Петля или сигареты?

«Легче не станет в моих руках, не станет даже теплей».

Пустой и прозрачный дым витает в голове у Чимина. Словно мозги решили выйти на балкон и выкурить пару сигарет, смотря на мимо проходящих людей и на палящее солнце. Оно выжигает глаза и жутко бесит ночных вампиров, которые впервые за долгое время вышли из своих коробок. И Чимин один из них - медленно идущий и проклинающий всё вокруг, серый человек. Только одет он во всё чёрное и глаза его закрыты тёмным стеклом солнцезащитных очков. Задев плечом прохожего, он даже не обращает на это внимания, продолжая идти вперёд. Ему абсолютно всё равно: он не спал всю ночь, его тело движется автоматически, само по себе, ноги ведут сами. Даже если он закроет глаза, он всё равно придёт туда, куда ему нужно. Чимин хорошо знает эту дорогу и этот переулок, знает какие магазинчики стоят по сторонам, в одном из них работает его знакомая, которая может дать ему в долг выпивку. В последнее время он реже к ней заходит. На самом деле, если ты сидишь на психотропных таблетках, пить нельзя, но его это не особо заботит, всё что нельзя - Чимину можно. Прикурив сигарету, он смотрит по сторонам, краем глаза замечая вывеску пекарни. Мелькает мысль зайти и купить что-нибудь перекусить, но она тут же меркнет из-за подступающей тошноты. Он ничего не ел: наполненный Юнги холодильник не сыграл никакой роли. Сил очень мало, он чувствует, что может упасть в обморок, будто вот-вот отключится. Он бы хотел лечь прямо здесь, посреди улицы, раскинуть руки и притвориться мёртвым. Наверняка у вас бывало такое, что вы идёте куда-то и вдруг вам хочется ни с того ни с сего лечь на асфальт и расплыться на нём лужицей. И пусть мимо проходят люди, проезжают машины, вам просто хочется стать единым целым с землёй. А иногда Чимину хочется уткнуться в неё лицом со всей силы и сожрать эту землю. Подходя к больнице, он выбрасывает окурок у крыльца, медленно поднимаясь по ступенькам. Зайдя внутрь, тело тут же обдаёт прохладным сквозняком, исходящим из включённых кондиционеров. Надев бахилы, он подходит к регистрационному столу, за которым сидит молодая девушка, уткнувшись в экран телефона и не замечая ничего и никого вокруг. Чимин знает её, она работает тут шесть с половиной месяцев, младшая сестра медицинского психолога Ли Хуан. — Здравствуйте, я записывался к доктору Киму на девять утра, — слегка облокотившись о край невысокого стола, Чимин немного приспускает оправу очков. Девушка напротив, вздрогнув, наводит растерянный взгляд на Пака, тут же растягивая губы, улыбается, увидев перед собой знакомые черты.  — Ох, Пак Чимин, здравствуйте. Рада вас видеть, — отложив телефон в сторону, она заглянула в записную книжку. — Доктора Кима в кабинете сейчас нет, но вы можете зайти и подождать его там, он скоро должен подойти. — Хорошо, спасибо, — поблагодарив медсестру, Чимин оттолкнулся от стола и направился в сторону лифта. Зайдя в него, он нажимает на кнопку. Ему нужно на второй этаж в сто четвёртый кабинет. Он хорошо знает эту больницу, а медперсонал хорошо знает его. Чимин не знает, можно ли этим хвастаться, но его могут пропускать без очереди. Вот это достижение. Это же надо за год посещения таких результатов добиться. Но это не все его победы, год психотерапии дал о себе знать. Если сравнивать его нынешнего и то, каким он был два года назад, то это смерть и жизнь. Вершины гор он, конечно, не покорил - всё ещё зависимый от таблеток душевнобольной. Без них он никто и звать его никак. Он становится сборищем сдутых ветром молекул с когда-то умерших людей. Они не помогают ему жить, но хотя бы проживать. Имеет ли это какой-нибудь смысл? Нет. Ни-ка-ко-го. А что