Всё, что мы держим в ладонях своих

You didn't question all your motives when you thought that this was highly beneficial for me.

Пункт первый в списке «Мои пожелания насчёт моих же похорон» — я хочу, чтобы меня похоронили вниз лицом. Да, хочу уйти красиво, забрав с собой корону и чёртовы улыбки всех лицемеров, что придут проститься со мной. Только представьте их лица, когда они заглянут в открытый гроб, а на них будет глядеть мой затылок с прикреплённым к нему красивенькой заколочкой листочком с надписью: «Я никого из вас не любил». Вот, наверное, будет умора! Ну, так ведь я больше похож на крутого парня, который живёт лишь ради себя? Ладно, можете не отвечать, и так понятно… В общем, это пункт первый в моём самом особенном списке желаний, который я обязательно всучу организатору моих похорон, когда закончу его и смогу убедиться, что всё в этом самом списке идеально — так, как я и мечтаю. В какой именно момент я решил вообще начать его составлять, честно говоря, я не очень хорошо помню. Возможно, когда очень сильно хотелось кричать, а, быть может, потому что это показалось мне забавным в определённое время. Или, наверное, меня напугала мысль внезапной смерти, и я захотел написать всё сейчас. Мне претит мысль, что мои похороны будут проходить так, как и все, — чёрными, слёзными и печальными. Хер там, хочу фейерверки и индийские танцы. И помяните мои слова, я заставлю их это сделать. Даже если мне будет сто один, когда я буду лежать в гробу. Ну серьёзно, кто не любит фейерверки? Пункт второй — фейерверки. Всё, меня не переубедишь! Третий — индийские танцы со слонами! Со слонами, пандами и павлинами! Четвёртым пунктом, вероятнее всего, будет метал. Мне очень хочется, чтобы в момент, когда меня начнут оплакивать и какой-нибудь священник станет говорить о том, какой я был замечательный парень, из колонок кричало «МУТЕЕЕЕЕР!!!!!!!!!!». Ну разве не фантастика? От такого моё тело наверняка даст последний концерт, задрыгавшись не хуже, чем выползший из земли червь. Конечно, это распугает всех гостей, но не пофиг ли? Это же не их похороны, в конце-то концов! Чей праздник — тот и веселится! Пятым пунктом стала бы кремация, потому что мне хочется, что бы меня разделили на четыре половины и а) развеяли прах над детским садиком (единственное счастливое место, которое никогда не выйдет из моего сердца, и плевать, что мои сожжённые кости будут сыпать на головы невинным деткам); б) перемешали с землёй и вырастили деревце (его обязательно должны назвать моим именем, чтобы потом мои потомки приходили к нему, звали и советовались); в) сделали камешек и передавали из поколения в поколение (вероятно, однажды его потеряют, и он начнёт удивительное приключение по миру); г) поместили в маленькую вазочку и поставили на видное место в семейном доме (потом вазу точно разобьют мячом дети, прах выметут на улицу и заменят на какую-нибудь пылюку, чтобы родители ни за что не догадались). Идеальный план, всем исполнять! Шестой пункт будет гласить: я хочу, чтобы меня сожгли с любимыми вещами. Если они не положат рядом моего старого доброго мишку, то я восстану из загробного мира и буду пугать родственников до скончания времён! Ещё желательно положить мою зубную щётку. Мне же нужно попасть на встречу в Раю с чистыми зубами! Можно ещё кинуть телефон, но я надеюсь получить за свои жизненные заслуги новенький смартфон, вот! Седьмой пункт самый лучший, потому что… Стоп. А почему я сейчас вообще об этом задумался? Ах, точно… Хан Джисон перевёл взгляд на Минхо, на плече которого уложил голову, и хмыкнул. «Если из-за этой истории, он меня кинет, наверное, я сам скинусь с моста…», — а вот и причина таких весёлых мыслей. Список пожеланий рос, ведь страх стать отвергнутым был огромен. Журналист назвал своё прошлое интерлюдией белого. Джисон знал, что оно — тёмное полотно с безобразным рисунком, но всё равно собирался обо всём рассказать? Дело было даже не в Команде справедливости. Нет, Хан не мог рассказать всё. А иначе список придётся продолжать до бесконечности. — … То есть всё началось с того, что вашего друга избили? — вскинув бровь, вдруг спросил Минхо, и Джисон рядом вздрогнул. Хан потёрся щекой о чужое плечо и, улёгшись поудобнее, ответил: — Не совсем. Это скорее стало отправной точкой, после которой… — парень цокнул. — Я не с того начал, — вздохнул он. Джисон начал свой рассказ с того, как Чёрный передел объявил им войну, искалечив их друга, но это был лишь спусковой крючок, породивший столько гнева и ненависти, что голова начинала болеть от одной только мысли об этом. Честно говоря, журналист совсем не знал, как ему подать эту историю так, чтобы Ли всё понял и не запутался. И не подумал, что он самое настоящее зло. Хан снова вздохнул, кинув быстрый взгляд на лицо кукольника, который выглядел вполне себе спокойно. Пока Джисон мялся, мастеру надоело ждать: — Ты собираешься мне рассказывать эту чёртову историю или нет? — Подожди, мастер, мне нужно лучше подготовиться, — пробормотал Хан. — Ты думаешь, так просто рассказывать о своих самых гнусных поступках? Минхо закатил глаза и цокнул — конечно, он всё понимал. У него имелась и своя история, начав рассказывать которую у него наверняка язык завернётся. Ли потёр левый глаз и сказал: — Если тебя волнует, что я подумаю, то знай, я тоже совершил ужасный поступок по отношению к своим друзьям, и я уверен, что это хуже, чем твоя история с Командой справедливости, — мастер повернулся к журналисту и добавил: — Мы оба серые личности. Я не буду тебя осуждать, так что расскажи… … что случилось с твоими друзьями. — С каких пор ты стал таким, — слова сорвались внезапно, и Минхо замер, потому что совсем не это хотел сказать. С каких пор ты стал таким. Это было нечто более глубокое, до которого Ли не должен был дотрагиваться, ведь сам бы не подпустил к этому уголку своей души. Интерлюдия белого. Кусочки дальнего прошлого, затерявшегося в строчках этой истории, как интерлюдия — в органной импровизации. Вся жизнь Джисона — лишь паутина, сотканная кем-то другим, в которой он запутался и в которой он запутал других. Как он стал таким? Как он стал клоуном, в душе которого демоны разжигали котёл для всех, кто решит заглянуть внутрь? Хана это задело, и он, резко вскочив, навис над мастером, уперев руки по обе стороны от его головы. — Они говорили мне, что на костях моего рассудка демоны танцуют вальс, — прошептал Хан, наклонившись к кукольнику так, что кончики их носов соприкасались. Минхо настолько удивился, что даже не шелохнулся. Журналист продолжил: — С каких пор я стал таким? Мастер, а ты правда хочешь знать обо мне такое? — он вскинул брови и криво усмехнулся. — То, что ты любишь носить маску дурачка, я понял сразу, — лишь выдохнул Ли. — Меня мало чем можно удивить, уж поверь. — С каких пор я стал таким… — Джисон опустил взгляд и ненадолго задумался. Он снова усмехнулся и вдруг спросил: — Как насчёт загадки? Скажи, ты любишь загадки? — Ненавижу, — бросил Минхо, совсем не понимая, при чём тут какие-то загадки. — Ну конечно же любишь, мастер! Кто их не любит? — тряхнул Хан волосами. — Ты же не начнёшь нести бред в такой момент? — уже было подумал о худшем Ли, но журналист не собирался отвечать на этот вопрос. — Ну так вот! Из чего, как ты думаешь, состоит человек? Плоть, кровь и органы? Подойдём с другой стороны и забудем, что я тот ещё скептик. Допустим, человек состоит из тела, души и сознания. Тело — всего лишь оболочка, содержащая в себе душу и сознание. Поэтому оно не имеет значения в нашем случае. Душа — это то, что передаётся от одного тела к другому, наш основной наполнитель, некая бессмертная субстанция. Но душа не имеет способность мыслить самостоятельно, поэтому для человека с сознанием она бесполезна. Всё равно, умирая, мы останемся только с душой. А что же такое сознание? Сознание — великая вещь! Только с его помощью мы способны на то, на что не были бы способны имея только тело и душу. Оно безгранично и уникально. Самое фантастическое, что создал, если создал, Господь Бог. Если бы не оно, то чем мы бы были тогда? А сколько возможностей мы получили от него! Сколько создаём, только благодаря сознанию! А какие миры рождаются от огонька в нём! Да что уж там! Весь наш мир построен на сознании! А ведь если подумать, то у каждого человека сознание имеет свою форму. Ограниченную. Представим такую картину: сознание — дом. Внутри он такой, каким придумал его ты. И строил ты его из кирпичиков, подбрасываемых кем-то и чем-то из внешнего мира. Но есть проблема! Правило, не позволяющее выйти за этот дом. Граница сознания. Многие не способны выйти за её рамки. Но есть и такие, которые плюют на все правила. Люди, имеющие огромную фантазию и воображение. Но такие люди зависят не от внешнего мира, а лишь от себя. Например, у таких людей нет материала, из которого можно построить дом в своём собственном сознании. А теперь вопрос! Что в своём сознании может сделать человек с фантазией, если ему дать кирпичик и одно желание? — Попросит много кирпичей?.. — невольно поражённо выдохнул мастер, совсем запутавшись в словах парня. — Нет, он ударит этим кирпичом первого встречного и пожелает, чтобы его сознание стало больше, чем место в его голове, — ответил журналист. — Я был не таким, как остальные. Вероятно, я был большим, чем эти остальные. Я был замкнут внутри своего сознания и знал больше, чем все, но они называли это безумием и начали ставить мне диагнозы. Знаешь, с каких пор я стал таким? — Расскажи, — нахмурился кукольник — он жаждал знать ответ. Джисон посмотрел на него долгим взглядом и вернулся на место под боком парня. Он уложил голову ему на плечо и посмотрел на потолок — белый-белый потолок. — Что ты знаешь о белом цвете? — внезапно спросил Хан. Мастер не знал, в чём был смысл этого вопроса, но очень даже хотел всё понимать.

