Безумие

Прошлое

В этом году Барти младшему всё-таки удалось дослужиться до собственной отдельной комнаты, коих всего на факультете было пять. Предназначались они для лучших студентов и мальчишка среди них занимал одно из лидирующих мест. Будучи единственным ребенком в обеспеченной семье, где отец обычно был занят своими собственными делами и заботами, а мать, стараясь восполнить недостаток внимания, порой буквально душила сына своей заботой, Барти с ранних лет привык, что у него есть свое личное пространство, своя собственная спальня, в которой можно скрыться от реальности. Уголок тишины и спокойствия, где можно отдохнуть, побыть в одиночестве и погрузиться в рефлексию. Однако в школе студенческие комнаты были рассчитаны на несколько человек, так что первый год обучения для мальчишки выдался тяжелым. Он пытался адаптироваться и привыкнуть к наличию шумных соседей, но получалось с трудом. Хотя замок был просто огромным, отыскать для себя новую зону комфорта казалось невыполнимой задачей. В спальне постоянно кто-то находился и наводил бардак, в гостиной факультета студенты сидели практически круглосуточно, по коридорам бесконечно кто-то слонялся и даже в большой библиотеке невозможно было скрыться от ощущения чужого присутствия. Такие перемены в привычном укладе давили на нервную систему и в итоге привели к бессоннице. Барти стал плохо спать, и, несмотря на накопленную за день усталость, долгими часами лежал в постели, слушая мерное посапывание крепко дрыхнуших сокурсников, и тихо злился. На мирно спящих соседей, на студентов, вечно снующих по школе, на факультет, с огромной гостиной, но крохотными спаленками, в каждой из которых должны были каким-то чудом уживаться аж по четверо человек, и на самого себя, со своей неспособностью приспособиться к новым условиям. Когда раздражение достигало апогея, он, стараясь отвлечься, зажигал свет и начинал считать каменные блоки в стенах, после чего переключал свое внимание на свисающий с его кровати темно-зеленый полог, и долго-долго смотрел на него, словно на стереокартинку, до тех пор пока тонкие узоры серебряной вышивки не начинали двигаться и извиваться, словно змеи. Эти иллюзии странным образом успокаивали и в конце концов ему удавалось расслабиться и задремать, но стоило только кому-нибудь зашевелиться, закашлять или слишком громко вздохнуть, как мальчишка просыпался и больше уже не смыкал глаз до самого утра. Что удивительно, хронический недосып и постоянное напряжение никак не сказались на его успеваемости, и даже напротив, Бартемиус начал учиться ещё усерднее, стараясь таким образом не только угодить строгому отцу, но и отвоевать себе кусочек личной территории. И хотя отдельные спальни предназначались лишь старшекурсникам, декан, наблюдая за успехами своего ученика, решил пренебречь правилами и на третьем курсе, сразу же после Рождественских каникул, Крауч, под завистливые взгляды не столь удачливых и старательных сокурсников, переселился в свои личные апартаменты. Спальня была небольшой, но казалась очень просторной, так как обставлена была по минимуму. Кровать с балдахином в одном углу, небольшой комод в другом и секретер из черного дерева с малахитовыми вставками на столешнице и выдвижных ящиках. Одну стену украшал старый, покрытый пылью гобелен с изображением зеленого сада и фонтана, вокруг которого гулял единорог. Но самое главное, там было окно. Несмотря на то, что жилые помещения слизерина располагались глубоко в подземелье, в этих отдельных спальнях, действительно, с помощью магии искривляющей пространство, были установлены окна. В комнате Барти оно открывало вид на Запретный Лес с высоты Астрономической Башни. Так что теперь мальчишке даже не нужно было покидать подвалы, чтобы отправить сову или наоборот получить почту. Это было безусловным плюсом, однако первым, что испортило его настроение после переезда, была именно почта. Письма пришло сразу два — короткая записка от отца и пухлый, белоснежный конверт от матери, в котором, должно быть, сообщение растянулось сразу на несколько листов. Второе письмо пришло