вообще имеет смысл? Да он ему и не сдался, и без него хорошо. Многие так яро пытаются понять суть своего существования, разлагаясь на куски и исчезая в собственной иллюзии. Тоже самое происходит и с ним, только он исчезает в своей реальности, где он потерял всё, что у него было. А была у него любовь, которая ушла, и всё остальное пошло за ней следом. Испарилось за считанные секунды, как быстро догоревшая спичка. Безвозвратно. Кабинет доктора Кима ослепляет белым цветом с потолка до пола, создавая ощущение будто он вступил на чистый лист бумаги: вся мебель в этой комнате полностью белая, за исключением каких-то мелких вещей. Внимание привлекают полупрозрачные такого же цвета шторы, которые мягко покачивались из-за толкающего их ветра. За счёт открытого окна чувствуется лёгкая свежесть, чистый воздух заполняет каждый уголок комнаты и дарит еще больше светлости. Незаметно манит полусладкий запах граната, он едва уловим, но при этом придаёт некой волшебности. Кажется, будто так пахнет воздух, но так пахнет доктор Ким - он любитель нерезких и лёгких ароматов, которые вдыхаешь и ощущаешь их всем своим телом. Ещё он любит чистоту и порядок, и тут Чимин клянётся, что у этого докторишки на этом фоне психическое расстройство. Возле окна стоит высокий шкаф для книжек, аккуратно расположенных на полках и внимание (!) они абсолютно всё с белой обложкой. Сумасшествие. На этой же стороне, в метре от шкафа, стоит идеально белоснежный диван с маленькими круглыми, того же цвета подушечками по бокам. Скорее всего на него не садится никто, чтобы, не дай боже, оставить пятно. На середине комнаты царствовал рабочий стол, на нём стоял принтер для печати и возле него же лежал закрытый ноутбук дорогой фирмы. В левом углу стола лежали аккуратно сложенные две стопки каких-то бумажек. Все карандаши и ручки были убраны в деревянную подставку для канцелярских принадлежностей. Всё лежало идеально. За столом стоял небольшой стул, на спинке которого висел нежно-персикового цвета кардиган. Перед столом же находилось чёрное большое кресло. Это была, до мозолей в глазах, отличительная деталь, выделяющая из всего этого. И на это мрачное кресло, как и сейчас, Чимин садится каждый сеанс, да и не только он, а все, кто приходит сюда на приём. И не известно почему психиатр выбрал именно такой интерьер, возможно это какая-то часть в психотерапии, и это кресло как психологический приём в сторону клиента. Удобно усевшись на этом таракане, Чимин смотрит на настенные часы, что из-за своей стеклянной формы практически сливаются со стеной. Они показывают без двух минут девять, что говорит о том, что наш любитель чистоплотности и белого скоро будет здесь, и нет, он не опоздает ни на одну минуту. Доктор Ким очень пунктуальный и ответственный человек, он не терпит опозданий и плохое выполнение своих обязанностей, небрежность - не его конёк. Поэтому Чимин пришёл чуть-чуть пораньше, как бы говоря о том, что не смотря на то, что он полудохлый овощ, он всё еще немного способен на здравомыслящие поступки, как например, приходить в ровно назначенное время. Звук открывающейся двери заставил его вновь посмотреть на часы. Ровно девять часов. Как и говорилось, он никогда не опаздывает. — Здравствуйте, Чимин. Я надеюсь не заставил вас долго ждать, — доктор, закрывая за собой дверь, проходит внутрь. В руках у него картонный стаканчик с кофе и две толстые папки синего цвета, которые он тут же кидает на стол, что говорит о том, что они явно тяжёлые. — Здравствуйте. Нет-нет, я только что пришёл, — Чимин помотал головой в подтверждении своих слов, чуть наклоняясь вперёд. — Хорошо, - одобрительно кивнув, доктор, отодвигая спинку стула, садится