Всё, что мы держим в ладонях своих

Открытое нараспашку прямоугольное окно в старой деревянной раме, выкрашенной в голубой цвет, выходило на задний двор. За ним всё бушевало в зелени, всё было залито светом, но здесь — в маленькой тесной комнатке — царил мрак, из-за чего этот ослепительно белый солнечный свет делал окно чуть ли не дверцей в Рай — такой манящей, но запретной. Из этого недоступного райского сада дул тёплый ветер, теребя белые вышитые мелкими цветочками занавески. На этом фоне обычно сидел ты — сидел на неудобном скрипучем стуле, с прямой осанкой и видом благородным, точно аристократ, которого случайно занесло в глушь, и он теперь вынужден скучать и маяться, пока не найдётся извозчик, согласный отвезти его обратно в шумный город. У тебя всегда был именно такой скучающий вид. Ветер поправлял тебе кудри на висках, но ты не обращал на это никакого внимания. Ты всегда был занят книжонкой в руках. Не отрывал взгляда красивых карих глаз от чёрных строчек на жёлтой бумаге. Не отрывал даже тогда, когда начинал говорить, учить меня: — Слушай внимательно, Джек, — тонкие губы едва тянулись в улыбке, а лицо оставалось бесстрастным и холодным, — в основании нашей религии лежат свобода и любовь. Мы свободны, пока любим. Пока любим, свободны. Понимаешь? Любить — это важно. Я расскажу тебе кое-что… Всё в этом мире начинается с детей, а у детей — с того нежного возраста, когда из них проще всего лепить кого-то другого. Они ведь такие мягкие, как глина, неспособные сами понять мир вокруг себя. Иногда те, кто даровал им эту жизнь, переусердствуют в лепке, рисуют свои узоры и не дают чадам раскрасить себя самим. Иногда просто не знают, как сделать это правильно. А иногда… просто бросают. Такие дети в глухом одиночестве лепят себя сами. Тогда ты говорил обо мне. В любом случае, мне было интересно в твоих слова другое — интересно, задумываются ли эти творцы, что сосуд, сам себя сделавший, будет обжигать себя настолько яростно, что лопнет и порежет их своими осколками? В конце концов, никто не хочет быть ненужным. Я вот не хотел. — Ты хочешь знать, почему так происходит, но знание иногда хуже, чем незнание. Острая истина ранит, а сладкое неведение оберегает. Просто живи. Люби — и делай, что хочешь, Джек, — продолжал ты, — найди, кого любить, и будь свободен. В конце концов, раз уж мы дети божьи, то и сами боги. Правда, с маленькой буквы. Вольны делать, что хотим. Я всегда уважал тебя, поэтому, сидя на полу и обнимая своего белого кролика, внимал твоим словам, не упускал ничего, чтобы потом следовать им, но… — Только вот… Я хочу, чтобы ты не забывал кое-что. Запомни, Джек… Что же… что же ты мне тогда сказал? Никак не могу вспомнить. Я так мало… помню. Моё мерзкое прошлое. Неужели я запрятал его настолько глубоко? Я помню только то, чему ты меня учил. Любить… Кого? Я следую этому и по сей день. Кого? Я люблю. Кого? Правда. Я всегда любил и буду любить Алексию. Кого? Кого? Кого? Мою дорогую младшую сестру. Кого? Кого? Кого? Кого? Кого? Кого? Кого? Кого? Кого? Кого? Кого? Кого? Продолжая любить и убивать Бога, который мешает нам, я буду свободен. Но кого действительно я должен был полюбить?