***

Что из себя представляет маленький ребёнок? Совсем крошечное существо, похожее на песчинку в этом огромном мире? Маленький человечек, не имеющий представлений о жизни? Он знал ответ на этот вопрос. Ребёнок — это лишь жертва общества вокруг него. Белое полотно, на котором люди оставляют свои грязные отпечатки. Чудовищный факт, который люди назвали «это всё ради твоего блага». Мы всё делаем так, как будет лучше для тебя. Что несёт в себе эта фраза? Когда ребёнок просит купить ему игрушку, а отец говорит, что денег нет, и ему будет лучше почитать учебник по математики, но затем дарит дорогой браслет своей любовнице, это и есть то самое? Когда мать опускает ладони на плечи своего ребёнка, говорит: «Это для твоего блага», а затем оставляет его на крыльце приюта, это и есть лучше? А когда семья заставляет делать то, что тебе не хочется? Когда ребёнок гнёт пальцы на скрипке, мечтая выбежать на улицу и сыграть в футбол. Это лучше? Когда любимый сыночка плачет над учебником по медицине, желая стать музыкантом? Это лучше? Или когда доченька вынуждена выйти из-за настояния родителей замуж за сына маминой подруги, тогда как в сердце держит имя любимой девушки? Это лучше? Бред. Чёртов бред. Не бывает лучше, когда ты — взрослый, который лепит из ребёнка удобного для себя человека. Общество не задумывается, что делает с этим мягким пластилином, которому дали человеческое имя и выпустили на свет. Сынок ты должен пойти гулять с соседом. Как это он над тобой издевается? Не дури, ты должен больше общаться с ровесниками! Это для твоего же блага! Как твой учитель, я хочу, чтобы ты сидел тихо на уроках, понятно? Что? То, что я бью тебя линейкой, — это лишь для твоего блага! Это дисциплина! Пей эти таблетки. Как это ты думаешь, что они тебе не нужны? Глотай, глотай! А то терпеть тебя не могут даже твои родители… Ложь. Паутина лжи. Паутина, сотканная чьими-то руками. Дети путаются в ней и запутывают других. Выбраться сложно. Эти дети вырастают блеклыми, безликими, озлобленными. Это вот то благо? То светлое будущее, которое вы обещали? Хах, вы — лишь тёмная империя. Поглощаете, давите, уничтожаете. Глупое общество. Общество, которое сделало его таким. Хан Джисон назвал своё прошлое интерлюдией белого. Почему? Потому что белый цвет — цвет безумия, которое ему приписали взрослые. Родители сказали: «Это для твоего блага…», когда они все вместе переступили порог дорогого хосписа имени святой девы Марии. Белые стены, белый пол, белый потолок. Белые лампы, белые халаты, белые листы с диагнозами. Белые люди и белые улыбки. Фальшиво-белые улыбки. Улыбки, в которых не было даже небольшой искренности. Этот хоспис не был приятным местом. Слишком белый. Джисону было восемь лет, но он уже понимал, что мама с папой привели его не в очередную больницу, а в место, где сгорали люди. Мальчик знал, что в хосписе лежат неизлечимо больные, но родители не говорили ему, почему они здесь. Когда его завели в здание, он сливался с белыми стенами, и ему не нравилось это ощущение. Слишком холодно, слишком лампы больно резали глаза, слишком люди умалчивали, не называя правды. — Всё будет хорошо, сынок, мы ненадолго, — слишком широко улыбалась Хану его мать. — Да, скоро мы поедем домой, — хлопал по плечу сына его отец. — Ты ведь не боишься больниц? — гладил мальчика по волосам его лечащий врач. Хан Джисон посмотрел по сторонам, увидел белый цвет и людей, которые уже были на грани, после которой их холодные тела сожгут или предадут земле. — Я хотел увидеть Чанбина, — лишь бросил он. — Вы жестоки, мама, папа… Чанбин был для него единственным другом, которого он так давно не видел. Они подружились в первом классе, много играли вместе, и лучше Со его никто не понимал. Почему же малыш не мог его увидеть? И правда слишком жестоко. Мать считала иначе. — Вы ещё увидитесь, ну ты чего, сынок? — натянуто улыбнулась мама Хана и погладила его по волосам. — Мы правда здесь ненадолго. — Я хочу домой, — заныл ребёнок. — Здесь не помогают. Мне не нравится. — Это для твоего же блага, — ещё раз сказала мать. — Ну да, — лишь кивнул малыш, и пока взрослые начали вести беседы насчёт суммы пребывания в этом хосписе, тихо прокрался в коридор, решив прогуляться по новому месту. Всё ещё белые стены, белый пол, белый потолок. Всё ещё белые лампы, белые халаты, белые листы с диагнозами. Всё ещё белые люди и белые улыбки. Всё ещё фальшиво-белые улыбки. Всё ещё улыбки, в которых не было даже небольшой искренности. Теперь ещё и белые скамейки, белые двери, белая жизнь, которая ожидала всех пациентов. Хоспис был ужасен в этом белом цвете. Джисону почти тут же надоело бродить по нему, и он уже хотел вернуться, но вдруг наткнулся на рыдающего сверстника, которого оставили одного сидеть не лавочке. Он заливался слезами и растирал сопли по лицу кулачком. — Чего плачешь? — шлёпнулся на место рядом с ребёнком Хан. Мальчик вздрогнул и перевёл взгляд красных глаз на Джисона. — С-сижу, — сглотнул мальчишка, шмыгнув носом. — Как тебя зовут, — склонил голову к плечу Хан. — Чон Джэхён, — протянул ребёнок. — А я — Хан Джисон. Кто у тебя здесь лежит? — ткнул пальцем в плечо мальчика Джисон. — Дядя, — шмыгнул тот носом. — Ты из-за него плачешь? — сощурился Хан. — Ну так отсюда почти не возвращаются, мне папа сказал, — пискнул ребёнок. — Это ведь значит, что… — Ну да, — лишь кивнул Джисон, уложив ладошку на плечо парнишки. — Тебе грустно из-за этого? — Я люблю дядю… — Мама