Безумие

Прошлое Даже совсем маленькая Мэй, которая не особо интересовалась внешним миром, была знакома с фамилией «Крауч». Бартемиус-старший был коллегой её отца и девочка часто слышала как Иен Сеймур упоминает его имя, когда речь заходит о каких-то делах и работе. Пару раз маленькая Мэй даже видела мистера Крауча, когда он бывал у них в гостях. Спустя время, эту фамилию уже начала упоминать сестра. Сын мистера Крауча был на год старше Эйприл, и учился на другом факультете, но чем-то сумел привлечь внимание старшей из сестер и пробудить в ней симпатию. По-детски наивную, конечно, но достаточно сильную для того, чтобы все разговоры в конце концов сводились к его персоне. Она упоминала его в каждом своем письме и постоянно болтала о нём на каникулах, и в лице Мэй она нашла своего благодарного слушателя. Не потому что младшую Сеймур интересовал какой-то там мальчишка, а потому что все разговоры про Хогвартс казались ей невероятно увлекательными, даже если для большинства из этих разговоров школа волшебников являлась лишь фоном. Мэй всё равно жадно ловила каждое слово и просила больше подробностей. Об уроках, библиотеке, о чудных лестницах и переходах, о Большом Зале с волшебным потолком, о других ребятах, преподавателях, гостиных и кабинетах. Они с Эйприл были погодками, и в следующем году Мэй должно исполниться одиннадцать, но она знала, что так и не дождется своего пригласительного письма. Не наденет волшебную шляпу и никогда не узнает свой факультет, никогда не пройдется по коридорам древнего замка, который хранит в себе уйму секретов, и не сыграет в квиддич. Но она вполне ясно могла представить себе, что это значит — быть студентом Хогвартса, благодаря собственному воображению и рассказам сестры. И не важно, что главное место в этих рассказах занимал какой-то там мальчик. Так Мэй впервые узнала о Барти. * * * На втором курсе детская влюбленность Эйприл немного утихла. Он, в общем-то, всё ещё нравился ей, но больше не занимал все её мысли. Учеба, сложные задания, множество новых лиц вокруг, появление большого круга друзей и полное игнорирование её персоны слизеринским мальчишкой, в конце концов охладили весь её пыл и отодвинули Крауча на задний план. Хотя, справедливости ради, стоит сказать, что Барти игнорировал не только Эйприл. Его вообще нельзя было назвать общительным ребенком и большую часть своего свободного времени он предпочитал проводить подальше от шумных и веселых компаний. Он не был враждебно настроен по отношению к миру, просто казалось, что ему всё это совершенно не интересно. Смех, шутки, шумные игры и веселые разговоры его практически не затрагивали. У него не было врагов и со многими учениками он поддерживал приятельские отношения, но они были довольно поверхностными. Крауч-младший приехал в Хогвартс чтобы учиться, и это он делал с настоящим упоением, а вся остальная студенческая жизнь его мало волновала. В тот год младшая Сеймур с нетерпением считала дни до рождественских каникул. Письма — это, конечно, хорошо, но в них сложно уместить все подробности, так что девочка ждала возвращения старшей сестры, чтобы снова услышать истории о её школьной жизни. Если бы Мэй родилась нормальной, то уже в этом году она и сама бы могла стать частью этой жизни. Но девочка уже давно знала, что Хогвартс ей не светит, но выпавшая ей участь не так уж и расстраивала. Маленькой Сеймур вполне хватало и чужих впечатлений, которыми с ней так благородно делились. Правда иногда, когда никто не мог этого увидеть, Мэй брала веточку вишневого дерева, которую сорвала в тот день, когда Эйприл, вместе с родителями, в первый раз отправилась покупать школьные принадлежности; и водила ей по воздуху, произнося заклинания, которые слышала от сестры. Ничего не происходило, разумеется. Но, если закрыть глаза и как следует зажмуриться, сжимая в руках веточку вишни, на секунду можно было и вправду поверить, что она настоящая волшебница. Родители бы не одобрили подобные игры, а выбросить когда-то сорванную веточку рука не поднималась, так что Мэй прятала её в своей комнате под отошедшей половицей, и о существовании этой псевдоволшебной палочки не знал никто. Разве что только бабушка Августа, чей огромный портрет в тяжелой позолоченной оправе висел в библиотеке, в которой Мэй часто играла. А Рождество в этом году обещало быть не совсем привычным. Обычно сочельник и сам праздник Сеймуры проводили в кругу семьи, а уже в последующие дни устраивали прием или наоборот отправлялись к кому-то в гости. В этот раз Рождество они должны были справить вместе с гостями. Прямо в праздничные дни резиденцию Краучей наводнили зловредные пикси и ходили слухи, что это не было случайностью, а было подстроено кем-то из недоброжелателей. Министерством было решено провести расследование, и отец Мэй предложил своему другу отпраздновать Рождество в доме Сеймуров. Мэй этой новости не обрадовалась. Как и большинство детей, она обожала Рождество, но когда родители устраивали приём, ей не разрешалось на нём присутствовать. В такие дни ужин