Безумие

...Настоящее... Мэй внимательно осмотрела свое отражение в большом зеркале и, немного подумав, отцепила от жакета большую брошь. Это была камея в серебряной ажурной рамке с жемчужинками, как ободком, окруженная темно-зеленым бархатом, сшитом в виде лепестков. Само украшение девушке очень нравилось, но на ней как-то совсем не смотрелось. То ли к наряду не подходило, то ли к лицу. Вздохнув, Мэй Сеймур положила брошку на комод и, вместо неё, взяла в руки простой овальный медальон, внутри которого хранился миниатюрный портрет и, раскрыв его, повернула подвеску к зеркалу. - Что думаешь, ба? - Думаю, что тебе давно пора пересмотреть весь свой гардероб, - раздался голос из медальона. - Маглы уже давно такое не носят. Если не хочешь вечно носить звание городской сумасшедшей, тебе следует быть похожей на них. - Что, считаешь всё и впрямь так плохо? - с сомнением спросила девушка, ещё раз вглядевшись в свое отражение. - Мне нравится моя одежда. В доме Сеймуров все придерживались определенного стиля, и отдавали предпочтение викторианской классике, и пока Мэй жила со своей семьей, ей и в голову не приходило носить что-то другое. А магловская мода казалась ей такой странной и переменчивой, что даже просто уследить за этим было тяжело, не то что соответствовать. Прически, макияж, сочетания цветов и формы нарядов менялись так быстро — и не всегда в лучшую сторону — что запросто можно было запутаться. Простые пастельные тона, которые носили прошлым летом больше не котировались, на смену им, вместе с осенью, пришли кислотные цвета, геометрические узоры и экстремально короткие стрижки. Мэй жила среди маглов вот уже третий год, но так и не приучила себя следовать современным тенденциям, да и не особо стремилась к этому, предпочитая носить то к чему привыкла. Её саму всё более чем устраивало, да и в люди она выходила не так уж часто. Правда, время от времени её всё же посещали сомнения касательно внешнего вида. Ей, как и любой нормальной женщине, всё-таки хотелось бы, чтобы о ней думали как о леди, а не как о «городской сумасшедшей», как выразилась бабушка Августа, чей волшебный портрет хранился в медальоне. - Моя мать, - продолжала Августа. - Твоя прабабушка, носила что-то подобное. И это явно говорит не в твою пользу, детка. Почему бы тебе не надеть юбку покороче? Или эти странные штаны, что ты купила недавно? - Это называется джинсы, ба. И я уже жалею, что купила их. Я в них очень странно выгляжу. А коротких юбок у меня нет вообще. - Ох, Мерлин, в кого же тебя превратили твои родители, - пожилая женщина на портрете театрально закатила глаза. - Будь я всё ещё жива, и будь в твоем возрасте... - Да, да, да, - перебила её Мэй, разворачивая медальон к своему лицу. - Увидимся на улице, - попрощалась она и закрыла створки украшения. - Бестолочь непутевая, - успела напоследок беззлобно буркнуть Августа. Надев медальон на шею, Сеймур последний раз оглядела себя. Застегнутая по самое горло, молочно-белая блузка с небольшими рюшами вокруг пуговиц, была заправлена в длинную, опускающуюся до самого пола, коричневую юбку, единственным украшением которой был тонкий узор нашитых кружев у самого подола. На ногах были темные полусапожки на шнуровке и совсем небольшом, устойчивом каблуке. Одежда максимально упрощенная, как считала Мэй, чтобы особо не бросаться в глаза, но после слов бабушки, девушка снова почувствовала себя чем-то вроде бельма на глазу. - Да и всё равно, - сказала она своему отражению и наконец отошла от зеркала. На резной спинке кровати сидел большой голубой попугай, который и был причиной её сегодняшнего выхода «в свет». Он попал к Сеймур уже взрослым, в первый год её жизни среди маглов. Просто сидел на перилах крыльца её небольшого домика и ждал, когда его впустят. Долго ждать ему не пришлось. Первое время Мэй пыталась найти его хозяев, но соседи ничего не знали и на объявления так никто и не откликнулся. Так что она оставила его себе, хотя очень смутно представляла, что с ним делать. В доме Сеймуров, конечно, были животные: родители держали несколько сов в отдельно построенной на заднем дворе совятне, у её старшей сестры, Эйприл, была своя собственная бело-рыжая сипуха и семейство декоративных вислоухих кроликов, а младший брат был гордым владельцем жуткой