говорит, что все, кто умирают, попадают в лучшее место, так что не волнуйся. Твой дядя попадёт в Рай, — заулыбался Хан. — Ну наверное… — Дядя говорит, что ему только в Аду гореть, — снова шмыгнул мальчишка. — Наверное, он так шутит. Я не хочу, чтобы он здесь лежал. Ему самому не нравится. Он дома хочет умереть, а не здесь. — Мои родители говорят, что это во благо, — хмыкнул Джисон. — А кто… кто у тебя здесь лежит? — похлопал глазками малыш Джэхён, посмотрев на своего внезапного собеседника. Хан как-то странно на него посмотрел и ответил: — Никто, — он потёр нос и добавил: — Я только приехал, но здесь лежать буду я. Я тебе даже завидую, ты скоро уйдёшь отсюда. Мои родители вот слишком устали таскать меня по врачам, поэтому бросают в этом месте, хотя я тоже хочу умереть дома, а перед этим увидеть своего единственного друга. Может, мне хочется побыть обычным ребёнком, а не больным. Хотя бы последние дни… Когда маленький Хан посмотрел на своего нового друга, он понял, что не видел столько ужаса даже в глазах своей матери. Вскоре он расстался с этим мальчиком. Вскоре ему стало плохо прямо в коридоре. Вскоре его поймали нежные руки женщины, которая улыбнулась ему так ярко-ярко, что поглотила своей улыбкой весь белый-белый цвет.

***

Каждая выведенная буква на приглашении — искренние чувства и добрые помыслы. Так какого чёрта никто не пришёл? Каждая лента, повешенная на гардины, каждый шарик оставленный у дверей, — желание показать праздник. Так какого чёрта никто не пришёл? Украшенный голубой мастикой торт с десятью свечками — несбывшиеся детские мечты, которые так легко было бы задуть, если бы рядом стояли друзья. Так какого чёрта никто не пришёл? Холодный паркет холодил босые ноги, когда Джисон спустил их с кровати и поднялся, душу холодили чувства, которые никто бы не принял, когда звонок двери даже не нажимали. У него сегодня День рождения, и он пригласил всех одноклассников, которые какого-то чёрта не пришли. Голубые и розовые стены в цветочек блестели, пол был усеян серпантином, шарики летали под потолком, но никто, чёрт возьми, этого не увидит, потому что никто не придёт. Интересно, пастельных цветов ленты были лишними? Иначе непонятно, что же могло всем так не понравится. Приглашения были такими милыми, но всё равно никто не пришёл. Короткие шортики, мятая рубашка — ну разве мог он так отталкивать своим видом? Если нет, тогда интересно, почему же никто не пришёл? Смиренно сидеть и ждать с колпаком на голове совершенно скучно, словно кто-то испортил настроение. Игрушки давно не отвечают, а воображаемые друзья далеко не так хороши в общении. — Господин-Друг-Номер-Один, не хотите ли чаю. Ах, Вы не хотите? Как жаль, а может расскажете, почему никто не пришёл? Хождение по серпантину к двум становится похоже на хождение по раскалённым углям. Вторая упаковка со свечами давно разорвана. Печенье на противне сгорели. Пустой огромный дом стал походить на клетку. Никто не пришёл и не придёт. Ах, как грустно, что одиночество — это его единственный настоящий друг. К шести игрушки разорваны, шарики лопнули, а свечки выдернуты. Сидеть на полу приятнее, чем на мягкой софе. В зубах леденец, в душе какой-то беспорядок. Нет больше желания кого-либо ждать. Какого-то чёрта никто не пришёл, но зато ему достанется больше торта, верно? — Сынок, ты ещё не одет? — зашла в комнату мать Джисона, и тот посмотрел на неё странным взглядом. — Что? — вскинул он бровь. — Ну мы же едем справлять твой День рождение к тёте! — всплеснула руками женщина и начала рыться в шкафу. — Но я ведь позвал своих одноклассников на праздник. Вдруг они придут? — нахмурился Хан. Джисон подумал, что это странно, ведь он целое утро украшал дом, и мать лишь помогала ему в этом. — Не придут, я позвонила их родителям и сказала, что праздник отменяется, — пропела мать. — Мы обязательно должны быть у тёти. — Но… но ведь… — проморгался Джисон. — Ты же снова сядешь с подругами, а меня отправишь с их детьми играть. Они мне не нравятся… — Сынок, — резко вздохнула женщина и просмотрела на сына. — Одноклассники могут плохо на тебя влиять, а у тёти будет весело. Это всё только для твоего блага. — У других детей есть праздник, — прошептал Хан. Это заставляло завидовать. — Ты должен быть взрослым, малыш, — похлопала по головке сына мать. — Но я не взрослый, — опустил уголки губ Джисон. — Так стань им, понятно? — фраза была обронена просто так, но Хану стало от неё плохо. Почему он — десятилетний мальчик — должен быть взрослым? После чудесного выздоровления от тяжёлой болезни для Джисона многое изменилось. Он два года старался вернуться в прежнюю жизнь, где он — всего лишь ребёнок. Но со времён хосписа оказалось очень сложно перестать быть тем самым больным малышом. Тихий, робкий, болезненный, Хан был словно куклой, а не настоящим человеком. Его мать очень долго думала, что с этим делать, и в итоге начала водить его по разным секциям, дарить ему множество книг, заставлять учиться. Она делала всё, чтобы тот забыл о болезни, но, видимо, совсем забылась, потому что не увидела, как Джисон хотел этот праздник. Женщина думала, что побыть с правильными и одобренными ею детьми намного лучше, чем с какими-то там одноклассниками. Но для Хана этот день был поводом побыть тем самым ребёнком, но у него его безжалостно отобрали. Он так его ждал, так хотел поиграть и попинать мяч. Посмотрев на свою суетящуюся мать, Джисон почувствовал гнев. И тогда он закричал.