детям подавали в игровой комнате и рано отправляли спать, чтобы они не мешали гостям. Обычно, тихая и послушная младшая Сеймур не имела ничего против такого положения вещей, но перспектива провести рождественский вечер в опостылевшей игровой, а не за праздничным столом в украшенном светлом зале с большой наряженной ёлкой, вызвала в ней негодование. Девочка решила, что Краучи украли у неё праздник. Она не умела устраивать красочных истерик, как это изредка делала Эйприл, поэтому просто насупилась, старательно игнорируя всех вокруг, а спустя пару часов уселась на широкий подоконник в малой гостиной и со вселенской скорбью в глазах уставилась в окно. За этим делом её застала мать и, разобравшись в проблеме, которая так опечалила девочку, заверила Мэй, что никто не собирается лишать её праздника и, как обычно, вся семья будет ужинать вместе, просто в этот раз к ним присоединятся их друзья. Так же миссис Сеймур добавила, что рассчитывает на благоразумие своих детей и надеется, что они будут вести себя достойно и не заставят родителей краснеть. Мэй осталась довольна результатом переговоров. Более того, она им даже воодушевилась, ведь ей ещё ни разу не доводилось присутствовать на приёме гостей. Это было совсем не то, что спуститься в холл и поздороваться или, в тайне от всех, сбежать из игровой и незаметно понаблюдать из приоткрытых дверей. На этот раз она будет сидеть со всеми, почти наравне со взрослыми и эта мысль вызывала мандраж. Обида на Краучей тут же улетучилась и теперь она с большим волнением ждала Рождественского вечера.

* * *

Снег шел уже несколько часов. Это нельзя было назвать метелью, простой снегопад — очень крупные снежинки, плавно кружась в воздухе, медленно опускались на землю, но двум домовикам всё равно приходилось уже в третий раз отправляться на улицу и расчищать сугробы, чтобы прилегающий к дому участок выглядел ухоженно к приходу гостей. Мэй наблюдала за ними из окна своей спальни и тихонечко завидовала. Ей тоже хотелось на улицу, под падающий снег, может быть она бы даже помогла домовикам, не ради презентабельности двора, конечно же, но ради возни в пушистых сугробах. Но не могла. Не потому что ей не разрешали, а потому что слишком нервничала перед предстоящим вечером. Ночью она плохо спала, пропустила завтрак и отказалась от обеда. Правда её все-таки заставили выпить чаю и откусить кусочек тоста, который она едва смогла прожевать. Она была настолько взбудоражена, что не могла ничего делать. Время тянулось так медленно, что одновременно и радовало и раздражало, ведь с одной стороны ей ужасно не терпелось принять участие в празднике, а с другой она так сильно волновалась, что хотелось куда-нибудь спрятаться и не выходить до тех пор, пока гости не уйдут. Эти противоречивые чувства оказались слишком утомительными для детского организма, так что в итоге она, совсем обессиленная, устроилась на мягком диване-подоконнике в своей спальне и, наблюдая за снегопадом, в конце концов, задремала. Уже к вечеру её разбудила няня, которая суетливым торнадо ворвалась в комнату и метнулась к девочке, оповещая о том, что пора готовиться к ужину. Всё ещё уставшая и сильно проголодавшаяся Мэй безропотно терпела все манипуляции с собственной персоной. Её нарядили в бледно-сиреневое платье из батиста со светлым узором, с воротником жабо и длинными рукавами, расклешенными от локтя; завили и без того вьющиеся волосы, чтобы они казались пышнее, и больно пощипали за щеки, чтобы создать на бледном лице здоровый румянец. После чего её пожилая, но очень резвая няня куда-то быстро сбежала, и Мэй, надев светлые башмачки на плоской подошве, которые были украшены бантиками, вышла в коридор, где столкнулась с младшим братом, который тоже был разодет, словно маленький принц прошедшей эпохи: бордовый бархатный камзол с крупными золотыми пуговицами, из-под которого выглядывала белоснежная рубашка с кружевами, узкие бриджи и белые чулки. Мэй не успела его как следует разглядеть, так как он пронесся мимо, чудом не врезавшись в сестру, и устремился к лестнице. Сеймур, снова ощущая мандраж, последовала за ним и спустилась на первый этаж в малую гостиную, где уже собралась вся семья. Родители о чем-то беседовали и в их разговор время от времени вклинивалась Эйприл, а младший брат — Джун — не мог усидеть спокойно и крутился возле окна, то и дело выглядывая наружу. Мэй стояла на пороге комнаты и не знала куда себя деть. Она была взволнована и ужасно голодна. Девочка уже почти было решилась развернуться и сбегать на кухню, чтобы раздобыть себе что-то на перекус, как вдруг Джун отпрянул от окна и звонко оповестил, закружившись на месте: - Они уже тут! Тут! Мистер Сеймур успел сделать небольшое замечание сыну по поводу такого шумного поведения, после чего раздался стук. Входную дверь открыл один из домовиков, а вся семья Сеймуров тем временем вышла в холл, чтобы поприветствовать гостей. В помещении тут же стало шумно. Взрослые здоровались, пожимали руки, обменивались шутками, дежурными комплиментами и впечатлениями