зеленой ящерицы. Мэй время от времени позволяли играть с ними, но это были не её питомцы и ей никогда не приходилось за ними ухаживать. Первые дни, пока Сеймур ждала, когда объявится хозяин попугая, она кормила его фруктами, овощами и позволяла таскать кусочки еды со стола. Но, так как за птицей никто так и не явился, девушка всерьез озадачилась вопросами его содержания. В ближайшем зоомагазине она приобрела клетку, не слишком большую, так как практически весь день попугай всё равно проводил на свободе, и, посоветовавшись с продавцом, купила несколько упаковок разных кормовых смесей. Питомцу пришлась по вкусу только одна из них, которая и стала занимать основной объем его рациона. Имя ему Мэй так и не дала. Он был просто птицей и этого было вполне достаточно. Последняя пачка корма закончилась неожиданно. Наполнив кормушку, Сеймур оставила открытую упаковку на кухонном гарнитуре, и свободно разгуливающий попугай случайно перевернул её, высыпав практически всё содержимое в раковину. Сток, к счастью, не засорился, но корма осталось мало и девушка решила сходить в зоомагазин сразу же, к тому же погода в этот день как раз располагала к прогулкам. Забрав попугая из спальни, Мэй спустилась на первый этаж и заперла его в клетке, как делала всегда, если уходила из дома. Из стенного шкафа в прихожей она достала простой коричневый жакет с карманами и расклешенными рукавами, надела его, застегнув на все пуговицы и, прихватив с собой небольшой круглый кошелек, расшитый цветочным узором, вышла из дома. Маленькие, однотипные пригородные коттеджи располагались по обеим сторонам от дороги, рядышком друг с другом, но не так близко, как дома в городе. Так что, при желании, в этом тихом районе можно было даже почувствовать что-то вроде уединения. И соседи здесь были тихими. В основном это пожилые пары, доживающие свой век вдали от шумных центров, и дружные семьи с маленькими детьми. Все знали друг друга в лицо. Даже Мэй, которая не отличалась общительностью и редко покидала стены своего дома, только если нужно было оплатить счета или что-то купить, что чаще всего делалось сразу в один день. Работы у Сеймур не было. От бабушки Августы ей перепала солидная доля наследства, которая, при разумном подходе, позволяла жить не беспокоясь о хлебе насущном. Галлеоны хранились в банке Гринготтс, и раз в месяц-полтора Мэй забирала необходимую сумму, обменивала на фунты, которыми после оплачивала магловские налоги и покупки. Проходя мимо очередного дома, кирпичики которого были выкрашены в бледно-желтый цвет, девушка, в знак приветствия, кивнула своей соседке, которая в этот момент забирала почту из ящика, и, опустив голову, ускорила шаг. На участке следующего дома играли дети, но они были так увлечены постройкой крепости из кусков картона и грязи, что не обратили на Сеймур никакого внимания. Миновав жилой квартал, она свернула на узенькую аллею пустынного в этот час парка и, оглядевшись по сторонам, выправила из-под жакета медальон. - Ну вот, - сказала Мэй, открывая створки украшения. - Тут, кажется, никого нет, но всё равно старайся говорить тише. Женщина поморщилась от яркого солнечного света, ослепившего краски её портрета, а проморгавшись, с удивлением уставилась на окрестности. - Листва уже совсем пожелтела, - высказалась Августа. - Когда мы выходили в последний раз, всё вокруг было ещё зеленым. - Уже конец сентября, - отозвалась Мэй, чувствуя укол совести. Как помнила Сеймур, которая видела бабушку, когда ещё была совсем-совсем маленькой, Августа всегда любила гулять. В хорошую погоду она могла пропасть почти на целый день, уйти ещё до обеда, а вернуться ближе к концу ужина, когда уже подавали десерт. Сейчас же отголосок её личности навечно застрял в этом крохотном портрете, где было не так уж много развлечений и иногда Мэй чувствовала стыд. Всякий раз она обещала себе выходить гулять чаще и показывать бабушке всё новые и новые места, но то дождливая погода не позволяла, то настроение было не подходящим, и в итоге все эти обещания благополучно забывались, до следующих угрызений совести. - Дорогая моя, - протянула Августа, после того, как они несколько минут провели в тишине, любуясь маленьким прудом с пестрыми утками. - Что ты планируешь на будущее? - О чём ты? - Ты не молодеешь. Оглянуться