***

Говорят, белый цвет несёт в себе чистоту и божественность, одухотворённость и истину, но будьте осторожнее и принимайте его в маленьких дозах, а иначе, будучи чёрным пятном, вы будете поглощены сей манной небесной и растворены в небытие. Цитата из книги Фабиуса Титча — какого-то совсем неизвестного психотерапевта, который решил поделиться своими знаниями с миром. Или несколькими людьми, которые откопают его писанину в загашниках книжных магазинов. Хан Джисон был одним из них. Он прочёл эту книгу от корки до корки, когда сидел в абсолютно белых коридорах больницы. Ему тогда было одиннадцать, и парнишка, конечно, не нашёл толстую книгу в книжном магазине, но схватил её из больничной библиотеки. Библиотека правда не то название для одного пыльного стеллажа в тёмном закутке, но Джисон часто бегал туда между приёмами. Старые разваливающиеся книги привлекали его больше, чем старые разваливающиеся врачи. «Цвета человеческого безумия» — книга некого Фабиуса Титча — стала очередной жертвой Хана. Усевшись на жёсткой лавочке, он оглядел непримечательную коричневую обложку и портрет седого улыбчивого мужчины на другой стороне. Улыбка показалась Джисону фальшивой, и он, хмыкнув, открыл книгу. Первая фраза Хана удивила. Чем больше вглядываешься в белый — тем больше он кажется тебе грязным. Джисон пока не понимал, откуда у автора книги столько неприязни к этому цвету, но он не мог не подумать, что белый ему тоже не очень-то и нравился. Хан видел много белого цвета. Кремово-белый цвет больницы в его родном городе, белый холодный серьёзной частной клиники в столице, ободранный белый внезапной больницы в деревне, в которой они были проездом, оттенок белой смерти в соседней с ним палате, белый оптимистичный, с облупившимися цветами в детском отделении неприлично дорогой клиники. Отчаянный белый цвет стен крупнейшего хосписа в этой стране. В такие места едут, чтобы умереть, и даже над цветом стен там не стараются. Мертвенно белые, выкрашенные без чувств к тем, кому суждено было умереть, смотря на эти холодные стены. Джисон видел все эти цвета, и они ему никогда не нравились. Он мог подолгу смотреть в стену, казавшуюся идеально белой, но на деле имевшей кучу трещин, пятен и темноты внутри. Хан решил, что лучше быть чёрным, чем таким белым. На тридцать второй странице, в которой парнишка нашёл четыре знакомых диагноза, его привлёк разговор из кабинета, напротив которого он сидел. Голосов было три, и они, кажется, даже не задумывались над тем, что их слышал тот, о ком они говорили. — Возможно, это аутизм, — натужно сказал врач, и через щель между стеной и дверью Джисон увидел, как тот мялся, потирая руки. — Но он очень развит для своих лет. Как это может быть? — это был непонимающий женский голос — голос матери Хана. — Я вижу, что вашему ребёнку сложно социализироваться, — прокашлялся врач. — У него есть друзья. Друг, — исправился отец Джисона. — Понимаю, но тут очень сложно определиться. Это может быть также психопатией, — вздохнул психотерапевт. — Вы издеваетесь? — истерично воскликнула женщина. — Успокойся, милая, — уложил ладони на плечи своей жены мужчина. — Джисон мало эмоционален и не понимает человеческих чувств, — продолжил врач. — Есть, конечно, вероятность, что это травма из-за нахождения в хосписе. Он сказал мне, что пробыл там три месяца. Это место явно не для детей и их нежной психики. — Это было два года назад! — всплеснула руками женщина. — Мы сделали всё, чтобы он забыл о своей болезни. — Но ведь всё началось после неё, разве нет? — высказал вполне логичную мысль её муж. — Когда он был младше, всё было по-другому. Доктор, что нам делать? — Я должен провести с мальчиком ещё несколько приёмов, чтобы точно поставить ему диагноз. А пока я пропишу ему лекарства… — проговорил психотерапевт. Хан Джисон лишь хмыкнул, уставившись на страницу книги. — Сам ты аутист и психопат, — фыркнул он и вычитал в книге ещё одну фразу. Какой белый цвет для вас самый отвратительный? Цвет стен психиатрической больницы. Белый цвет с отблесками зелёного, плохо отмытыми пятнами крови какого-то бедняги, пытавшегося разбить голову о стену, безумный белый цвет, лживый и некрасивый. Джисон ненавидел бывать в этой больнице, хоть он так привык посещать подобные места. Даже чёртов хоспис со своим запахом смерти в воздухе не был таким отвратительным, как эта психиатрическая больница. Хан в ней задыхался. Он постоянно говорил родителям, что в порядке, но те продолжали говорить ему, что всё это лишь для его блага. Только он не понимал, какое благо несли таблетки, если парень чувствовал себя отлично. — Сынок, — на плечо парнишки легла нежная ладонь, и Джисон от неожиданности вздрогнул. — Да, мама? — посмотрел на уставшую темноволосую женщину Хан. — Всё будет хорошо, слышишь? — блеснула слезами в глазах мать. — Ты обязательно поправишься, — всхлипнула она, крепко обняв сына. — Как и тогда, обязательно. Мы с папой очень тебя любим. Джисон не ответил, а просто обнял бедную-бедную женщину в ответ. Он не мог понять, что было не так. Парнишка ведь стал взрослее, перестал пытаться быть ребёнком и занялся учёбой. Да, иногда он начинал кричать, разрушая вещи, иногда уходил в себя и не отвечал, иногда вёл себя слегка не так, но ведь Хан делал всё, как нужно было. Разве нет? Всё делали ради его блага, поэтому Джисон и стал таким. Это было не то, что родители хотели? Мальчик вздохнул. Он знал, что скоро они отсюда уйдут. Хан стал думать лишь о том, что хочет забрать книжонку себе. Ему хотелось почитать ещё, как белый цвет разъедает сознание. — Чанбин! — тут же побежал к другу Джисон, когда машина припарковалась к парку и его наконец-то отпустили после долгого приёма. — Ты долго, — нахмурился худой мальчишка, сгорбившись над велосипедом. — Прости, меня нагружали вот этим, — тряхнул баночкой с таблетками Хан. — Они говорят, что вот это вот точно должно помочь. А ты чем занимался весь день? — Гулял, пока тебя не было, — ответил его друг. — Везёт, ты можешь делать, что хочешь, — промямлил Хан. Это вызывало зависть. Со кивнул и перевёл взгляд на книгу в руках Джисона. — А это что? — спросил он. Хан глянул на книгу и пожал плечами. — Да так… пытаюсь понять, каков цвет моего «безумия»… Белый. Не нужно было даже думать над ответом. Просто белый — белый, который разрушает.