практически сразу после первого и Барти видел, как на подлете к школе, бедная, уставшая сова, яростно, на огромной скорости, прорезала крыльями воздух, стараясь примчаться как можно быстрее, словно от этого зависела её жизнь. Мальчик сразу догадался в чём дело. Мать узнала, что ему собирается написать отец, и зная, как скуп на эмоции и строг по отношению к сыну бывает её муж, поспешила настрочить целую поэму, чтобы хоть как-то смягчить сухость и черствость своего супруга. Это злило Барти младшего. Возможно раньше подобные проявления материнской опеки и приносили какое-то небольшое утешение, но сейчас они вызывали лишь досаду и раздражение. В этом году ему исполняется четырнадцать и он уже не нуждался в этой навязчивой опеке и был способен сам разобраться с отцом. Без всей этой мнимой поддержки матери, которая могла лишь заговаривать зубы и выдумывать бесконечные оправдания поведению Барти старшего, но была совершенно неспособна по-настоящему заступиться за сына и пойти наперекор воле главы семьи. Выпроводив сов, Бартемиус ещё долго сидел за секретером, глядя на запечатанные конверты. Он не спешил просматривать письма, ведь и так знал их приблизительное содержание. Отец, скорее всего, наконец-то нашёл время чтобы просмотреть табель успеваемости, который Барти выслал ему ещё до начала каникул и, несмотря на то, что оценки у мальчика были безупречные, Крауч старший наверняка нашел к чему придраться. Иначе бы и вовсе не прислал записку. А мать, разумеется наполнила свое послание пустой болтовней, скучными сплетнями, воспоминаниями, призванными пробудить ностальгию по беззаботным временам детства и прочей ерундой, дабы отвлечь сына. Какая нелепость. Ему совсем не хотелось читать ничего из вышеперечисленного и потом раздумывать над ответами, пустыми и неискренними. Он не находил в себе сил открыто высказать свои недовольства и нагрубить отцу, перед которым сам же, по доброй воле, так старательно выслуживался с самых пеленок. И не мог честно сказать матери, что ему уже осточертело изображать ложный интерес ко всем её рассказам, и что его буквально наизнанку выворачивает от её приторной заботы. Записку отца он сжег. Не разворачивая бросил её в чашу и вызвав заклинанием маленькую искру, спалил этот мелкий огрызок бумаги. То же самое он хотел сделать и с письмом матери, но рука не поднялась, так что он просто забросил пухлый конверт в ящик со старыми черновиками, в которых он оттачивал свой почерк. Их давно пора было выкинуть, но порой подростку нравилось пересматривать эту стопку желтого пергамента. Это был наглядный пример успехов, которые можно достичь со временем. Когда у Барти пропадало всякое желание стараться или вообще хоть что-то делать, он обычно доставал свои черновики и просматривая страницы, видел результат своих трудов. Видел, как корявые, неуверенные, испорченные кляксами каракули, изменяясь с каждым новым листом, в итоге превращаются в идеально ровные, отточенные символы без единого изъяна, и тогда ощущение бесполезности всех его усилий на время пропадало. Разобравшись с почтой, Крауч ещё некоторое время сидел за столом, разглядывая малахитовые узоры столешницы, похожие на разводы акварельной краски на воде. На него медленно накатывала истерика, которую он всеми силами старался подавить. Каким-то непостижимым образом эти письма разбередили старые раны и травмирующие воспоминания из детства, к которым он не желал возвращаться ни сейчас, ни когда-либо в будущем. Он был уже достаточно взрослым и разумным, чтобы понимать, насколько глупы подобные реакции на мелкие, совсем незначительные события давно минувших дней, но его эмоции с трудом поддавались контролю. Чувствуя, что он вот-вот расплачется, за что потом ещё долгое время будет себя ненавидеть, Барти решил, что ему нужно на что-нибудь отвлечься. На какую-нибудь ерунду, которая полностью забьет ему голову, не оставив там места лишним мыслям. Уроки были сделаны на неделю вперед, а все учебники просмотрены и изучены ещё летом. Можно было бы наведаться в библиотеку, но в этот час там наверняка полно когтевранцев. Не