о нынешней погоде. В какой-то момент в центре внимания оказалась Эйприл. Она поздравила новоприбывших с праздником и, ослепительно улыбнувшись, присела в реверансе, как будто бы она блистала на театральной сцене, а не стояла под крышей собственного дома. Старшая из сестер была одета в атласное платье в красно-зеленую клетку, с пышной юбкой, украшенной тремя бантами, самый большой из которых был пришит почти у самого подола. Её светлые волосы были убраны назад и подколоты большой заколкой в виде остролиста с тремя крупными алыми ягодками. Всем своим внешним видом, в этом платье, с сияющей улыбкой на лице, она словно олицетворяла сам дух Рождества. Это заметила миссис Крауч, и не преминула это озвучить, заставляя польщенную Эйприл лучиться ещё сильнее. Джун тоже хотел отхватить кусочек похвалы и потеснил старшую сестру. Мэй, тем временем, пряталась за спинами родителей, ощущая как сжимается желудок, то ли от голода, то ли от смущения, которое заставляло щеки алеть и гореть. В конце концов взрослые обратили своё внимание и на неё, лично поздравив девочку. Та сдавленно поблагодарила их, пряча лицо за собственными кудряшками. Видя её стеснение, Мэй быстро оставили в покое и вскоре все прошли в большую гостиную, где был накрыт праздничный стол. В комнате вкусно пахло едой и медовым воском зажженных свечей, которые освещали помещение, и от этих запахов у Мэй сводило живот. Хотелось поскорее занять свое место за столом и попробовать всё, до чего возможно будет дотянуться. Вот только девочка не знала, куда ей следует сесть. Обычно, когда семья вместе ужинала, родители занимали один край стола, а дети другой — середина оставалась пустой. Сейчас ужинать собираются не одни лишь Сеймуры и Мэй растеряно стояла у раскрытых дверей гостиной и наблюдала как все не спеша рассаживаются, уверено и спокойно, как будто знают, кому и где положено находится. Девочка опасалась сделать что-нибудь не то и просто ждала, когда все устроятся, и тогда она сможет занять последнее свободное место. Мужчины сели на разных концах стола, друг напротив друга. По правую руку от мистера Крауча сидела его жена, затем его сын, рядом с которым села Эйприл. Напротив них сидели миссис Сеймур и Джун. В итоге Мэй досталось место рядом с братом, но она незаметно чуть пододвинулась к углу стола, поближе к отцу. Её былое воодушевление улетучилось очень быстро. Оказалось, что приём, который проводят взрослые — вовсе не такое уж и веселое занятие. Тут не было ничего увлекательного, одни разговоры, большая часть которых была совершенно непонятна для Мэй. Они обсуждали каких-то незнакомых людей, какие-то дела, очень много говорили о работе и совершенно не обращали внимания на детей. А ещё они часто смеялись над вещами, которые маленькой Сеймур казались совсем не смешными. Это было большим разочарованием. Впереди, конечно, был ещё десерт и время для подарков, но до этого времени нужно было как-то дожить и не умереть от скуки. Утолив голод, девочка вилкой перекатывала по тарелке ненавистный горошек и украдкой разглядывала собравшихся. Мистер Крауч не вызывал особого любопытства. Она уже не раз видела его, да и к тому же его праздничный наряд мало чем отличался от обычных костюмов, в которых ей доводилось его лицезреть — всё было качественно и по-деловому строго, словно он пришел не в дом друзей, а на очередную деловую встречу. Даже его галстук был однотонного темно-серого цвета, лишенный какого-нибудь самого простого узора. Взгляду зацепиться было решительно не за что. Рядом с ним, прямо напротив Мэй, сидел его сын — Барти-младший. Худенький, бледный, с россыпью светлых веснушек и тонкими чертами лица. Волосы у него были золотистые, всего на пару оттенков темнее, чем у маленькой Сеймур, и длинная, зачесанная на левую сторону, челка, что наполовину скрывала глаз. Вел он себя очень тихо, в разговоры взрослых не встревал, и вообще, практически не отрывал взгляд от своей тарелки. В какой-то момент он всё же поднял голову, и на его лице было выражение такой вселенской скуки, что Мэй даже ощутила острую обиду. По её мнению, было крайне невежливо, придя к кому-то в гости, так откровенно скучать и даже не пытаться это хоть как-то скрыть. Правда, через мгновение, она вспомнила, что и сама-то не особо веселится на этом застолье, и на смену обиде пришел стыд, из-за которого заалели щеки. Недовольно надув губы и нахмурив брови, девочка отвернулась от Барти и перевела взгляд на его мать. Миссис Крауч была тоненькой, миниатюрной и такой же бледной, как и её сын. Несмотря на то, что в доме было тепло, её как будто бы периодически пробирал озноб, поэтому она, время от времени, куталась в висящую на её острых плечах шаль, из-под которой то и дело золотом поблескивали атласные ленточки, которыми было украшено её платье. Женщина много улыбалась, сияла, и искренне смеялась над шутками, и в такие моменты, маленькие морщинки и темные круги под её глазами, которые хорошо были заметны на алебастровой коже, становились практически невидимыми. Но стоило выражению