***

Когда одноклассник двенадцатилетнего Джисона шлёпнулся на зад прямо перед ним, он не испытал чувство вины, хотя все смотрели на него с осуждением. Ну а что? Тот первый полез к нему с оскорблениями. Хан просто дал сдачи, просто толкнул задиру, просто не дал глупому сверстнику повода продолжать издевательства. — Это что такое, Джисон?! — тем не менее учитель литературы в круглых очках подбежал к ним и тут же поднял бедолагу с пола. — Зачем ты толкнул его? — гневно вопросил он. — Он назвал меня психом, — лишь кинул Хан. — Хонджун просто пошутил, — цокнул учитель, поправив очки. — Ты должен был решить вопрос мирно, а не использовать кулаки. — Если бы я этого не сделал, он бы не перестал называть меня психом, — нахмурился Джисон, ведь для него это было довольно очевидно, но умный взрослый продолжал его ругать. — Ты должен был сказать мне! — прикрикнул учитель. — Кому я что должен?.. — лишь пробурчал себе под нос Хан. — Я не хочу, чтобы меня называли психом, — уже громче сказал он. — Но ты психованный! — опомнившись, воскликнул «обиженный» им мальчик. — Мой дядя психиатр, и он рассказал моим родителям, что ты каждую пятницу бываешь в дурдоме! — О-о, врач выдал данные о своём пациенте? — наигранно удивлённо похлопал глазками Джисон. — Это должно попасть на первые полосы местной газеты. Или лучше сразу попросить отца обратиться к семейному адвокату? Мальчик тут же стушевался, но учитель, кажется, пришёл в ярость: — Что ты говоришь, Джисон?! — он встал и покачал головой. — Тебе ещё рано рассуждать о таких вещах! Извинись перед Хонджуном немедленно! — Я не собираюсь, — отвернулся Хан, скрестив руки на груди, и всё-таки сказал: — Я никому ничего не должен! — В мой кабинет! — не выдержал учитель и указал на дверь в свой кабинет. — Немедленно! — а затем пошёл в его сторону. Джисон помялся на месте, ощущая на себе взгляды одноклассников и мимо проходящих учеников. Особенно его напрягал прожигающий взгляд какой-то девчонки-китаянки и двух странных мальчиков, что постоянно ходили вместе. Хан цокнул и уже хотел пойти в кабинет, как тот самый Хонджун вдруг показал ему язык и бросил: — Психованный! Хан тут же сделал шаг в его сторону, но вдруг увидел, что позади парнишки материализовался другой пацан — Чхве Сан. Джисон остановился, уставившись на него — этот Сан всегда напрягал его. Уж слишком его взгляд напоминал ему его собственный. — Пошли, Хонджун, — дёрнул друга за рукав Чхве. — Ты несёшь ерунду, — и потащил парня по коридору, кинув быстрый взгляд на Джисона. Тот хмыкнул и всё-таки пошёл в сторону кабинета. Прямо перед ним его остановил Чанбин серьёзным вопросом: — Всё нормально? — Как обычно, ты же знаешь, — коротко кивнул другу Хан и зашёл в кабинет. Что-то ему подсказывало, что выйдет оттуда он другим человеком.