не успеешь, как тебе стукнет тридцать, а за ними и все сорок. И что ты? Так и будешь куковать в одиночестве, изредка получая скупые и однообразные письма от родных и проводя вечера за беседами со своей глупой птицей, как одна из этих чокнутых дамочек, от которых на улице люди шарахаются. Тебе ещё повезло, что ты живешь сейчас, в моё время ты бы уже считалась старой девой. - Ба, не начинай... - Я же о тебе беспокоюсь. Похоже, после моей смерти, твои родители окончательно подавили тебя, превратив в зануду-затворницу. Ох, не вовремя я отошла в мир иной, не вовремя. Мои бренные косточки от такого в гробу переворачиваются, точно тебе говорю. - Ба, перестать говорить о себе в таком ключе. Это немного... жутковато слышать. - Прости, милая, - отозвалась Августа и на некоторое время замолчала, то ли что-то обдумывая, то ли просто засмотревшись на увядающую природу. Мэй не спеша бродила по заросшим тропинкам запустелого парка, вдыхая запахи прелой листвы и переспелых плодов дикой груши, которыми была усеяна земля. Это место не было особо ухоженным, но она знала, что временами здесь всё равно ошиваются люди: кто-то выходит на пробежки, кто-то, в основном старики, бесцельно прогуливается по аллеям. Но сейчас тут не было ни души. - Знаешь, - вновь подала голос Августа. - Если ты окончательно завязала с волшебным миром и с волшебниками, что я, в принципе могу понять, в твоем-то положении, то почему бы не присмотреться к маглам? Познакомься, наконец, с кем-нибудь. Сходи на свидание... - Ба! - Я хочу увидеть правнуков! - У тебя уже есть правнуки. У Эйприл двое детей, если ты не забыла. - Ты поняла, что я имею в виду. - Да, и давай уже закроем тему. Или я закрою медальон и остаток пути проделаю в одиночестве. Августа не ответила, по всей видимости немного обидевшись. Мэй, в свою очередь, решила поскорее закончить с делом и, перестав наворачивать круги по парку, вышла в центральный квартал, где располагались различные небольшие магазины. Купив кормовую смесь и на пару мгновений задержавшись у клетки с большими пушистыми хомячками, Сеймур незамедлительно отправилась домой. На ясное, до этого, небо начали наползать темные тучи, скрывая солнце и угрожая в ближайшем времени разлиться дождем, под который Мэй совершенно не хотелось попасть. Возвращалась она той же, самой короткой дорогой, через парк, который при изменении погоды сам, казалось бы, изменился до неузнаваемости. Если до этого золотая, подсвеченная лучами листва добавляла этому месту сказочности, то теперь, под потемневшим серым небом, парк приобрел зловещие черты и стал напоминать место из какого-нибудь старого магловского романа, с вампирами и старыми кладбищами. Когда девушка проходила мимо старой подвесной качели, скрытой за всё ещё пышными кустарниками бузины, что-то заставило её остановиться. Сквибов не считали настоящими волшебниками, и в сущности, они ими и не были. Они не могли пользоваться волшебной палочкой, творить заклятья и занимать какие-либо должности в мире волшебников в виду этой, определенного рода, недееспособности. Но и маглами они не были, обладая, в отличии от простых людей, особой сенситивностью. Они могли видеть скрытое, были способны обучиться мантике и могли обладать развитой интуицией. Мэй изредка чувствовала что-то такое. Как будто бы какая-то слабая, крошечная и немая часть её самой, забитая в самый дальний угол души, вдруг начинала биться из стороны в сторону, пытаясь о чем-то сказать. Правда работать с этим Сеймур никто не учил, а она сама никогда не знала, как правильно реагировать на подобное. Так что в большинстве случаев, с самого детства, эти ощущения игнорировались и заглушались. Сейчас, в пустынном сером парке, среди умирающих к зиме деревьев, под сгущающимися непроглядной тёмной пеленой тучами, внутри у Мэй снова что-то зашевелилось. Тоскливое, тягучее, погружающее в меланхолию чувство какой-то безысходности разрасталось в районе солнечного сплетения. От этого ощущения хотелось просто лечь на землю, закрыть голову руками и больше никогда не двигаться. Хотелось заползти в какой-нибудь дальний, тёмный угол и сидеть там, пока всё не исчезнет. - Детка, ты в порядке? - спросила Августа. - Почему мы вдруг остановились? Всё хорошо? Протяжно скрипнула цепь старой качели. Ветер