на него. Положив перед собой ручку с маленьким блокнотиком, улыбается, смотря на Чимина, и тут же начинает смеяться, немного приподнимая брови. - Вам слишком ярко, Пак Чимин? Чимин, не сразу понимая к чему был задан такой вопрос, неловко приподнимает уголки губ, уткнувшись взглядом в пол. До него доходит, что он забыл снять очки, зайдя сюда, и он тут же убирает их. Свет озаряет еще сильнее, нагло пытаясь выжрать глаза, но это не так конфузит, как халат на враче сидящем напротив. Он белее белого, словно сделанный специально для Ким Сокджина, а тот, скорее всего, его четыре раза на день стирает. Иногда Чимину не на шутку кажется, что перед ним сидит не человек, а ангел. Весь такой чистый и сияющий, всегда с хорошей укладкой и ровными зубами, которые украшают пухлые губы. И по ночам их явно кусают до крови и терзают на пару с душой, не дают покоя и сладкого тянущего сна. Чимин знает, что такие люди, помогающие всем, себе помочь не могут. Они свою боль через других лечат, свои кошмары молча с другими кошмарами топят. Почему молча? А потому что кто их слушать будет? Представьте картину врач-психиатр приходит к такому же врачу. Да они вдвоём упьются от жизненности разговора. Или запичкают друг друга своими методами и опытом. Слабым психам нужны более сильные, которые могут себя контролировать и контролировать других. — Чимин, Вы записались ко мне на приём. Возникли какие-то проблемы? — увидев, что парень начинает погружаться в свои мысли, Джин всё же решает начать разговор. — Мне нужно обратно увеличить дозу, — боже, звучит так, словно перед ним сидит наркодилер, а он наркозависимый и пришел в отчаянии просить у него пакетик счастья, чтобы видеть слоников и дельфинчиков. Но разницы в принципе никакой и нет. Только разве что в том, что они ему нужны для того, чтобы этих самых слоников не видеть, которые душат его изнутри, сжимая глотку. Видно для доктора это тоже не очень звучит. Да какому это адекватному психиатру понравится - долбиться почти что каждый день на протяжении года об полуживого, безразличного человека в попытках вылечить и научить уму-разуму, чтобы хотя бы по-человечески мог есть и спать, но в ответ лишь слыша: «А можно ли, уважаемый, нам увеличить дозу?». Ведь зачем это - бороться со своими чувствами и желать идти вперёд, если можно просто наглотаться этих тварей-таблеток и разговаривать со стеной. Разговаривай, говори, мой милый. Говори сколько душе угодно, но потом не вини весь мир в своей гибели, не вини тех, кто пытался помочь. Не ковыряй их душу, грызи свою. Джин, поближе двигаясь к столу, состроив серьезное лицо, но при этом абсолютно без какой-либо агрессии и даже мягко, он же врач - ему не положено людей запугивать, спокойным тоном говорит: — И недели не прошло, Чимин, — всё же расслабляет мышцы лица, замечая поступающее напряжение в движениях напротив. Хотя смотрят на него всё так же безэмоционально и тухло. — Первые два дня обошлись хорошо, но на третий и четвертый, я снова увидел его во сне, — оправдывается Чимин, нервно потерев переносицу и не имея никакого желания разъясняться. — Чимин, Вы же понимаете, что нужно постепенно отказываться от таблеток, если мы хотим выздороветь? Я Вас предупреждал, что первые две недели и, возможно, месяц будет тяжело, но Вы привыкните и снова сможете контролировать свой сон, — добрый доктор-приставучка всё же пытается убедить уже давно убежденного всеми и всем Чимина, и нет, он не пытается его насильно заставлять отказываться от таблеток. Всё же больной в праве выбирать будет он так лечиться или нет. — Вам еще предстоит долгий путь, но этот путь надо начать и научиться жить без не… — Я не готов, — вот и всё. Обрубает