***

Самый обычный школьный кабинет встретил Джисона весенней прохладной, что проникала через окна и колыхала потрёпанный тюль. На белых стенах, изрисованных ручкой, замазкой и грязными подошвами чужих ботинок, блестели солнечные зайчики. На потёртой доске мелом были выведены слова какого-то писателя, соседствующие с математической формулой, впопыхах разбираемой учениками перед контрольной, и кривым цветком, нарисованным какой-нибудь скучающей девчонкой. Пол под ногами скрипел, расписанные парты стояли неровно, а лица с портретов на стенах смотрели с осуждением. Даже они — уже давно сгнившие в земле люди. Хан подумал, что это даже смешно — то, как этот маленький кабинет был настолько к нему враждебен. Учитель, что ещё недавно гневно кричал на него, расположился за своим столом и нервно стал стучать ногой. Это был мужчина средних лет, но уже с явными признаками преждевременного старения. У него были жиденькие русые волосы, маленькие чёрные глазёнки и сухие губы. Он казался очень нервным и постоянно потел. Вообще-то Джисону учитель литературы нравился, потому что на уроках он всегда интересно рассказывал каждую тему и поддерживал интересы самого Хана, который любил спорить о разных литературных произведениях. Иногда они с учителем пили чай, и он всегда был мил и добр. Сегодня правда его доброжелательность исчезла, и показалась истинная нервозность и какая-то… нетерпеливость? Джисону показалось это странным, и он замялся у порога. — Садись, Джисон, — кивнул на стул рядом со своим столом учитель, — нам есть о чём поговорить. Хан кивнул и, проскрипев старым паркетом, прошёл к стулу, что уже начал качаться, грозясь вскоре сломаться под чьим-нибудь весом. Джисон сел на него и просмотрел на мужчину. — Я не сделал ничего плохого, — сразу же сказал Хан, сведя брови у переносицы. — Эта панда недоделанная назвала меня сумасшедшим. — Его зовут Хонджун, Джисон, — скривился учитель, сжав переносицу. — Ты толкнул его. — Он назвал меня сумасшедшим, — повторил Джисон. — И ты решил ударить его? — хлопнул мужчина по столу, и тот качнулся, из-за чего ручка на нём прокатилась и звучно шлёпнулась на пол. — Если бы я этого не сделал, он бы не перестал надо мной издеваться, — отвёл взгляд Хан и уставился на упавшую ручку. — Я всего лишь защищал себя. Что тут такого? — снова посмотрел он на учителя. — Так не делается, Джисон, — вздохнул мужчина, уперев локти в колени и приблизившись к сидящему мальчишке. — Есть множество способов решить конфликт. Ты мог попросить родителей решить этот вопрос. — Да, мой очень занятой папочка-судья и нервная матушка, мечтающая об идеальном сыне, наверняка сделают что-то. Ах, нет, они лишь скажут, что это глупости, и я всё придумал, — фыркнул Хан. — Ладно, но ты мог сказать учителям, — всплеснул мужчина руками, и Джисон закатил глаза. — Ага, и что бы они сделали? — криво усмехнулся Хан. — Поругали бы Хонджуна? Вы уверены, что это остановило бы его от издевательств? Учителя только и могут, что делать вид, что им не всё равно. Они никогда не решают реальные проблемы. Если бы вы не считали детей тупым стадом, то, возможно, такой ситуации и не произошло бы. Мужчина замер в негодовании, а затем неловко усмехнулся. — Ты от мистера Хана услышал эти слова? — не поверил учитель в то, что это были реальные мысли Джисона. — В любом случае… пойми, то, что ты сделал, неправильно. Да и… это не единственный случай. Ты постоянно говоришь слишком серьёзные вещи. Джисон, почему ты ведёшь себя так взросло? — Мама так сказала, — лишь кинул мальчишка. — Ох, не всё, что говорят родители, нужно воспринимать всерьёз. Слушай, Хани, тебе нужно научиться носить маску. Иногда стоит побыть клоуном, а не показывать, каков ты внутри. «Что они все от меня хотят?», — уже не мог разобраться ребёнок. — Почему я должен это делать? — искренне не понял Хан. — Мама говорит, что мне нужно стараться над своей учёбой, но я не смогу хорошо это делать, пока буду дурачком. Да, бывает такое, что я… — Тогда тебе нужно выбрать, что больше подходит для тебя, — осёк парня учитель. — Я считаю, что ты должен стать более общительным. Улыбайся, даже если не хочешь. Все взрослые так делают, — ответил мужчина и поднёс ладонь к открытой коленке мальчика. Стояла весна, и в школе было разрешено ходить в строгих шортах. Учитель посмотрел на худые ноги и опустил на них руку. — Но я не взрослый, — опустил плечи Джисон, напрягшись, но не дёрнувшись. Когда-то он сказал такую же фразу матери. — Правильно, — сказал учитель, легко проведя ладонью дальше — к кромке шорт. — Никто не будет дружить с человеком, который ненавидит если не всех, то очень многих. Хан вздрогнул. — Я не ненавижу, — лишь выдохнул он. — Ты очень хорошо держишь в себе гнев. Я вижу, он холодный, обжигающий, но ты обязан скрыть его за семью замками и улыбаться. Стань весёлым и смешным Джисоном, — сказал мужчина и задрал шорты. — Я видел, что ты читаешь книгу про психические заболевания. — А что, мне лучше прочесть «Лолиту»? — не смог не усмехнуться Хан. Мужчина поперхнулся воздухом и нервно одёрнул руку. — Джисон, послушай, — он прокашлялся. — Ты хочешь, чтобы у тебя были друзья, кроме Чанбина? Хан подумал и ответил: — Да. Правда хотел, потому что Со не всегда мог быть рядом, а одиночество его съедало постоянно. — Тогда будь хорошим мальчиком, — снова положил свою потную ладонь на коленку мальчика учитель и сжал её. Как забавно, наверное, говорить это двенадцатилетнему ребёнку, так открыто его домогаясь. Об этом и подумал Хан, сглотнув, и выдохнул: — Уберите руку, учитель, — он посмотрел в глаза грязному человеку и добавил: — Мне неприятно, они у Вас очень грубые. — П-прости, я хотел, чтобы ты почувствовал, что я на твоей стороне, забыл, что мои руки такие грубые, — тут же выпрямился мужчина, сделав вид, что это был лишь жест заботы. — Я запишу тебя к школьному психологу, — улыбнулся он. — Знаю, ты ходишь к дорогим психотерапевтам, но лишняя помощь не навредит. — Хорошо, — лишь в очередной раз согласился Хан и встал. — И Джисон, — остановил парнишку учитель. — Это только лишь для твоего блага. — Как обычно, — развернулся Джисон и ушёл. «Надо рассказать об этом отцу…», — подумал тогда он, но в душе держал другую фразу. Иногда стоит побыть клоуном, а не показывать, каков ты внутри. Интересно, если Хан это сделает, то люди перестанут считать его настоящим сумасшедшим? Стоит попробовать. И уже вечером, когда мать спросила у своего сына, как его дела в школе, ответом ей стало: — Ой, мама, а ты никогда не задумывалась, что, возможно, ты — лишь триста сорок первая копия самой себя?.. Создай ещё одну часть себя, Джисон, сделай её настоящей, пусть холод останется в глубинах, улыбайся и показывай только белые зубы.