её лица измениться, стать серьезным или сосредоточенным, то она начинала казаться изможденной и уставшей. Наблюдая за гостями, Мэй продолжала возить столовым прибором по тарелке, и так засмотрелась на женщину что, не рассчитав силы, скользнула острием вилки по фарфору. Послышался противный скрип. Сеймур отложила вилку в сторону и, пугливо вжав голову в плечи, стала озираться по сторонам. Взрослые продолжали беседовать, видимо ничего не заметив, а девочка так и сидела, замерев, словно каменная статуя. Когда к ней вдруг наклонился отец, она вздрогнула от неожиданности. - Можешь пойти поиграть, если устала здесь сидеть, - тихо сказал мужчина. - Позже мы тебя позовем. Мэй машинально кивнула, но немного помедлила, так как не была уверена, одобрит ли мама её побег из-за стола. Не будет ли это демонстрацией невоспитанности? Девочка бросила взгляд на свою мать — оживленную и веселую — и подумала, что ничего страшного не произойдет. Даже если мама не одобрит её уход, то всё равно не будет долго злиться. Маленькая Сеймур, стараясь быть как можно менее заметной, тихонько сползла с высокого стула и, обойдя стол за спинами гостей, быстро покинула большую гостиную. В холле она столкнулась с робким домовиком, который менял свечи в высоких канделябрах. Они поприветствовали друг друга, после чего эльф вернулся к своим нехитрым делам, а Мэй задумалась над тем, куда ей податься. Она было шагнула к лестнице, но у ступеней передумала, медленно развернулась, скользя подошвами туфелек по натертому до блеска полу, и направилась в библиотеку. Библиотека была одной из самых тёмных комнат особняка. В доме Сеймуров она использовалась лишь как хранилище книг, в то время как читать все предпочитали в своих спальнях или где-нибудь ещё. Тут же, среди сумрачных теней и книжной пыли, хранился портрет бабушки Августы. Она сама изъявила желание пребывать в этой комнате, чтобы проводить свои дни в тишине и покое, подальше от суеты живых. Кроме того, в доме Сеймуров было много разных картин, почти во всех комнатах, и она, при желании, могла бы в любой момент оказаться на одной из них. Но Августа практически никогда не покидала свой портрет в тяжелой темной раме, поэтому Мэй часто приходила к ней сама. Женщина умерла, когда девочке было семь, и это было самым травмирующим событием в жизни маленькой Сеймур. Мэй не могла нормально есть, спать, и ночами заходилась истерикой и рыдала так истошно, что пугала своих брата и сестру, которые, в отличии от неё, смерть бабушки переживали не так остро. Когда горе немного поутихло, ему на смену пришли страхи, которые так же мешали ей спать по ночам. С наступлением темноты, пугающие мысли о смерти заполняли её сознание, превращая тени в комнате в уродливые призрачные силуэты, тянущие к Мэй свои костлявые скрюченные пальцы. Они метались по углам спальни, скреблись по паркету и, подбираясь ближе к кровати, что-то нашептывали ей на ухо. Так тихо, что девочка не могла разобрать слов, но она чувствовала их ледяное дыхание на своей коже, от которого тело деревенело и покрывалось мурашками. Она никому не жаловалась и не рассказывала об этих странных кошмарах, хотя мысли о них никак не желали покидать её голову даже днём, и это сказывалось на её физическом состоянии. Обеспокоенные родители пытались помочь, то стараясь отвлечь её от тяжелых переживаний подарками, играми и дальними прогулками, то наоборот, заводили разговоры о покойной, стараясь объяснить, насколько смерть естественна, и не так уж и страшна — так как это всего лишь дверь, которую каждый из нас, рано или поздно, должен отпереть и шагнуть за её порог. Мэй отмалчивалась. Все эти разговоры лишь ещё больше её пугали, так как из них она поняла одно: даже взрослые волшебники не знают, что там, за этой «дверью». И если верить её кошмарам, то за её порогом может скрываться что-то страшное, или даже опасное. И теперь там была её бабушка, среди этого ледяного шепота теней. А потом привезли портрет Августы и для разума маленькой Сеймур это стало очередным испытанием. В доме уже были живые портреты их предков, но те люди умерли задолго до рождения Мэй, поэтому ей было легко принять их существование. Но когда в комнатах особняка вновь раздался низкий и волевой голос Августы, угасание и смерть которой Мэй довелось своими глазами наблюдать всего несколько недель назад, девочку наполнили смешанные чувства. Кошмары прекратились, но теперь, стоило девочке закрыть глаза, её живое воображение тут же вырисовывало темную дверь в библиотеку, ручка которой призывно серебрилась в сумраке. Днями Мэй часто крутилась около этой двери, но войти внутрь долго не решалась. С одной стороны ей ужасно хотелось зайти в библиотеку и поговорить с бабушкой, но с другой, ей было очень страшно, хотя она сама не могла понять, чего именно так боится на этот раз. На пятый день её дежурства у дверей библиотеки страх начал сдавать позиции. Он всё ещё вяло ворочался где-то в глубине души, но власти над ребенком, который уже просто устал бояться, больше не имел. Мэй, наконец, набралась