Всё, что мы держим в ладонях своих

Он называл её своей мукой и своим мраком. Она приносила ему самую настоящую боль, с которой он вовек не смог бы расстаться. Он искренне верил в то, что медленно умирает из-за неё. Умирает, чтобы попасть в Ад и больше никогда оттуда не вернуться. Просто эта дева больше походила на болезнь, которая распространялась по всему телу, поглощая всё без остатка. Она была одной большой загадкой, которую совсем не хотелось разгадывать. Она была его мучением, от которого он бежал и которое он так желал испробовать ещё раз. Она была его любовью, которую так хотелось убить пулей в лоб из револьвера. Она была его погибелью, которую не хотелось отпускать. Он многого ещё не осознавал в том, что происходило в его жизни, но точно знал — это ненормально. Он никак не мог разобраться, что делать со всем разнообразием чувств, которые вызывала в нём прекрасная и загадочная дева, но мысль о том, что со всеми ними надо покончить продолжала вертеться в голове, не переставая. Наверное, он думал так потому, что его не покидало ощущение, будто, если он раскроет все тайны этой девы, его жизнь рухнет, словно карточный домик. Мужчина был уверен — то, что он узнает, ему совсем не понравится. Но почему это чувство преследовало его, не давая мирно спать по ночам, он тоже не понимал. Всё было слишком запутано и странно, слишком всё было похоже на паутину, из которой не выбраться. Слишком очевидно всё вело к тому, что пауком, плетущим эту самую паутину, была именно его дева. В ней всё было идеально выверено, что делало её, казалось, не настоящим, а кем-то созданным человеком. Богом или Дьяволом — вот это был вопрос. Дева была красива, умна, обаятельна. Она говорила всегда тихо, и голос её был, будто дуновение ветерка, но при этом речь была хорошо поставлена, а слова были метки и остры. Она был добра и кротка, во всём стремилась помочь, но имела твёрдую руку, не позволяющую использовать её понапрасну. Одевалась она всегда со вкусом: тёмные дорогие платья, кружевная шаль на плечах, плотные кожаные перчатки, обтягивающие изящные руки, удобные сапоги вместо туфель, иногда покрывавшая глаза вуаль. Вся одежда была в тёмных тонах, как и подобало вдовствующей женщине, которой, кажется, носить образ скорбящего приносило лишь удовольствие. Всё, что было в этой деве, являлось кусочками мозаики. Это смущало его, заставляя усомниться в благодетельности милой души, которая решила утешить его и помочь ему и себе пережить утрату. Возможно, после смерти брата ему это и было нужно, но дева совсем не приносила ему покоя. Всё же она была двулична. Дева никогда не показывала себя с плохой стороны, но её разговоры были сбивающими с толку, загадочными и иногда понятными только ей. Ей нравилось появляться из неоткуда, пугая его, и делать странные вещи, а улыбка её была похожа на оскал. А ещё она любила урывать его поцелуи перед сном, что совсем не было похоже на нормальное утешение женщины, потерявшей любимого мужа. Он, возможно, не посчитал бы это странным, люби его эта дева настоящей любовью, но она никогда не проявляла своих чувств в достаточной мере, чтобы можно было подумать об этом. Именно это окончательно вводило его в состояние непонимания. И что же было с ней не так? Ну что же? Нет, всё-таки он не хотел знать. Он не хотел, чтобы ему разбили сердце, ведь, к сожалению… Он страшно в неё влюбился. Это было ошибкой. Большой ошибкой, потому что любовь была настолько больная и отчаянная, что ему свою прекрасную деву хотелось… задушить. «Мрак, мой… мрак…», — собственная отрезвляющая мысль вырвала мужчину из вереницы других мыслей, и он, опомнившись, вздрогнул. В этот момент Джек Гатри в очередной раз душил ту, которую так любил, и не понимал, почему же всё так обернулось. Его жизнь была полна разочарований, и он только-только нашёл себя. И вот теперь… — Перестань меня мучить, — лишь шепнул мужчина, смотря в зелёные глаза напротив. — Ты же всё равно останешься со мной, верно? — улыбка девы, лежащей в окружении цветов и сжимающей его руки у себя на горле, была до того мерзкой, что её хотелось стереть ударом кулака. Что же она хотела сказать? Джек был уверен, что она просто позволяла ему умереть от её рук. Ужасно жестоко. И тем не менее… «Я позволю тебе убить меня самым страшным способом, если ты ещё хотя бы немного побудешь рядом со мной…», — всё, о чём в тот момент мог думать Гатри, одурманенный своей девой. Какой ужасный конец его ждал? Все его труды были зря? Он ведь правда так долго искал себя. Он ведь только-только нашёл себя. И теперь, кажется, снова потерял. Если бы его старший брат только не женился на деве… Он, до этого не имевший жены, решил, что пора стать семьянином, и выбрать себе невесту он