***

В небольшом театре их маленького городка было много людей, и Джисону правда не нравилось находиться в этом месте. Тела соприкасались, чужие руки то и дело касались его, а он был вынужден продираться через них. Большая хрустальная люстра покачивалась, грязные ботинки пачкали красный ковёр и не было даже уголочка, где было бы спокойно, не было бы галдежа и ртов, из которых галдёж и выходил. Хану было четырнадцать, когда в театре давали грандиозное представление — балет «Щелкунчик». Джисона на самом деле бесило то, сколько этому действу придавали значения. Это был всего лишь балет, поставленный местной школой. Да, это была элитная академия, в которую отправляли детей, приплачивая огромные деньги, но всё же это не были профессионалы своего дела. Но для маленького городка это и правда стало событием. Хан не хотел туда идти, но его родители настояли. Сказали что-то вроде: «Тебе будет полезно!». О да, смотреть на балетные пачки же так весело! Джисон вздохнул и всё-таки протиснулся к двери на балкон в главном зале и вскоре вывалился на него под удивленные взгляды своей семьи и Чанбина, которого Хан пригласил. — Что? — развёл он руки в стороны. — Знаете, какая там толпа? — Ты ведёшь себя бескультурно, — хмыкнула мать парня, поправив дорогое блестящее платье. — И в чём ты вообще пришёл? — указала на шорты сына она. — Я же просила тебя! — Прости, мам, мой костюм по дороге сожрали голодные волки! Что я — бедный мальчик — мог сделать против волков? — схватился за сердце Джисон. — А волки — это, случаем, не чихуахуа соседки? — вскинул бровь отец, скрестив руки на груди. — Это настоящие волчары, а не собаки! — воскликнул Хан. — Чихуахуёныши, а не чихуахуа! — Джисон, — хлопнула себя по лбу женщина. — Так куда ты дел костюм? — усмехнулся Со, сам восседая в приличном костюмчике. Ему он, честно говоря, не шёл, потому что парень был довольно худ и бледен, тогда как костюм был большим. — Уронил в лужу, — фыркнул Хан, опустившись в кресло рядом с другом. — Придурок, — ткнул парня в бок Чанбин и улыбнулся. — С тобой просто невозможно, — закатила мать глаза и кивнула на сцену. — Всё, потом разберёмся, балет начинается. И действительно, свет погас и вскоре на сцене началось дивное представление. Девочки и мальчики кружились в танце, и все заворожённо за этим наблюдали. Джисону правда интересно не было. Он смотрел и чуть ли не зевал. А когда на сцену вышел Щелкунчик, так он вообще прилёг на плечо Чанбина. Танцор, что играл роль Щелкунчика, оказался их с Со ровесником, и Хан узнал его. Это был Ли Мину — его бывший одноклассник. Будущая звезда балета — так его называли все. Джисон смотрел на него сейчас и думал, что ему, вероятно, не нравился балет. Его лицо было сурово и, хоть он идеально танцевал, в нём не было и грамма артистизма. Он был похож на какого-нибудь шефа, а не артиста балета. Хан промычал и вдруг схватил Чанбина за локоть. — Давай сбежим? — тихо шепнул он ему, и тот качнул головой. — Мы же смотрим! — нахмурился Со. — Это скукота, а я хочу в буфет, — заулыбался парень. — Джисон! — перехватила руку сына его мать и уставилась на него злым взглядом. — Куда собрался? Сиди и смотри. — Зачем мне смотреть на этих плясунов? — поморщился Джисон. — Да, классно танцуют, но я хочу есть. — Любой из этих плясунов, как ты выражаешься, делает намного больше за день, чем ты сделал за всю жизнь. Ими хотя бы родители гордя… — женщина осеклась и выпучила глаза. — П-прости, сынок, я не это имела в виду. — Лучше бы сразу призналась, чего хотела, чтобы случилось в мои восемь лет, — вырвал руку Хан и уставился на сцену. — Извините меня, — дрожащим голосом протянула мать парня, встала с кресла и быстро вышла. Отец посмотрел на сына недовольно. — Она правда не это имела в виду. Она всё делает только для твоего блага. — Вы всегда так говорите, — прошептал Джисон и посмотрел на Ли Мину — сына, которым могли гордиться родители. Это вызывало зависть. — Ты тоже говоришь мне так, а потом сбегаешь на свою чёртову работу, совсем не замечая, как мамаша слетела с катушек из-за выгнанного из дома Сыну и теперь пытается сделать из меня невесть кого, хотя уже давно понято, что никакая из секций мне не подходит. Я жду не дождусь того дня, когда вы скажете, что жалеете, что усыновили меня. Наступила тишина. Мужчина тяжело выдохнул и поднялся с места, чтобы вскоре уйти за женой. — Перегнул палку, — хмыкнул Чанбин. — Они сделали меня слишком завистливым. И родители, и учителя, и даже врачи, которые пытаются вдолбить мне в голову мысль о «правильном» поведении. Меня уже тошнит, — Джисон помрачнел и сжал в кулаке блистер с таблетками. Они ему, чёрт возьми, совсем не помогали.