***

Мир сузился до одной маленькой тесной комнатки — пустой, холодной и мрачной. С прямоугольным окном в деревянной раме с облупившейся голубой краской, запертых наглухо, мутных. За ним царила непроглядная тьма, что делало окно чуть ли не дверцей в Ад, но это было не так — это был выход из Ада, заключённого в четыре гнилые стены. Или это тоже иллюзия? Что, если Ад был везде? Это было сплошное безумие — целый океан, края которого не видно. В нём можно утонуть и так и не понять, что же на самом деле происходит. Пока опускаешь всё глубже и глубже, пощады не жди — руку помощи не протянут. Хёнджин впервые в жизни ощутил себя настолько беспомощным. Даже в те времена, когда он был маленьким ребёнком, которого, как парень думал, бросили родители, когда его растила чужая женщина, не умеющая быть нежной и доброй, когда ему приходилось работать до кровавых мозолей, Хван не чувствовал себя слабым, неспособным ничего изменить. Он думал, что проживал довольно жалкую жизнь, но жизнь, которую можно было сделать лучше. Сейчас парень понимал, что она была… счастливой. У него всё же была семья, которая его любила, у него был выбор и возможность стать кем-то другим. Пусть даже это было ложью — петлёй, которая просто повторялась раз за разом. Картинка рушилась, сметалась бесконечным штормом в лице одного единственного сошедшего с ума человека. Джек Гатри был безумцем, но что ещё страшнее — безумцем, который имел силу и который сотворил просто немыслимые вещи с этой маленькой деревушкой. Хёнджин понимал это, но что страшнее — только это. Парень не знал, что действительно значат петля и её витки, что происходило в них до того, как он появился в одной из них, не знал, что Джек был ведьмой, и на что тот действительно был способен. И неизвестность ужасала. Хван ничего не мог с этим сделать — только наблюдать. Отчаяние от собственного бессилия заставляло задыхаться. Ужас сковывал цепкими когтями всё сильнее и сильнее. Гатри, казалось, знал, что чувствовал этот парень, и забавлялся. Он смотрел своим ледяным взглядом в чужие глаза и улыбался спокойной улыбкой. Бледная Нэтали стояла в стороне, не смея и слова сказать, а проклятая кукла продолжала сидеть бездвижно, довольная от недавней трапезы. Тело незнакомки, сердце которой она проглотила, продолжал лежать на полу в неестественной позе. И от всех словно тянулись нити — тянулись к Джеку. Все здесь были во власти кукловода, и он этим явно наслаждался. — Тебе нет смысла узнавать, кто я такой. Знаешь, мне тебя жаль, — сказал Гатри, но, вопреки своим словам, растянул свою улыбку лишь шире. — Правда, искренне жаль. Тебе хочется что-то сделать, но ты не можешь. Но ничего, не вини себя. Тебе просто не повезло попасть в мою петлю. Если бы ты не стал близок с моей девой, жил себе тихо, как старик Ли, то я бы закрыл глаза на твоё существование. Но ты мешаешься, портишь человека, ради которого я так стараюсь. У меня нет выбора, кроме как отдать тебя в жертву призраку. Хван вздрогнул, ловя губами воздух. Он оказался на коленях и даже не понял, как это произошло. Ему было просто страшно — очень-очень страшно. Хёнджин должен был стать жертвой для этой куклы? Его сердце съедят, и он застынет навечно безжизненным трупом? «Двигайтесь… двигайтесь, чёртовы ноги! А что делать потом? Я не знаю… не знаю…» — мысли стучали по вискам, вызывая ещё большую боль. Тело бросало то в жар, то в холод. Нужно было двигаться, но ноги никак не хотели слушаться. Как же парень был слаб перед силой, которую даже не понимал! Хёнджину нужно было всего лишь встать, схватить Нэтали и бежать, куда глаза глядят, но… Бессмысленно. Да, Хван не осознавал сути силы Джека, не то, кем он являлся, но догадывался — от этого человека так просто не убежать. Но стоило же попробовать! Чёрт! Хёнджину казалось, что его сердце сейчас остановится от страха! Мог ли