смелости и, повернув ручку, вошла в комнату. С порога портрет был не виден — его скрывали высокие стеллажи из темного дерева - и девочка, которая так долго собиралась с духом, внезапно потеряла всю решимость. Она топталась на пороге, не уверенная, что ей следует сделать: уйти или остаться. А ткани её платья шуршали от каждого нервного движения, разрезая тишину библиотеки так же кощунственно, как звонкая фальшивая нота в литургической симфонии. - Кто здесь? - послышался властный голос Августы откуда-то из глубины помещения. Девочка каменным изваянием застыла на месте, боясь даже вздохнуть, не то что ответить. Портрет молчал, в ожидании, а потом вдруг вновь нарушил тишину: - Мэй, детка, это ты? - Б-бабушка... - громко прохныкала маленькая Сеймур, чувствуя как крупные слезы обожгли щеки, смывая с неё оцепенение. Стуча каблуками туфель, она пронеслась по библиотеке, огибая стеллажи и козетки и, захлебываясь собственными слезами, уселась перед портретом прямо на пол и продолжала плакать, тихонько подвывая в собственные ладони, которыми старательно закрывала лицо. Ей было стыдно — бабушка Августа слезы не любила — но остановиться она не могла, до тех пор, пока не выплакала все свои эмоции и страхи, а лицо её опухло до такой степени, что глаза практически отказывались открываться. Августа не стала делать замечаний, лишь терпеливо дождалась, пока ребенок успокоится и после, повелительным тоном, посоветовала внучке сходить и умыться, прежде чем они продолжат разговор. Остаток дня прошел для Мэй в тумане, и в итоге она так обессилела, что так и заснула перед портретом, на одной из небольших козеток у ближайшего книжного шкафа. В конце концов, частые разговоры с бабушкой уняли страхи и вернули девочке душевное равновесие, а визиты в библиотеку стали приятной привычкой. Временами Августа ворчала, сетуя на то, что её посмертное уединение слишком часто нарушается одним неугомонным ребенком, но это ворчание было пустым, так как Мэй была её любимицей, и женщина была совсем не против её регулярных посещений. Войдя в темную комнату, наполненную специфическим запахом старых книг и сладких цветов, она со стыдом думала о том, что за всем этим напряженным ожиданием ужина, она за весь сегодняшний день ни разу не навестила бабушку. А ведь сегодня был канун Рождества! - Ба? - вопросительно протянула Мэй, обходя стеллажи и этажерки, в которых разрастались не любящие свет растения, чьи листья украшали крошечные фосфоресцирующиеся пятна. - Я здесь, - отозвался портрет и чуть тише добавил, - Где же мне ещё быть, нелепая ты девчушка... - Гости уже у нас, - сообщила Мэй, остановившись напротив картины. - Я знаю. - Нам разрешили сидеть со взрослыми! - И как тебе? Девочка задумалась, взвешивая все «за» и «против», а потом, запрокинув голову, уставившись в потолок, протянула: - Ску-учно! Обычно, в Рождество, мы проводили время за играми и поеданием сладостей, а сейчас все только болтают и постоянно обсуждают какие-то проблемы. - Ну, - Августа поправила складки на старинном платье, в котором была изображена. - Чем дольше ты живешь, тем больше проблем у тебя накапливается. И, как ни странно, об этом действительно хочется говорить. - Они могут говорить об этом хоть каждый день! Зачем делать это в Рождество? - Что ж, твоя правда. Потом Мэй поделилась с ней впечатлениями о снегопаде, который наблюдала сегодняшним днем и озвучила свои надежды на то, что ночью небо будет ясным и хотя бы в этом году он сумеет увидеть падающую звезду, чтобы попытать счастье и загадать желание. А Августа, в свою очередь, припомнила историю из своего детства, когда, в одну Рождественскую ночь, её посетило дивное видение и в бушующей метели за окном она вдруг увидела человеческие фигуры, которые, сверкая в звездном свете, вальсировали в воздухе, после чего бесследно растворились в снежных вихрях. За разговорами они не сразу заметили, что в библиотеку вошел кто-то ещё. * * * Барти младшему также было скучно. Он бы куда с большим удовольствием зарылся в книги, чтобы провести этот вечер с пользой и усвоить какие-нибудь новые знания, а не сидел за столом с людьми, компании которых он был не очень-то и нужен. После того, как одна из дочерей Сеймуров покинула гостиную, он выждал где-то с минуту, и так же попросил у отца разрешения выйти из-за стола. Крауч-старший быстро кивнул, не поворачиваясь к сыну и не отвлекаясь от общего разговора, и мальчик поспешил как можно скорее ускользнуть, не решившись спросить у мистера Сеймура о том, где находится библиотека и можно ли почитать какие-нибудь книги. Пройдя по узкому светлому коридору, пол в котором был застелен бежевым ковролином, он вышел в холл и увидел там младшую из сестер Сеймур, которая замерла у лестницы и сосредоточенно смотрела в одну точку. Он хотел было окликнуть её, чтобы задать вопрос, но и рта открыть не успел, как девочка резко подорвалась с места и убежала во второй коридор, ведущий в другое крыло дома. Барти закатил глаза и цокнул языком о нёбо. Этот рождественский вечер явно не