начинал усиливаться, принося с собой запоздалый холод осени. Мэй оттянула рукава жакета, словно от этого должно было бы стать чуть теплее и, как обычно, отмахнулась от внезапно нахлынувших ощущений. - Просто задумалась, - ответила Сеймур. К моменту, когда она вернулась домой, от этих внезапно нахлынувших ощущений остались только воспоминания и подпорченное настроение. Девушка решила, что эти чувства были вызваны резко испортившейся погодой, которая всё вокруг окрашивала красками депрессии, но все пришло в норму, стоило ей вернуться в свой уютный дом. А плохое настроение она решила заесть чем-нибудь сладким и, переодевшись в домашнее и выпустив попугая из клетки, Мэй приступила к приготовлению пирога. Попугай какое-то время бродил по столешнице, наблюдая за действиями девушки, а затем улетел из кухни. Августа комментировала практически каждое действие внучки, то та положила слишком мало соли в тесто, то яблоки для начинки были нарезаны слишком уж мелко. Это было странно слышать, учитывая то, что сама Августа ни разу в жизни не готовила самостоятельно, но Мэй позволяла ей критиковать её кулинарные способности и иногда даже делала вид, что действительно прислушивается к её советам. Сеймур насыпала щедрую порцию апельсиновой цедры в тесто, ещё раз замешала его, вылила в круглую форму, разложила фрукты и остатки теста залила сверху, после чего поставила всё это в уже разогретую духовку. Всё было готово уже через полчаса. В тишине своего маленького пустого дома, Мэй пила чай в компании миниатюрного портрета бабушки и попугая, который время от времени выклевывал кусочки фруктов из запеченного сладкого теста, и сегодняшний вечер мало чем отличался от всех предыдущих. Сеймур, в отличии от Августы, не считала свою жизнь такой уж одинокой и её всё более чем устраивало. Ей было не тоскливо, а спокойно. А это, как верила Мэй, был тот самый максимум, который она могла получить от жизни — спокойствие и комфорт. И мечтать о чем-то большем ей даже в голову никогда не приходило. Когда стемнело, портрет бабушки начал зевать, и Сеймур, пожелав Августе спокойной ночи, сняла с шеи медальон, закрыла его и убрала на каминную полку в гостиной. Затем она вернула попугая в клетку, погасила свет, поднялась на второй этаж, в свою спальню и сама начала готовиться ко сну. Одежда, в которой спала Мэй, состояла из свободной сорочки светло-голубого цвета и такого же цвета панталон, которые заканчивались пышными кружевными рюшами и опускались чуть ниже колен. Это был не самый удобный наряд для сна. Сорочка часто задиралась и скатывалась, рюши скручивались и сдавливали кожу, но Сеймур никак не могла приучить себя к магловским пижамам, а спать в какой-нибудь простой футболке казалось ей чем-то немыслимым. Немного почитав перед сном, она убрала книгу под подушку, выключила лампу, стоящую на тумбочке у кровати, и желтый электрический свет сменился непроглядным мраком ночи. Мэй не знала, сколько проспала. На улице было всё ещё совершенно темно, когда её внезапно что-то разбудило. Она открыла глаза, но продолжала лежать, не шевелясь. Что-то было не так. Сеймур напряженно вглядывалась в темноту спальни, как вдруг услышала грохот, который заставил её подскочить на месте. Складывалось впечатление, что-то кто-то просто выбил входную дверь и теперь вовсю хозяйничал на первом этаже. Первая мысль была о грабителях. Никаких особых ценностей у девушки не было, даже банального телевизора и телефона, и она понадеялась, что воры это быстро обнаружат и предпочтут свалить восвояси до того, как кто-нибудь вызовет полицию. Поднявшись с постели, Мэй, не включая свет, начала метаться по комнате, в поисках чего-нибудь, что могло бы послужить оружием против злоумышленников, на случай, если они доберутся до её спальни. Чем больше времени проходило, тем сильнее она начинала сомневаться в своем первом предположении. Она, конечно, раньше никогда не сталкивалась с грабителями, но предполагала, что они должны вести себя тихо, раз уж решили ограбить дом, в котором кто-то живет, и вокруг которого множество соседей. Того, кто ворвался к ней, тихим назвать было нельзя. Мэй слышала, как кто-то перемещается по комнатам, ничуть не стесняясь звука своих шагов по деревянному паркету, слышала как с легким перезвоном открывается