он защитить хотя бы сестру? — Отпу-отпусти Нэтали, — голос Хвана дрожал, ломался. Он попытался проглотить ком в горле и немного успокоиться. Следующие его слова звучали наигранно-уверенно: — Делай со мной всё, что хочешь, но оставь мою сестру в покое. Гатри склонил голову к плечу и удивлённо приподнял брови вверх, а затем громко расхохотался. — Всё-таки ты забавный парень, Хёнджин. Пытаешься быть благородным в такой ситуации? Я думал, ты начнёшь молить меня о пощаде. Ты начинаешь мне нравиться. Хм-м, внешне ты чем-то похож на одного человека из моего прошлого. После стольких витков я плохо помню детство, но вот его запомнил. Он говорил мне много странных вещей, но… я верил всему, что он мне говорил. Пока любишь, ты свободен… м-м-м… Та, кого ты называешь Нэтали, всё равно от меня не уйдёт, даже если я дам ей свободу. Эти витки созданы для нас с ней, разве ты не понял? Глупышка, правда не понял? — Джек повернулся к девушке, и та вздрогнула. — Алексия не хочет уходить. Она любит меня так же, как и я её. Нервы Хвана не выдержали, и он выкрикнул: — Я понял, кто ты! Ты… ты просто монстр! — Нет, — резко отрезал Гатри, вернув взгляд на парня. Он покачал головой и, разведя руки в стороны, произнёс: — Для этого места я — сам Бог! Хёнджин опешил от его слов. — Ты же… пастор церкви. Как ты можешь говорить такие слова? Джек уронил руки, и в его глазах можно было прочесть пренебрежение. Этот взгляд словно говорил ему: «Ты серьёзно спрашиваешь меня об этом?». — Петля, витки, проявление моей силы — всё, что я делаю, противоречит религии, которую ты знаешь. Хочешь расскажу, почему так? Всё просто! — Джек понизил тон и, приподняв уголок губ, совершенно спокойно ответил на свой же вопрос: — Того Бога, в которого верят люди здесь, я давно уже убил. Хёнджину захотелось закричать, что всё это — вздор! Но, смотря в чужие глаза, он не мог набраться смелости сделать это. В голове мысли всё больше путались. Столько вопросов, но ни одного нормального ответа. Ему хотелось узнать лишь одно сейчас — когда всё закончится? Силы иссякали. — Джек! — вдруг подала голос Нэтали. Когда он развернулся к ней, она сказала: — Всё, хватит. Ты же знаешь, что я сделаю всё правильно. Не надо… не надо его… — Не надо? Помолчи, моя дева. Дай мне разобраться со всем этим. Совсем скоро мы снова будем счастливы, — вздохнул Гатри устало, словно всё происходящее уже начало его утомлять. Хван прикрыл глаза и сделал глубокий вдох, чтобы успокоить разогнавшееся сердце. Он задумался и наконец спросил: — Эй… пастор. Нэтали правда будет счастлива, если меня не будет? Это волновало его больше всего. — Да, — кивнул Джек. — Всё будет хорошо, если я уничтожу тебя и твою душу, — он сощурился, и его глаза засветились зелёным. — Ты знал, что у каждого человека есть множество прошлых жизней? Вот смотрю на тебя и ясно всё вижу. Твоя прошлая жизнь закончилась плохо? И эта закончится. Может, повезёт в следующий раз. Хотя… нет, её попросту не будет! — лицо Гатри вдруг потемнело. — Ещё раз повторюсь, мне жаль. Я должен убить всех, кто мешает. Особенно — то, что в тебе спит. Я уже говорил тебе об этом существе. В тебе живёт Бог, верно? Пусть покажется. Я и его убью. Хёнджин поражённо уставился на Гатри, не понимая, что тот вообще несёт. Он поверил рассказам про витки, души, про то, что Джек убил Бога, но про то, что и в самом Хване кто-то живёт? Он хотел ответить что-то грубое, но Гатри подошёл к нему, схватил за волосы и потянул вверх. Боль в голове стала ещё невыносимее, будто по ней ударили чем-то тяжёлым. Перед глазами всё поплыло, и картинки начали заполнять голову. Последнее, что Хёнджин увидел, — Джек одёрнул руку и с ненавистью посмотрел на него. Затем Хван провалился в темноту. И увидел чужие воспоминания. Не свои. Не какого-то там Бога внутри него. Воспоминания, принадлежащие Джеку Гатри.