говоря уже о том, что ему придется преодолевать путь через гостиную своего факультета, где так же полно шумных студентов. Покидать спальню не хотелось. Уж точно не в таком разбитом состоянии. Закусив губу, подросток отвернулся от столешницы и уставился на своего филина вергинской породы, с длинными двухцветными «ушами» и белым пуховым «галстуком» на грудке. Идея, вдруг пришедшая ему в голову казалась нелепой и шла вразрез с его первоначальным планом как-нибудь отвлечься от тягостных мыслей. Скорее даже наоборот. Но мальчишка уже потянулся за бумагой и чернилами. Ни с кем и никогда он не обсуждал свои проблемы и беды, и никогда напрямую не говорил о своих переживаниях. Ему всегда казалось, что пока это всё лишь в его голове, то оно не настоящее и может легко исчезнуть со временем. Но стоит озвучить это вслух, облечь эмоции и мыслеформы в слова, как они тут же станут живыми и реальными, материализуются и пустят корни, так прочно и глубоко, что от них уже никогда нельзя будет избавиться. Но сейчас он чувствовал острое желание высказаться. Не для того, чтобы его поняли и пожалели, а просто потому что ему захотелось скинуть этот груз на кого-нибудь другого. Чтобы кто-нибудь разделил весь этот негатив, из-за которого порой трудно становилось дышать. Однако у подростка не было такого человека, которому бы он мог доверится. Барти был вежливым ребенком, который старался улыбаться окружающим и всегда демонстрировал хорошие манеры, но никогда не проявлял заинтересованности в чьем-либо обществе. И со временем общество стало отвечать ему той же монетой. Бартемиус-младший прекрасно мог работать с кем-то в паре на занятиях, или поддержать беседу сокурсников за обедом, а так же принять участие в каких-то коллективных развлечениях, но это все были не более чем разовые явления, и ни о каких по-настоящему близких отношениях со взаимной поддержкой и откровенными и тяжелыми разговорами речи не шло. Но его письму, в котором он собирался расписать всё, что угнетало его годами, нужен был какой-то адресат, даже если он и не собирается в итоге его отправлять. Иначе это будет просто беседой с пустотой, которая не принесет особой пользы. Тогда-то он и вспомнил про Мэй. Маленькая, бесхитростная и, сугубо по личному мнению Барти младшего, чрезвычайно несчастная, обреченная быть отвергнутой волшебным миром уже с рождения. По его представлениям, она могла бы стать для него идеальным слушателем. Возможно, в силу возраста и наивности Сеймур не сумеет в полной мере понять его проблемы, но уж точно не будет осуждать или как-то принижать их тяжесть. Схватившись за черное пушистое перо, подросток принялся выводить слова на пергаменте. Поначалу он пытался как-то грамотно выстроить свой письменный монолог, структурировать его, хронологически разложив все свои обиды едва ли не по пунктам, но довольно скоро оставил эту затею. Воображая, что Мэй сейчас сидит прямо перед ним и видит всё, что он пишет в режиме реального времени, мальчишка начал сбиваться. Воспоминания в его голове всплывали хаотично, раздроблено и в них было мало сути, но слишком много чувств. Он не мог припомнить некоторые детали событий и подробности разговоров из прошлого, но зато прекрасно помнил собственные эмоции и ощущение абсолютной потеряности. Помнил, каким разбитым себя чувствовал едва ли не после каждого семейного ужина, за которым им удавалось собраться всей семьей, ведь отец практически всегда задерживался на работе, словно специально стараясь проводить как можно меньше времени в компании сына. Помнил, как страдал от отвратительного чувства жалости к самому себе, когда его мать буквально разрывалась между мужем и ребенком, стараясь сгладить углы и хоть как-то их сблизить. И все её переживания, тяжкие вздохи, которые маленький мальчик прекрасно замечал даже в раннем возрасте, и бесконечное притворство, в попытках сделать вид, что всё в порядке, заставляли ребенка чувствовать себя ещё ужаснее и ненужнее. Барти заметил, что плачет, только тогда, когда чернила на пергаменте стали расплываться в кляксы от соленых капель, которые попали на