дверца холодильника, гремит посуда, включается и выключается кран на кухне. В какой-то момент, неизвестный даже включил свет в холле у лестницы — Сеймур поняла это по тонкой полоске тусклого света, которая проникла в приоткрытую дверь её комнаты — ничуть не боясь быть кем-либо обнаруженным. Это ограбление было каким-то неправильным. От страха руки у Мэй начали мелко трястись и она сжала ладони в кулаки, чтобы перестать ощущать этот противный тремор. Она уже оставила идею как-либо обороняться и просто пыталась придумать, где ей лучше спрятаться. Под кровать? В шкаф? За шторой? Все варианты казались такими нелепыми и она просто продолжала в панике носиться из угла в угол, стараясь заставить свои мозги работать и выдать лучшее решение. Вдруг волна ужаса поднялась снизу вверх и ударила прямо в голову, от чего перед глазами запрыгали цветные пятна, стоило ей вспомнить о своем попугае, клетка с которым как раз была внизу. Не то, чтобы она думала, что злоумышленник — а судя по звукам, в дом проник всё-таки кто-то один — станет специально вредить животному, но мало ли что могло случится. Попугай может испугаться, забиться по клетке и как-то травмироваться, или клетка упадет и откроется и тогда, не дай Мерлин, птица вылетит на улицу. Мысли о питомце заставили её хоть как-то действовать. Девушка, стараясь двигаться очень тихо, вышла из спальни и остановилась у начала лестницы, чувствуя, как бешено колотится сердце и как панические спазмы пульсируют где-то в горле. Неизвестный всё ещё перемещался по первому этажу, но, словно успокоившись, уже не так шумел. Судя по звукам он сейчас находился в самой дальней комнатке, которую Сеймур использовала в качестве своего кабинета. Там она хранила книги, писала письма и разбиралась с магловскими счетами и чеками. Мэй решила, что для неё это неплохая возможность. Если она будет вести себя тихо, то сможет незамеченной ускользнуть на улицу и попросить помощи у соседей. Держась за стену, Сеймур начала медленно спускаться по ступеням, внимательно прислушиваясь к каждому шороху. В доме всё ещё витал фруктовый запах сладкого пирога. Этот аппетитный аромат никак не подходил к развернувшейся ситуации. В глазах начало щипать, то ли от подступающих слёз, то ли от перенапряжения. Когда лестница кончилась, Мэй почувствовала, что ноги её уже практически не держат, и передвигаться она заставляла себя огромным усилием воли. Сеймур аккуратно ступала по деревянным половицам и небольшой коридор, ведущий в прихожую, сейчас казался невероятно длинным. Входная дверь была открыта и по босым ступням ударял холодный ночной воздух, сквозняком носящийся по полу. Она уже почти добралась до выхода, как какое-то тяжелое чувство, вдруг пронзившее её душу, заставило девушку остановиться. В доме стало жутко тихо. Так тихо, что в голове начало звенеть. Мгновение спустя Мэй поняла, что кто-то смотрит на неё. Её настигло совершенно ясное и четкое осознание того, что кто-то буквально прожигает её своим взглядом и ждет, когда она, наконец, это заметит. От паники мозги совсем помутились и, вместо того, чтобы убежать, она начала оборачиваться. Секунды тянулись очень долго, всё казалось таким неестественно медленным, словно это происходило в каком-то кошмарном сне, а не в реальности. Сначала она увидела высокие кожаные ботинки на шнуровке, с закругленным утяжеленным мыском. Затем тёмно-серые штаны и края длинного черного плаща, которые опускались ниже колен. Темная классическая рубашка, возможно даже дорогая и стильная, но такая измятая и потрепанная, что этого нельзя было сказать наверняка. Когда Сеймур подняла взгляд и увидела лицо злоумышленника, то на какое-то время перестала дышать. Оцепенение было таким сильным — то ли из-за безграничного удивления, то ли из-за сильнейшего страха, который с новой силой охватил её — что парализовало все мышцы и она действительно, физически, не могла сделать вдох. Девушка, в немом ужасе, смотрела на человека, вторгшегося в её дом, и, когда ей удалось взять себя в руки, она, внезапно севшим голосом, назвала его имя. Изумленно, неуверено, словно думая, что её собственные глаза её обманывают, потому что его никак не могло быть здесь. Это невозможно и совершенно бессмысленно. - Бартемиус...? - Здравствуй, Мэй. Я пришел за тобой.