. — Ты чего? — спросил он. — Оно остыло, — совершенно спокойно ответил Минхо. — Это не так! — стукнул кулаками по столу Хан. — Не собирался я ему звонить, что ты устраиваешь? — возмущённо проговорил он. — Мне всё равно, собирался ты это делать или нет, — продолжил щурпать свой какао Ли. Джисон свёл брови у переносицы и, поджав губы, вздохнул. Он внимательно посмотрел на Минхо и громко сказал: — Окей, — а затем нагнулся, вытащив стаканчик из урны. — Ты что делаешь? — уставился на парня мастер. — Я передумал, — ярко улыбнулся Хан. — Пожалуй, я всё же позвоню тому милашке и, быть может, даже позову его на свидание. Минхо приоткрыл рот в удивление, и времени, пока он думал, оказалось достаточно, чтобы Джисон набрал номер и протянул: — Алло, — он хохотнул и продолжил: — Я видел ту милую надпись! Ли снова резко и сильно стукнул ладонями по столу и воскликнул: — Ты издеваешься?! — он подался вперёд и выхватил у Хана телефон, приложив его к уху и выпалив: — Слышь ты, хер в пальто, чтобы на этот номер не звонил, понял? — А?.. — послышалось удивлённое, но Минхо прервал его: — Если не понял, то жди меня, я научу тебя, как не писать своими руками-крюками, — грубо бросил мастер, и Джисон резко забрал себе телефон обратно. — Мастер, перестань! — воскликнул он. — Верни свою раскладушку, придурок, я ещё не закончил с ним! — продолжал злиться Минхо, вытянув ладонь к парню, но осознав, что добровольно ему никто ничего не отдаст, вскочил со стула и, схватив журналиста, отобрал его телефон. И пока Джисон слабо сопротивлялся в его руках, он выдохнул: — Он занят, идиот, — и отключился. Чанбин на той стороне линии вот вообще сейчас не понял. Джисон же, надув щёки и скрестив руки на груди, пробормотал: — Ну вообще-то я не занят, — он пожевал губу и добавил: — Но мог бы, если бы ты не строил из себя не пойми кого. — Да кому ты нужен, белкообразное? — фыркнул Минхо так, словно минуту назад не вёл себя так странно, и хотел ещё что-то сказать, как вдруг телефон Хана зазвонил, и он, резко вскинув его, воскликнул: — Я кому сказал сюда не звонить, ты, недомерок? — Ха-ха, мастер, как Вы мило отзываетесь о человеке, который всё никак не оставляет Вашего любимого в покое, — ответил ему механический голос Неизвестного. Вот такого поворота парни точно не ожидали.

***

Лиа никогда не думала, что её занесёт в такое место. Она вообще-то была жуткой трусишкой, которая ноги из-под одеяла ночью не высунет и спит с ночником. Но девушка также любила всё уникальное, и её ноги не смогли пройти мимо магазина кукол «Чёрный Джек», который пугал местных жителей похуже рассказов про маньяков. Магазин, конечно, не вызывал у Лии даже самых малых положительных чувств, но ей было интересно, а значит, страх слегка был оттеснён обычным любопытством. Вся такая цветастая девушка в розовой юбке, в блестящем топе да с хвостиками по бокам головы совсем не вписывалась в это мрачное место, где на витринах грустно наблюдали за внешним миром страшные создания в виде кукол. Чхве помялась у порога, но затем всё же толкнула дверь, и колокольчик звонко зазвенел. Девушка вздрогнула, но прошла дальше и огляделась. Зал был пуст, и она могла полностью пронаблюдать весь ужас этого места. Куклы, много кукол, запертых на стеклянных полках. И все — страшные создания с единственной целью своего существования. Наводить страх на других — таких, как Лиа, маленьких и пугливых. «Оставь надежду, всяк сюда входящий», — прочла девушка надпись, что держали куклы на пьедестале, и сглотнула. Она неуверенно пошла по ковру, сложив руки перед собой и сжав блестящий клатч. Слева куклы опасно скалились, показывая свои внутренности, справа — молили о том, чтобы их выпустили. У Чхве мурашки по коже пошли. Вот одна кукла — светловолосая роскошная блондинка в золотом платье — внимательно смотрела на неё, высунув доходящий ей до пупка длинный язык, на котором расположились большие и маленькие глазки. Другая кукла — это был черноволосый парень — сидела на коленях, сложив руки в молитве, и показывала лицо, на котором не было ни глаз, ни носа, ни губ — лишь два глубоких шрама в виде креста. Третья кукла извивалась зелёной змеёй и скрывала лицо светлыми кудрями. Четвёртая стояла на табуретке, сжимая петлю и вывернув шею в неестественном положении. Пятая… точнее их было сразу несколько… Они стояли друг за другом, вонзив когти друг другу в животы, создавая какую-то совсем неприятную картину. Лиа зажмурилась на пару секунд и уже хотела уйти, как увидела вывеску «ЛУЧШИЕ КУКЛЫ ТАМ!». Девушка немного подумала и прошла в холодный зал, где вокруг стояли мертвенно бледные куклы. Чхве решила, что это вот точно слишком, а затем увидела пьедесталы впереди. Их было три, но два из них пустовали. Лиа подошла ближе и посмотрела на красивую куклу с печальным взглядом в пышном красном платье. Она была настолько прекрасна, что девушка задержала дыхание. — Нравится? — вдруг послышалось за спиной, и Лиа, испуганно пискнув, развернулась. — Добро пожаловать в магазин «Чёрный Джек». Я его управляющая. Меня зовут Кэтрин. Чхве почему-то покраснела, смотря на женщину лет тридцати пяти, и кивнула. — И-извините, я просто смотрела, — проговорила девушка. — Здесь можно не только смотреть, — лишь шире улыбнулась управляющая. — Вам она нравится? — спросила женщина, указав на куклу. — Красивая, — кивнула Лиа. — Мне нравятся куклы, но я всё не решаюсь их коллекционировать. — Всегда есть с чего начать, — махнула рукой Кэтрин. — Эта кукла у нас по скидке, потому что её давно не покупают. — Правда? — удивилась Лиа. Ей вдруг стало жаль куклу, что вынуждена печально стоять вот так — в темноте и в окружении страшных кукол. — Я бы хотела купить эту куклу. Можно? — Это же магазин, — легко хохотнула управляющая. — Здесь можно купить всё, что имеет ценник. — Т-точно, — неловко пробормотала Чхве. — Тогда я куплю её, — уже увереннее сказала она. — Хорошо, — кивнула Кэтрин и уже хотела взять куклу, как девушка вдруг спросила: — А у неё есть имя? Управляющая загадочно улыбнулась и ответила: — Есть, но пусть она сама Вам его и скажет. Лиа лишь непонимающе похлопала глазами.