пергамент. Переписывать испорченную страницу он не стал, аккуратность сейчас была не в приоритете. Утерев лицо рукавом своей белой рубашки, подросток продолжил беспорядочно выплескивать всё пережитое на бумагу, исписывая лист за листом, до тех пор, пока слезы не закончились и он не почувствовал себя полностью опустошенным. Несколько секунд он сидел абсолютно неподвижно, наслаждаясь внезапным спокойствием, поселившимся в его душе, после чего убрал письменные принадлежности на край стола и взял в руки пергамент. Он не собирался это отправлять, смысл был не в этом. Барти лишь было необходимо высказаться подходящему, воображаемому собеседнику, и после уничтожить все улики, в которых он так откровенно раскрывал собственные слабости. Крауч младший бросил листы в ту же чашу, в которой сжег записку отца, взял в руки палочку и приготовился произнести заклинание, как вдруг, неожиданно для самого себя, передумал, решив поддаться внезапно накатившему порыву быть наконец-то хоть кем-то услышанным. Он достал исписанные страницы из чаши, сложил их вдвое и запечатал в один из новеньких плотных конвертов, которые хранил в ящике стола, с досадой отмечая, что его послание выглядит ещё более «пухлым», чем объемные письма матери, которые временами так его раздражали. "Для Мэй" - подписал он конверт, украсив заглавную букву её имени вензелями и ниже оставил свою собственную подпись, выждал несколько секунд, пока высыхали чернила, передал письмо своему филину и распахнул зачарованное окно. О своем импульсивном решении он пожалел практически сразу же, но исправлять ситуацию было поздно — птица уже скрылась где-то в темных серых облаках, которые заволокли собой всё зимнее небо.

* * *

Глава семейства Сеймуров задерживался, а потому ужин было решено перенести на более позднее время и, пока отец не вернулся домой, детям было строго-настрого запрещено таскаться на кухню за перебивающими аппетит перекусами. Мэй всегда старалась быть послушной, но так вышло, что она практически ничего не съела за завтраком, пропустила обед и, после долгих часов активных игр на свежем воздухе, боя снежками с младшим братом и валяния в сугробах, к вечеру она проголодалась настолько сильно, что готова была ослушаться. Какое-то время она терпела, пытаясь отвлечься, валялась на кровати и просматривала картинки в детских книжках, которые хранились в её комнате, но чувство голода было таким навязчивым, а запахи шедшие с первого этажа казались такими вкусными, что девочка не выдержала и решила спуститься. Для Мэй это стало едва ли не настоящим испытанием. Она бы даже могла назвать это приключением, если бы не неприятное ощущение того, что она словно бы делает что-то противозаконное. Проведя незаметную разведку и убедившись, что мама сейчас находится в оранжерее и со всем вниманием проверяет свои новые экзотические растения, которые с трудом переживали эту зиму, девочка быстро, но очень тихо, помчалась в сторону кухни, надеясь что не застанет там домовиков. Эльфов и вправду не оказалось на месте, всё что нужно они уже приготовили и прибрались за собой, и теперь переключились на какую-то иную работу в других помещениях. На столешнице стоял большой противень, накрытый белым вафельным полотенцем под которым скрывались румяные заварные пирожные. Мэй не слишком-то любила подобные сладости, но это было первое, на что упал её взгляд и, очень боясь быть застуканной на месте этого своеобразного преступления, она решила не тратить время на поиски чего-то более вкусного и умыкнуть одно пирожное, чтобы как можно скорее вернуться в свою комнату. Спрятав выпечку в карман темно-бордовой юбки, которую она при этом испачкала сахарной пудрой, девочка поправила полотенце и, воровато озираясь, покинула кухню. Когда она проходила через большую столовую, которую освещала массивная антикварная люстра, внимание Мэй привлек странный короткий стук. Вздрогнув, девочка остановилась посреди комнаты и начала нервно оглядываться, совершенно не представляя, откуда мог доноситься этот звук. И лишь когда стук раздался во второй раз, она поняла, что стучали