решил не из видных дочерей богачей, а кого-нибудь из сирот. Брат считал, что так будет правильнее. Выбор его пал на деву — девчонку, что ютилась в доме одной богоугодной женщины, которая опекала всех несчастных, потерявших родителей. Джек не мог понять, почему же именно эта дева. Если честно, он даже не помнил, чтобы она бывала на службах. Не помнил, чтобы встречал её на улицах. Он, казалось, видел её лишь раз, когда она ночью пришла в церковь. Джек смотрел в её глаза тогда и видел лишь пустоту. Ему стоило отговорить брата от свадьбы, но он не мог даже слова сказать против неё. А потому вскоре старший брат привёл её — такую молодую и красивую — в дом, но прошло не больше года, и пастор отправился к Богу — к тому, кого любил и почитал. У Джека, кроме брата больше никого не осталось, и он был разбит, а особенно — крайне удивлён, ведь мужчиной тот был крепким и здоровым. Да ещё и сан пастора теперь переходил к нему — к Джеку. Слишком много неожиданностей, чтобы справиться с этим в одиночку. И овдовевшая дева, оставшаяся в доме, решила, что может ему помочь. Гатри жил в церкви и не знал дома, а потому не ведал, счастлив ли был брат с ней. У них с девой не было детей и хоть какого-то другого быта, помимо этого самого дома, в который Джеку пришлось вернуться. Вернуться, чтобы живым больше никогда его не покинуть. Только тогда Гатри понял, что же не так с той, чьи глаза казались ему дном зелёных вод. Она звала его на завтрак в ослепительно белые утренние часы, улыбалась и нежной рукой подливала чай, а затем Джек чувствовал себя так плохо, словно хлебнул яд. Она читала ему в обед на мягких подушках, ловя руками мягкие занавески, а затем разрывала его любимые книги, называя их скучными. Она целовала его после ужина, когда покров темноты накрывал их, а затем запиралась в комнате и не давала того, чего Джек желал, — саму себя. Гатри с ней сходил с ума и почти сошёл — в какой-то момент, чтобы не упустить свою нежную тьму, он решил на ней жениться. Джек думал, что дева будет этому не рада, но согласилась она довольно быстро, и свадьба прошла тихо и мирно. Там была и её матушка, которая, кажется, была довольна тем, что ещё раз смогла выдать свою сиротку за хорошего человека. Джек удивлялся этому. Все хвалили его так, будто бы он спасал деву, но ему казалось, что он лишь давал ей шанс ей себя убить. Гатри был уверен, что все лишь притворялись, что знали эту девушку. Она заколдовала их. Заколдовала, чтобы эти люди не мешали ей убивать его. Ох, любовь Джека к ней была безумием, а не спасением. Никто этого не понимал, не видел, и Гатри утопал в трясине, задыхался. Для Джека наступал Ад, вылившийся из девы и разгоревшийся в самом его сердце. Его дева была хорошей женой. Она заменяла кухарку и готовила отменно, с ней дом всегда был чист и аккуратен. Да и красота её могла затмить всех. Гатри должен был говорить, что ему с ней очень повезло, но ему казалось, будто бы это он пачкается грехе. Дева не переставала быть болезнью для него, и этот вид хорошей жены не мог его обмануть. А иначе разве она бы ложилась к нему в кровать, точно змея, проползая под одеяло, и соблазняла его? Джека, который был настолько поражён ею, что не мог не поддаваться этому соблазну. Днём же дева, накануне жаркая, как солнце, становилась холодной, как далёкая луна. Дева его была так прекрасна, но так отстранена, и он не понимал, не понимал, чего же она от него хочет. Гатри был верен Богу, но всё больше отдалялся от него из-за этих зелёных глаз. Нэтали часто смеялась, но, казалось, смеялась над ним. Джек бил её по лицу, чтобы она молчала. Дева всегда улыбалась и уходила в комнату, будто торжествуя. Девушка погружала его в мрак. Нет, она и была его мраком. И Джек так любил этот мрак. Он знал, что дева была грешницей. Он пытался исправить это. Пытался вылечить её от себя же. Джек обливал её святой водой в церкви, заставлял сжимать в зубах крест и хлестал, но дева улыбалась, всегда улыбалась. Улыбка, мерзкая улыбка, улыбка. Гатри боялся её. Каждый вечер он плакал от безысходности. Джек хотел, чтобы она убила его. Джек не хотел, чтобы она убила его. Он любил её. Он ненавидел её. Гатри был ясен разумом. Гатри терял рассудок. И в конце концов, некогда праведный и благочестивый Джек Гатри всё же сошёл с ума и в один вечер взял в руки нож. На следующий день все в деревне узнали, что Нэтали Гатри вновь овдовела — её муж внезапно умер. Никто не говорил, что виновата в этом была именно эта девушка, но на похоронах, когда чёрный парад шагал к свежевырытой могиле, все шептались за её спиной: «Разве она не ведьма? Погубила двух мужчин…». А дева — мрак Джека Гатри — шла за его гробом тихо и спокойно. Под её вуалью была торжествующая улыбка.