***

— Ты поступаешь глупо, — неодобрительно сказал Чанбин, скрестив руки на груди и пронаблюдав, как Джисон подходит к краю пристани. — Эти таблетки мне не нужны, потому что я нормальный, — лишь фыркнул Хан, переворачивая баночку, которую держал в руках, и смотря, как белые таблетки пропадают в тёмной воде реки. Им обоим по пятнадцать, и они уже вполне себе «взрослые» парни, прогуливающие школу. Чанбин и Джисон часто так делали в последнее время. К счастью, пока никто особо тревогу не трубил. И вот в очередной раз они оказались у реки, и Хану вдруг взбрело в голову высыпать свои ненужные ему таблетки в воду. — Возможно, именно они делают тебя нормальными? — вскинул Со бровь. — Чанбин, — недовольно уставился на друга Джисон, отбросив баночку куда-то в траву. — Ты же знаешь. — Знаю, но не исключаю того, что они могут как-то помочь, — показал неопределённый жест рукой Со. — Плюс эти таблетки дорогие, — подошёл он к воде, уперев руки в колени и заглянув туда, куда были отправлены лекарства. — Не жалко родителей? — Они ведь думают, что я их пью и что они мне помогают, — качнул головой Хан. — Я их не пью, потому что мне они не помогают и помочь не могут, но я делаю вид, что пью их и что они мне помогают. Это успокаивает родителей. Все довольны, так что какая разница? — Меня бесят твои заумные речи, — закатил глаза Чанбин, пихнув друга в плечо. — Давай лучше пойдём поедим, а то у меня желудок сейчас сам себя расщепит. — Тебе лишь бы пожрать, — толкнул парень Со, и тот, не удержав равновесие, шлёпнулся на зад. — Джисон! Да кто бы говорил! — возмущённо уставился Чанбин на друга, но тот лишь показал ему язык и уже хотел рвануть дальше по набережной, как вдруг увидел занятную картину. Двое больших бугаев вдруг пристали к парню — ровеснику Хана и Со — и что-то тому пытались донести. Загнанный, словно зверёк, парнишка, вдруг отрицательно покачал головой и его резко толкнули в воду, в которую он погрузился с головой, не имея возможности выплыть, видимо, из-за отсутствия умения плавать. — А ну свалили, придурки! — Джисон думать не стал — тут же побежал к бугаям, будто не понимая, что это может быть опасно. А вот Чанбин побелел, всё осознав, и попытаясь окликнуть обезумевшего друга, но тот уже был рядом с бугаями. Он крикнул: — Валите, убёки! — Слышь ты, — двинулся на него один из бандитов, — если ты сам сейчас не свалишь, козявка… — Подожди, — остановил его второй бугай и вдруг воскликнул: — Это же сын судьи! Валим! — и они быстро сорвались с места. — Ого, — удивился Хан, — не знал, что я так популярен. О да, иногда такая «слава» Джисону действительно помогала, но не в таких ситуациях. И пока он думал об этом и смотрел вслед хулиганам, Со вдруг кинул ему: — Молодец, Джи, ты пытался спасти парня, а в итоге забыл о нём. Хан вскинул бровь и перевёл взгляд на коротко и ужасно стриженного парня, чудом выползшего из воды и кашляющего. Чанбин присел рядом с ним и побил его по спине, видимо, думая, что так сможет ему помочь. — Ой, — неловко хохотнул Джисон и подошёл ближе. — Эй, ты в порядке? — спросил он у парня, и тот поднял взгляд. Но прежде чем тот успел что-либо сказать, неподалёку вскрикнули: — Хонджун! Хан и Со тут же перевели взгляд на источник такого внезапно шума, и с губ Хана вдруг сорвалось неожиданное: — Сан?.. Чхве Сан совсем не услышал обращения к нему и упал на колени перед своим другом, которого оставил всего на пару минут, чтобы в итоге получить его похищение и избиение. — Хонджун, ты как? — схватился за его плечи Сан. — Да норм, — прокашлялся Ким. — Мне эти помогли, — кивнул на двух парней он, и только тогда Чхве обратил внимание на Джисона и Чанбина. — Какая неожиданная встреча, — почесал затылок Хан, увидев по глазам Сана, что тот его всё-таки узнал. — Джисон? — сощурился он. — Психованный? — выпучив глаза, уставился на парня и Хонджун — тоже узнал. — Я не психованный, панда ты недоделанная, — проскрипел зубами Хан, натянуто улыбнувшись. — Ну точно психованный, — охнул Ким. — Мы со средней школы не виделись! — Ага, с тех пор, как на выпускной приехала полиция и арестовала нашего учителя по литературе за педофилию, — хмыкнул Чхве. Хан усмехнулся. Он вдруг вспомнил, что в их городке было всего две школы, и он вместе с Чанбином оказался в другой, тогда как эти двое в их старой. Именно поэтому встреча была действительно невероятной. — Да уж, — хмыкнул Джисон, скрестив руки на груди. — Прям неожиданная встреча. А ты чего вообще в реке искупаться решил? Ты же всегда был тем ещё задирой. Хонджун фыркнул. — Эти придурки схватили меня и привели сюда. У меня не было возможности даже хорошенько им вмазать. Чёртов Чёрный передел! — воскликнул Ким. — Чёрный передел? — спросил Чанбин, и они с Ханом переглянулись. Они слышали об этой группировке, но никогда не сталкивались. Это были настоящие бандиты, промышляющие самым разным. — Эти твари совсем ахренели в последнее время, — бросил Хонджун. — Стали открыто грабить прохожих. — Никакой справедливости против них. Даже полиция бессильна, — добавил Сан. Джисон поднял глаза к серому небу и хмыкнул. — Интересно, что из этого выйдет? — совсем тихо сказал он и улыбнулся. — Слушайте, — посмотрел он на двух парней, — какие у вас планы на ближайшие дни? У Хана вот есть планы создать Команду справедливости. Кто-то же должен был избавиться от Чёрного передела. Кто-то же должен был завершить интерлюдию белого. Слишком много взрослые давили на него, выделывая какого-то другого человека, и в итоге получили настоящую зависть, которая грозилась породить море гнева. Это и было смыслом интерлюдии белого. Только вот у неё очень печальный финал.

***

Ли Минхо, вынырнув из чужого прошлого, рассказанного сбивчиво, сложно и слишком тяжело, оказался в полном шоке. В его голове вертелось множество вопросов, но он не знал, с какого именно начать. Это было ужасающе. Ужасающе и непонятно. Хан Джисон же замолк, спрятав глаза, и сам отвечать не собирался. Он слишком многое выдал за раз, и ему нужен был перерыв. Мастер почему-то сам ощутил страх и невольно подался вперёд, крепко обнимая журналиста. Джисон хотел сказать, как из него сделали того, кем он стал, но Минхо понял это по-своему. У него же похожая судьба. У Ли была другая мечта и другие цели, но семья и другие ценности привязали его к делу, к которому его душа так не горела. Вот только если это событие не так сильно отразилось на личности кукольника, то Хана это вывернуло, создав кого-то другого. Это было больно ощущать даже мастеру. Возможно, потому что он неровно дышал к этому человеку — человеку, который тогда был лишь ребёнком. Минхо настолько это задело, что он всё крепче обнимал журналиста, пока он сам не выдохнул: — Мастер, ты меня задушишь, — парень тихо усмехнулся, но Ли не ответил на это, а сказал совсем другое. — Ты лежал в хосписе? — вот, что он спросил. — Когда я пошёл в первый класс, — сглотнул Джисон, — я вдруг заболел. Я всегда был болезненным ребёнком, но тогда ситуация резко ухудшилась, и в итоге родители уже не могли просто водить меня по больницам. Им пришлось оставить меня в хосписе. Я провёл там три месяца. Я должен был там умереть. — Но не умер, — подметил Минхо. — Нет, — хмыкнул Хан. — Видимо, я заговорил саму Смерть, — пошутил он, но мастер не засмеялся — ему совсем не было смешно. — Знаешь, мастер, кое-что там со мной произошло, и мой отец был прав. Всё изменилось после хосписа. Правда я думаю, что если бы они и другие взрослые не пытались распилить меня и поместить в голову свои идеи, то… Возможно, я бы принял свою судьбу и сейчас не мучился. — Какую судьбу? — не понял Ли. — Неважно, — Джисон вздохнул и обнял Минхо в ответ. — Просто… не переставай обнимать меня. Мне нравится. И не язви сейчас. — Я и не собираюсь, — фыркнул Минхо. — В таком состоянии ты меня не бесишь. — В каком состоянии? — хмыкнул Хан. — В открытом, — ответил Ли. — Та часть тебя, что была до дурацкого клоуна. Она уставшая. И не бесит. «И я удивлён, что ты показал её мне…», — это мастер решил не добавлять. — Я рад, — слабо улыбнулся Джисон и приподнялся на локтях. — Ну раз я тебя пока не раздражаю, — протянул он и опустился к Минхо, коснувшись его губ. — Я не это имел в виду, — фыркнул в чужие губы Ли, но не стал сопротивляться, когда журналист придвинулся ближе. Это был странный момент. Удивительный. Поражающий. Минхо показалось, что они ещё никогда не были так обнажены перед друг другом. Слишком интимно и… возбуждающе? Ли, подумав об этом, слегка толкнул Хана в грудь и выдохнул: — Ответь на звонок. — А? — вскинул бровь Джисон, а затем заметил, что его телефон начал пиликать. Он сел на кровати и поднял трубку, приложив её к уху. — Да? — спросил Хан. Чанбин на той стороне линии выдохнул: — Мне нужна помощь. Как будто у Джисона не было других дел. То, о чём Хан и подумал. Правда выбора у него всё равно не было — лучшие друзья не бросают друг друга в беде.