***

Я ненавижу этот мир, который с каждым днём всё больше сводит меня с ума. Я ненавижу эту жизнь, что так не хочет отпускать меня. Я ненавижу каждый вновь наступающий день, дни, разбивающие моё сознание на осколки. Ненавижу каждый сделанный мной вдох, что плавит лёгкие. Горечь пробуждения. Смятые одеяла. Или хуже — холодный камень пола и такие же холодные взгляды с икон, как, дьявол, сейчас! Ненавижу, ненавижу, ненавижу. Как же больно… так больно! Ощущение, будто тело горит изнутри. Ах… я ненавижу этих людей… Их лживого Бога… Всё это ненавижу! Но больше всего — себя. Как же я ненавижу себя в этот самый момент! Одно моё существование позволяет где-то внутри меня вспыхивать неутолимой ярости, которая пожирает, уничтожает. Я слаб. Я ничтожен. Я никто! Я посмел появится на свет… Как я посмел?! Эта ярость подбирается к сердцу, заставляя его сжиматься и не желать больше биться. Оно просто хочет остановиться, как и я. Я не хочу больше бежать по этой жизни. Мне просто хочется стоять и не двигаться, чтобы моё тело, в конце концов, превратилось в пепел, а душа, отделившись от него, разлетелась на тысячи осколков и перестала существовать. Я хочу исчезнуть. Потому что устал, потому что смысла больше нет, потому что я не заслуживал этой жизни! Хватит! Прекратите! Хватит меня трогать… Этими грязными руками! Не надо трогать меня внутри. Не надо! Как же, дьявол, больно… Я всё это ненавижу. Я убью себя… Я умру! Ложные святые смотрели на меня неодобрительно. Конечно, они не понимали. Никогда, впрочем, не понимали. Они всегда делали вид, что готовы слушать, но не слушали и не слышали! Мне эти лица безразличны… Как и те, что нависали надо мной. И трогали. Я… умру. Умру и всё. Больше ничего не имеет смысла. Я умру. И не попаду в ваш блаженный и желаемый Рай. Я попаду в Ад! Я буду страдать, гореть, кричать, но будто это будет хуже моей жизни… Больно, как же больно! Я больше не помню, кого должен любить. Кого? Кого? Ты покинул меня, и я запутался. Почему ты покинул меня? Кого я должен любить?! Алексию. Кого? Я умру, я умру… я умру! — Хочешь ли ты получить силу? Я, честное слово, умру.

***

Когда Хёнджин очнулся от странного сна, за прямоугольным окном в подгнивающей раме, выкрашенной в голубой цвет, уже светало. Больше оно не было похоже ни на дверцу в Рай, ни на дверцу в Ад. Это было просто старое окно, за которым ждал лишь старый мир, полный обычной серости. Комната, которая ночью была во тьме, теперь была одинока и пуста. Ни Джека Гатри, ни Нэтали, ни даже проклятой куклы не было. Ничего не указывало на то, что здесь что-то произошло, кроме разве что охладевшего тела девушки, взгляд потухших глаз которых Хван поймал, когда проснулся на полу. Хёнджин тут же прикрыл веки, понадеявшись, что он всё ещё во сне. Может, всё это — петля и её витки, Джек, который всё устроил, Нэтали, которая была центром всего, призрак, пожирающий девушек, — просто длинный дурной сон. Стоило зажмуриться посильнее, снова открыть глаза, и Хёнджин — лежит на жёсткой кровати в доме матушки, которая вот-вот придёт с мокрой тряпкой и начнёт ругаться, что парень слишком долго спит. Сёстры и братья — особенно Арчи, Рич и Майлс — будут хихикать, а Нэтали закатывать глаза, стоя позади всех. Хван будет смеяться, а затем спуститься вниз и начнёт воевать за завтрак с Роуз под причитания Лизы и Арни. Хёнджин бы поверил в то, что это правда, если бы не мерзкое ощущение чего-то неправильного и нескончаемая боль во всём теле. Голова буквально трещала. В груди ныло, ноги и руки — онемели. Описать своё состояние Хёнджин не мог. Он был