в окно. На улице было совсем темно и яркий свет люстры заставлял стекло отражать интерьер помещения, подобно зеркалу, так что Мэй не сразу и с большим трудом разглядела сидящего на наружном подоконнике филина. Первой её мыслью было запустить птицу в дом, но окна в столовой были слишком большими и щеколды на них располагались слишком высоко, так что даже если бы Сеймур встала на стул, то всё равно бы не сумела до них дотянуться. - Подожди минутку, - обратилась она к птице, начиная при этом сильно нервничать. С чужими почтовыми совами дел она никогда не имела, так как те чаще всего прилетали в кабинет отца, потому что именно он был тем, кто разбирал почти всю почту. То, что этот умный волшебный филин прилетел именно сюда, к комнате, в которой не было никого из взрослых, казалось чем-то странным и смущающим. Уже особо не заботясь о конспирации, девочка, звонко цокая каблуками домашних туфель, выбежала в холл и остановилась. Сначала она хотела пойти к матери, чтобы сообщить ей о птице, но слишком трусила. Пирожное выпирало из маленького кармашка и Мэй опасалась, что её мама его заметит и будет очень разочарована тем, что она ослушалась и втихую решила кусочничать перед ужином. Сеймур начала подниматься наверх по лестнице, остановилась на середине пути и громко крикнула: - Мам! К нам сова прилетела! После чего бегом преодолела оставшиеся ступени, скрылась в своей комнате и только заперев за собой дверь на маленький ажурный ключик, почувствовала себя спокойно, надеясь что миссис Сеймур её всё-таки услышала и теперь сама разберется с чужой птицей. Но не успела Мэй добраться до своей кровати, чтобы продолжить возиться с книгами, перекусывая стащенным с кухни десертом, как звук раздался снова. Навязчивый почтальон облетел дом и теперь своим клювом стучал в окно её спальни. Недоумению девочки не было предела. Она медленно подошла к мягкому, заваленному подушками, дивану-подоконнику, забралась на него и открыла окно, впуская внутрь птицу вместе с потоком морозного воздуха, наполненного запахом зимы. Сделав круг под потолком, филин опустился на стол, оставляя на нем мокрые следы стремительно тающего снега с его когтистых лап, в одной из которых он мертвой хваткой сжимал крупный конверт. Мэй растерялась. Даже когда Эйприл, находясь в Хогвартсе, присылала что-то адресованное лично ей, рыжая сипуха её сестры всё равно доставляла всё в руки отца, а тот уже сам передавал письма младшей дочери. Так было принято в их доме и получать посылки самостоятельно было чем-то странным, однако эта почтовая птица, словно целенаправленно преследовала маленькую Сеймур и, с явно читаемым ожиданием в её огромных оранжевых глазах, в упор смотрела на девочку. В конце концов филин потерял терпение, взлетел, швырнул конверт под ноги Мэй, снова опустился на стол и нахохлившись громко ухнул, требуя угощение за выполненную работу. Девочка протянула ему заварное пирожное, от которого он тут же начал отщипывать мелкие кусочки, разбрасывая крошки по столешнице, а Сеймур тем времен подняла конверт, думая о том, что тут явно произошла какая-то ошибка и письмо немедленно стоит передать матери. Однако она с удивлением обнаружила, что на светлой бежевой бумаге аккуратно выведено именно её имя, а секунду спустя увидела и имя отправителя. - Мэй! - в комнату попытался ворваться Джун, но столкнулся с препятствием в виде запертого замка. - Мэй! Мэй! Мэй!- громко повторил он, продолжая дергать каплевидную чугунную ручку, просто из вредности, так как прекрасно осознавал, что это бессмысленно. - Что? - отозвалась Сеймур, сжав в руке конверт и бросив взгляд на филина, который всё ещё ел угощение и не обращал никакого внимания на посторонний шум. - Спускайся, папа пришел. - Хорошо, сейчас спущусь. Девочка ещё раз глянула на птицу, спрятала письмо под подушку и, убедившись что её младший брат не поджидает за дверью, вышла из комнаты, снова заперев за собой замок. Факт получения письма от Барти она, по неясным для себя причинам, решила держать в секрете ото всех. По крайней мере до тех пор, пока она не узнает о его содержимом.