задался. Впрочем, он был ничем не хуже всех предыдущих рождественских вечеров, которые он помнил. Его строгий и отстраненный отец имел отменный талант омрачать любое светлое воспоминание мальчика и убивать любое праздничное настроение одним лишь ледяным взглядом или каким-нибудь неосторожно брошенным словом, которое навсегда впивалось в память Барти младшего, и продолжало ранить душу даже много времени спустя. И с годами эта копилка недовольства и упреков лишь разрасталась. Возвращаться в гостиную подросток не собирался и, по наитию, не спеша пошел следом за девочкой, неторопливо осматривая картины на стенах, лепнину под потолком и медную вязь встречающихся на пути канделябров. Не потому, что ему было интересно, а для того, чтобы хоть чем-то занять себя, до того момента, когда его мать спохватится, обеспокоится его длительным, на её взгляд, отсутствием и не пошлет за ним домовика или ещё кого-нибудь. Спустя какое-то время он добрался до темной двери. Она была приоткрыта и из сумрака комнаты доносились чьи-то голоса. Барти сразу же подумал о младшей дочери Иена Сеймура и заглянул внутрь. К его приятному удивлению, это и оказалась библиотека. Большая, темная, странно обставленная, и не слишком уютная, но всё же. Пока младшая Сеймур с кем-то негромко переговаривалась, подросток подошел к ближайшему стеллажу и принялся разглядывать корешки старинных книг. Уходить ему не хотелось, но скрываться в тени, пока двое собеседников даже не догадываются о его присутствии, казалось неправильным. Подумав о том, что если бы его отец узнал об этом, то наверняка отчитал бы за подобную неучтивость и снова наградил этим страшным, наполненным разочарованием, взглядом, подросток в раздражении поджал губы и дернув плечами, пошел на звук голосов, чтобы открыто заявить о себе. Двигался он тихо. Так тихо, что беседующая, как оказалось с портретом, девочка не замечала его даже тогда, когда он остановился практически за её спиной. Барти прислонился к книжному шкафу — достаточно массивному и тяжелому, чтобы выдержать подобное давление — скрестил руки на груди и с ухмылкой уставился на Сеймур. Такая увлеченность разговором, из-за которой девочка не замечала ничего вокруг, его позабавила. Ему даже стало любопытно, как много пройдет времени, прежде чем она наконец обратит на него внимание. Но первым его заметил портрет: - А вы, молодой человек, стало быть один из гостей? Мэй резко развернулась и заколебалась, увидев Барти. На мгновение повисло молчание, которое в итоге нарушила девочка: - Это моя бабушка, Августа, - глядя на мальчика, она указала на портрет ладонью, после чего повернулась к картине. - Бабушка, это Бартемиус. Августа приветственно кивнула и подросток поздоровался в ответ. Не искренне, а скорее машинально, по привычке, ведь когда тебя представляют кому-то, принято здороваться. Чувствовал себя он странно. Его никогда ещё так официально не знакомили с какой-то картиной, и, если уж говорить начистоту, в подобном знакомстве он никакого смысла не видел, но к портрету решил приглядеться. Женщина на нем выглядела довольно молодо — уж точно не как бабушка — правда её длинные прямые волосы были полностью седыми, да и ещё взгляд её бледно-серых глаз, такой сосредоточенный и внимательный, словно бы считывающий тебя насквозь, выдавал то, что она может быть значительно старше, чем кажется изначально. - Напомни мне, как тебя зовут? - спросил мальчишка у Сеймур, быстро потеряв всякий интерес к картине. - М... Мэй. Барти расцепил руки, переместил правый локоть на свободное пространство книжной полки и чуть склонился вперед, к девочке, которая была на голову ниже него. - Я слышал, что одна из дочерей Сеймуров — сквиб, - протянул он. - Так значит это ты? Августа свела брови к переносице, но промолчала, позволяя внучке самой вести диалог. Мэй утвердительно кивнула. Она не смутилась и не обиделась, но знала, что в их доме обсуждать эту тему не принято, поэтому посчитала свой кивок достаточно полным ответом. - Я думал, что сквибы, как и прочие вырожденцы, все поголовно кривые и уродливые. Августу накрыло праведное возмущение: - Как вам не стыдно, молодой человек, вести разговор в подобном тоне! Подросток повел плечом, словно отмахиваясь от назойливого насекомого, прожужжавшего над ухом, и продолжал смотреть на Мэй. Было очевидно, что портрет он полноценным собеседником не считал и воспринимал как фоновый шум, который он бы с радостью «выключил», если бы это было возможно. - Я не видела других сквибов, - отозвалась девочка таким тоном, словно извинялась за это. - Я тоже. Если не считать мерзкого школьного завхоза. - он понизил голос, как будто рассказывал страшилку. - Уж он-то действительно кривой, хромой и уродливый, словно персонаж из детского кошмара. Настоящий сквиб! На последней фразе он резко подался вперед, к Мэй, отчего девочка вздрогнула и ойкнула, закрыв рот ладошками. Барти усмехнулся. Ребяческий поступок, совсем ему не свойственный, но девчонка его забавляла. Самую малость. В его глазах она казалась очень простой и