в смятении, всё ещё в ужасе и полном непонимании происходящего. Но теперь в большинстве своём из-за сна, который увидел. Хван плохо помнил, что там происходило, но помнил ощущения от всего — противные, липкие, отчаянные. Так ощущал себя он ещё недавно. Джек… тоже когда-то был слабым? Это были его воспоминания из детства? Что произошло до петли и всех этих витков? Каким являлось настоящее прошлое Гатри и Нэтали? Хёнджин не знал, почему увидел чужое воспоминание, но понимал, что если узнает правду, то точно распутает эту уродливую вязь. Только сможет ли он добиться хоть чего-то от Джека? Пока всё это было неважно. Для начала нужно было… «Найти Нэтали», — потому что её состояние не давало покоя. Хван наконец-то смог подняться. Он окинул взглядом комнату и, отвернувшись от убитой бедняжки, держась за голову и пошатываясь, вышел в коридор. Нэтали наверняка была с Джеком, а с ним она могла быть в опасности. Всё ещё было страшно, но что удивительно, в груди парня разгорался пожар… ярости. Он не понимал, почему чувствовал именно ярость, но она подстёгивала его, давала решимость, позволяла двигаться дальше. Хёнджин обошёл дом, убедившись, что он пуст, и выскочил из него в морозную свежесть утра. Он проверил задний двор, но снова никого не нашёл. Он кинул взгляд на окно той самой комнаты, а затем вернулся к главному входу и осмотрел открывающиеся виды. Хван приметил мрачную церковь. Если пастору и быть где, то, наверное, там? Парень понёсся к церкви со всех ног и влетел в неё, не задумываясь, что подумают о нём её служители. Те, что было странно, сидели на скамьях, не занятые работой. Словно куколки в паноптикуме — хозяина нет, к чему тогда устраивать представление и делать вид, будто трудишься не покладая рук? Хёнджин невольно вздрогнул — спустя столько времени наконец-то заметил, насколько глаза этих мужчин были пусты, а вид — измучен. Это были не люди, а иссохшие веточки. Они были страшные. И пугливые, что Хван понял по тому, как служители поспешили спрятаться за алтарём, только его заметив. — Эй! — окликнул он их грубо, и те попадали на пол, словно ожидали удара. — Где он? — К-кто? — спросил один из мужчин — тот, что был тоньше всех. — Джек Гувер. Нет, Джек Гатри. Где он? — Не называй его настоящее имя! — шикнули ему в ответ. — Иначе убьёт… он нас убьёт! Джек был здесь, но всё нормально. Они с этой проклятой заканчивают виток. Всё нормально! — Где?! — крикнул Хван. — Л-лес? — тихо выдал другой священнослужитель. — О нет… мы все умрём, умрём. В этот раз точно! Хёнджин больше не стал их слушать. Он узнал, что хотел. Чёрт знает, зачем Джек и Нэтали двинулись в лес, но если они там, то Хван их найдёт. Утром лес не казался тёмным и страшным местом, и пробираться через него было несложно, но, пока Хёнджин переступал через корни, ломал сухие веточки и вспоминал о том, как нашёл здесь Нэтали всю в крови в праздник полнолуния, снова становилось не по себе. Парень даже подумал, что стоило позвать кого-нибудь на помощь, но… вдруг Джек начнёт угрожать другим? Нет, стоило самому попытаться что-то сделать. Даже если его потуги были бессмысленными, Хван не мог не попытаться. Он сам не понимал, почему это делает. Из-за любви к сестре? Из-за желания защитить её? Из-за сна, который теперь не давал покоя? Или из-за непонятной ярости внутри? Впрочем, Хёнджин решил оставить эти вопросы на потом. Сейчас у него была цель. Найти. А дальше — что будет, то будет. Хван шёл быстро и уверено, пока не оказался в глубине леса, где остановился и начал вслушиваться в тишину. Она была абсолютной. Не было слышно пения