безумно наивной даже для своего детского возраста. Хотя, они не так много общались, чтобы он мог быть уверен в своих выводах, но именно таким было первое впечатление. А ещё она была слабой. Как магл, который не сможет воспротивиться даже самому простому заклинанию. И в отличии от него, того кто будет учится и становиться всё сильнее, она останется такой слабой и беспомощной навсегда. Мысли об этом заставили его ощутить свое превосходство. Надменное чувство, которым он эгоистично позволил себе немного насладиться, прежде чем заглушить это ощущение и отодвинуть его на задний план. Он редко чувствовал что-то подобное. Его отец, которым в глубоком детстве Барти-младший искренне восхищался, никогда не оказывал поддержки и не выражал ни капли заинтересованности в делах сына. Поэтому та мимолетная гордость за свои достижения, которую испытывал мальчик, когда, например, наконец отточил свои навыки правописания, или вызубрил целый талмуд заклинаний, опережая школьную программу на годы вперед, жестоко разбивалась о каменную стену холодного безразличия, которой отгородился Крауч-старший — единственный человек, чье одобрение было так важно для Барти. Вернее, когда-то было важно. К третьему курсу подросток уже осознал, что как бы он не старался, всё будет бессмысленно. Правда менее больно от этого осознания не становилось. - В Хогвартсе есть сквиб? - вдруг спросила Мэй. Ей буквально с пеленок дали понять, что для таких как она школа волшебства недоступна, без всякий исключений. Но этот мальчишка только что заявил, что в Хогвартсе, в том самом, полном тайн и чудес, Хогвартсе, есть сквиб. Эта новость настолько поразила её, что она даже подалась вперед, в ожидании подробностей и во все глаза, с самым искренним изумлением, уставилась на подростка. В этот момент душу Барти кольнуло что-то похожее на сочувствие, а следом за этим его посетила странная мысль. Ему вдруг подумалось, что они с ней в чем-то похожи. Они оба — дети-разочарование. Он для своего вечно отстраненного отца, она — для всей своей семьи. И оба они в этом были не виноваты, просто звезды так сложились. Но зато в его будущем хотя бы есть приличные перспективы, в отличии от будущего Сеймур. Мальчишке стало интересно, понимает ли эта девочка, которая сейчас стоит перед ним, и смотрит на него так открыто и простодушно, всю тяжесть своего положения. Она понимает, что её никогда не будут считать полноценным членом общества, она не сможет построить карьеру среди волшебников, скорее всего, никогда не обзаведется собственной семьей и, вероятно, большую часть жизни проведет в одиночестве? Или же она пребывает в самообмане? Барти и сам долгое время тешил себя иллюзиями, что всё изменится и он сумеет доказать отцу, что достоин его любви. И теперь ему было жаль потраченных на эти иллюзии сил и времени. Бартемиус считал, что лучше принять жестокую реальность как можно раньше, чтобы примирение с ней не было таким болезненным. - Каково это, быть тобой? - спросил Барти, проигнорировав её вопрос. - Что? - не поняла девочка. - Наверно, - продолжил свою мысль подросток, равнодушно разглядывая серебряную запонку на правом манжете. - Это очень грустно, быть изгоем в собственной семье? Позором, который пытаются скрыть от посторонних глаз? Августу передернуло от возмущения: - Что за нахальство, юноша! Она продолжала его отчитывать, но Барти её не слушал. Свои слова он нахальством не считал, он просто озвучил собственные мысли. А если какая-то нарисованная картинка с чем-то не согласна, то это не его проблемы. Августе хотелось ухватить паршивца за ухо и отволочь прямо к его родителям, чтобы те как следует вытрясли из него всю дурь, но так как сделать этого она физически не могла, то лишь в бессилии сжимала подлокотники своего кресла. Мэй же потребовалось несколько секунд, чтобы понять, о чём говорит мальчишка. - Я не изгой! - возразила она, полностью уверенная в своей правоте. - Родители меня любят! Они заботятся обо мне! - О, не сомневаюсь, - согласился Барти. - О тебе заботятся, дарят дорогие подарки, наряжают в кукольные платьица... Делают всё возможное, чтобы как-то компенсировать твою ущербность. Вот только чтобы они ни делали, и что не говорили, глядя на тебя они всегда будут думать, что ты родилась дефектной и неполноценной... - Довольно! - повысила голос Августа. - Мэй, возвращайся в гостиную. - Но... - Ступай, я сказала! Девочка насупилась, опустила голову, прошла мимо Бартемиуса и быстро скрылась из виду где-то за вереницей книжных шкафов. - А теперь, юноша, послушайте меня внимательно, - очень строго заговорила Августа, но подросток её в очередной раз проигнорировал. Его настроение, которое и так было не на высоте, вдруг скатилось ещё ниже. Читать уже не хотелось, да и к тому же болтливый портрет, все продолжал что-то причитать, так что ни на единую лишнюю секунду не хотелось задерживаться в библиотеке. Он покинул комнату и медленно брел обратно, в сторону большой гостиной, где проходил ужин. Собой он был недоволен. Он уже пожалел, что расстроил эту