птиц, шуршания веток и мелких животных, словно всё застыло во времени. Может, поэтому женский голос неподалёку показался настолько громким. Хёнджин рванул вперёд и, когда вышел на широкую поляну, застал следующую картину: во влажной блестящей от росы траве лежало тело, кровавое и истерзанное. Одежда была порвана, раны на белой коже походили на следы от зубов, на шее и где-то на руках не было целых кусков плоти, а в светлых спутанных волосах остались комки грязи. Это был Джек Гатри, хотя узнать его в этом куске плоти оказалось сложно — даже лицо было расцарапано и изуродовано. Рядом с его телом на коленях сидела Нэтали и что-то бормотала себе под нос. Она была в том же испачканном платье, что и раньше, только волосы разметало по плечам, а руки покрылись свежей кровью. А ещё глаза… стеклянные глаза больше ничего не выражали. Ими она и посмотрела на своего брата. Девушка попыталась улыбнуться, но губы лишь дрогнули, и она хмыкнула. — Почти конец, — тихо проговорила Нэтали. — Я всё вспомнила. О витках и о том, кем я была до петли. Хах… ты ведь мало что понял, да? Хван снова не мог пошевелиться. Нет, он больше не испытывал страха — всё, что он чувствовал — это странная смесь облегчения и непонимания от такого неясного будущего. Джек мёртв, а значит, теперь можно было что-то изменить, но… правда ли можно? Хёнджин позвал сестру: — Нэтали. Нет… Алексия? — Ни то, ни другое, — девушка покачала головой и сказала одно лишь слово: — Призрак, что бродил в доме Гатри. — Тогда кто такая Алексия? Нэтали указала куда-то в кусты, и только теперь Хван заметил, что из-под листвы на него смотрят голубые кукольные глазки. — Его младшая сестра. А я — призрак. Он нас, чёрт возьми, перепутал. Хёнджин глубоко вздохнул. Правда теперь была далека от него. Джек — тот, кто знал её, уже ничего не расскажет, а Нэтали… кто этот сломленный человек? Знал ли Хван её настоящую? Неважно… Правда, не так уж это и важно. Хёнджин хотел сказать сестре, что пора домой, а с остальным они разберутся. Может, поговорят с мастером Ли обо всём. Вместе можно будет что-нибудь придумать. Правда, неизменная часть витка уже началась. Скоро его ожидал давно придуманный одним безумцем конец. — Давайте, двигайтесь, мы его найдём… — это был мужской и грубый голос. — Уже час по деревне топчемся! — а это знакомый, женский. — Ох, Ида, прекрати ворчать под руку! Найдём мы твоего сына!.. — в ответ бесился мужчина. — Матушка, с братом всё в порядке? — это… был голос Рича. — Почему он не ночевал дома? Уехать не мог. У старика Ли его нет, а в доме Нэтали… там ведь… — Отец наш пресвятой. Что вообще происходит? — цокала матушка. И действительно. Что… происходит? Хван не успел даже отреагировать, как кто-то за спиной вскрикнул, и его схватили, чтобы отодвинуть и закрыть собой. Он увидел лишь спину матушки, которая оттесняла его назад и с ужасом смотрела на Нэтали и её мёртвого мужа. — Матушка… — лишь рассмеялась девушка и наконец-то улыбнулась чистой улыбкой. — Мой муж… мёртв. Женщина приложила руки ко рту, пока мужчины рядом осторожно мялись, не понимая, что делать. Хёнджин собирался рассказать, что Джек — монстр, собирался попросить помочь сестре, но матушка выпрямилась, снова закрыла его собой и закричала: — Хватайте эту ведьму!

***

И снова… каждый раз, умирая, я вижу это окно в голубой раме и тебя на фоне. И ты снова говоришь мне одни и те же слова. — Запомни, Джек, если Бог есть, то он живёт не на небесах, как все говорят. Он живёт в сердцах людей. Береги своё сердце. И люби… Я не слышу продолжения и не запоминаю. Я должен любить… Кого?