безобидную девчушку, хотя всего минуту назад он получал некое мрачное удовлетворение от тех слов, что высказывал ей. И не потому, что был рад обидеть слабого ребенка, а из-за того, что озвучивая подобные мысли о ней вслух, он вдруг ощутил себя менее одиноким. Он был не единственным мальчишкой на планете, у которого были проблемы в семье, но по каким-то причинам внезапная идея о том, что именно с Мэй они испытывают схожие переживания, прочно засела у него в голове. Возможно из-за её абсолютной бесхитростности и магической ущербности. В воображении колючего и немного замкнутого подростка она представлялась как уголок безопасности, в котором не может быть совершенно никакого подвоха. Он даже подумал о том, что было бы здорово, если бы у него была сестра, похожая на неё. Когда он был маленьким, то хотел, чтобы у него была сестра или брат. Возможно тогда он бы не так зациклился на своих попытках выслужиться перед отцом, а его мать не удушала бы его своей непомерной заботой. Но миссис Крауч была слишком слаба здоровьем и даже едва не умерла, рожая Барти, так что ему суждено было остаться единственным ребенком. В холле он снова наткнулся на Мэй. Сгорбившись, девочка сидела на нижних ступенях лестницы и колупала лаковое покрытие на перилах. Ощутив на себе взгляд, она повернулась в ту сторону, где остановился подросток, глянула на него и быстро отвернулась, возвращаясь к своему «вандализму», опустив голову ещё ниже. Барти стало стыдно. Он снова узнал в ней самого себя и, в то же время почувствовал себя таким взрослым и сильным на её фоне, что ему стало чертовски совестно за свое былое гадливое желание указать девочке на её незавидное положение. Пробудившаяся совесть неприятно скребла душу, так же выверено и методично, как Мэй в эту минуту, с тихим треском, соскабливала полупрозрачные кусочки лака с резного дерева. И Барти знал, что это противное, мучительное ощущение утихнет совсем не скоро. Его нельзя было назвать отходчивым человеком — все негативные и тягостные эмоции и воспоминания оставались в нём, прочно въедаясь в разум, затаиваясь где-то в глубинах подсознания, чтобы позже, в момент особо острого одиночества, продолжать терзать его. Негатива и так было слишком много, и Барти совсем не хотел прибавлять к этому ещё и глупое чувство вины перед «неудачной» дочкой Сеймуров. В несколько широких шагов он преодолел разделяющее их расстояние и остановился напротив девочки. Его решимость куда-то улетучилась и он не знал, что следует сказать. Стоит попытаться объяснить свои слова, или достаточно будет просто извиниться? - Ты расстроил бабушку, - пробубнила Мэй, не поднимая головы. До Барти не сразу дошло, что она говорит о том портрете седой и крайне ворчливой леди. И это его изрядно удивило. Это поэтому девчонка грустит? Не потому что назвал её ущербным и нелюбимым ребенком, а из-за того, что он расстроил картину? - Ну, думаю, она это переживет. Прозвучало как-то не очень. Подросток вздохнул, подошел ещё ближе, и сел с ней рядом на ступеньку. - Ты когда-нибудь видела пикси? - вдруг спросил он. - На картинках в книжке, - не слишком внятно отозвалась Мэй. Она немного помедлила, но потом всё же повернулась к Барти и, понизив голос, доверительно высказала своё мнение: - Они такие страшненькие... Мальчишка рассмеялся. - Да, пожалуй. И сейчас они заполонили весь мой дом. Серьезно, они там везде. Их настолько много, даже при помощи заклинаний не удавалось их изловить. Кажется, что на смену одному прилетали ещё пятеро! И огромным роем они летали по всем комнатам и крушили всё, что попадалось на их пути. Мэй поежилась и скривила лицо, представляя эту картину. - А ещё, - продолжал Барти. - Они любят кусаться. Подросток закатал рукав и продемонстрировал краснеющий на запястье маленький круглый шрам, и это боевое ранение привело Мэй в восторг. Они еще немного поговорили о разных существах, которых Бартемиусу удалось повидать вживую, после чего их позвали обратно в гостиную. Хотя было ещё рано, там уже подали первый десерт, как раз для детей, с расчетом на то, что они могут устать гораздо раньше и не дождаться сладостей. Барти не хотелось есть, но его мать всё равно заполнила его тарелку маленькими корзинками разнообразных пирожных, которые хоть и выглядели красиво, но аппетита в подростке не пробуждали. Глядя на это кулинарное великолепие, мальчишка тяжко вздохнул и бросил быстрый взгляд в сторону Мэй, которая сидела напротив. Та самозабвенно уминала кусок ягодного пирога. В какой-то момент она перестала жевать и потянулась к блюду с фруктами. Взяв несколько кусочков очищенного апельсина, она растерла их вилкой, чтобы пошел сок, и затем утрамбовала их в ягодную начинку, периодически настороженно посматривая то на отца, то на мать. Бартемиус поставил локти на стол и спрятал улыбку в сцепленных вместе ладонях. Маленькая Сеймур, думая, что её манипуляции остались никем не замеченными, с довольным видом продолжала уминать десерт, который теперь, по её мнению, стал ещё вкуснее. Такой была первая встреча Барти и Мэй.