на корню. И не надо там никаких святых пояснений о какой-то там жизни без него. Натянув на себя угрюмые брови, ясно давая понять, что на этом точка. И пусть ему выписывают разрешение или он просто молча выходит отсюда и идёт бросаться под колеса машин. Ким, глубоко вдохнув, осознаёт, что тут либо да, либо да и ничего другого. Слушать его не хотят и беседовать о том, да о сём тоже. Шутки с такими как Чимин шутить нельзя, да и не шутится. Они на вид спокойные и даже можно сказать осознанные, но в этом-то и беда, что взвешивая все "за" и "против", умереть для них является абсолютно осознанным выбором, обдуманным годами. Поздними ночами и ранними утрами, когда видны только пустые улицы и мигающие, словно в конвульсиях, светофоры. Поэтому, грех на душу он брать не собирается. Он срывает с того самого блокнотика листик и расписывает, на только им, врачам, понятном языке, строчки, придавив в конце печатью.  — Вот, возьмите, — чуть наклоняясь, Сокджин вытягивает руку вперёд. Улыбается, давая понять, что он, как его доктор, полностью готов идти с ним на контакт и учитывать его чувства и желания. Хотя он уверен, что чувствами и желаниями там не пахнет, лишь одни не поддающиеся контролю эмоции. — Спасибо, — выхватив в буквальном смысле листок из рук, Чимин тут же суёт его в карман, обратно напяливая на себя очки. - Я думаю, мне пора. Слезая с чёрного таракана, он по его мнению незаметной быстрой походкой движется к двери. В голове, как у пьяного в бреду, красным мигает «Домой! Домой!», словно у него там пожар, но горит не дом, горит Чимин. — Вы больше ничего не хотите обсудить? — Сокджин решает напереть, не давая парню покинуть некомфортное для него место. Чимин молчит, задумываясь над ответом, и спустя пару секунд лишь сухо бросает: — Нет. — Хорошо, тогда я жду Вас на следующей неделе, — Ким принимает ответ, решая больше не мучить его. — Всего доброго. — До свидания, — парень хлопает дверью, машинально расслабляясь. Ощущение, будто он на плечах держал небо. Он заходит обратно в лифт, нажимая на первый этаж. Он рад, что сегодня ему не пришлось раскрывать свою черепную коробку и позволять копаться в ней, что-то усердно мастеря. Он сам себе мастер. По ночам из сигарет строит домики, а потом эти домики скуривает, разрушая своё творение. Всё, что он сотворил, уже давно разрушено, но только не им, а другим, что нагло взял и исчез после сделанного. Как вредный, дворовый пацан подбежал и пнул песочную башенку. Негодник. Таких не очень любят. А Чимин любит, да так, что этих башенок совсем-совсем не жалко. Ломай сколько хочешь. Башенки ломай и его, Чимина, ломай. Сколько хочешь. Он усмехается, выходя из лифта и не обращая никакого внимания на Хуан, что вроде машет ему на прощание или к себе подзывает. Не важно. Ему всё равно. Он проходит мимо и выходит из здания, снова закуривая сигарету. И что бы доктор Ким ему не говорил, он испытывает к этому непоколебимое безразличие. У него к нему отношение чисто уровня «Дай, на» не больше. Чисто деловые. Он свои тёмные замашки оставляет при себе. Если что-то и случается, что-то из ряда вон выходящее, то единственное, что он в силах сделать, вместо прыжка в окно, это запереться в ванной и, скатившись вниз по кафелю, сидеть под ледяной водой. Ему уж точно не до каких-то там психологических приёмов. Он пытается охладиться, всё сжигающее внутри потушить, все вулканы истекающие кипящей лавой усмирить. После, остаётся только пепел от сожжённых деревьев и растений, что цвели в его душе. Остается только прах от сгоревших заживо птиц, что трепетно шептали песни для его сердца. Остаётся только сырость и грязь. И он, всё также покидая это место и направляясь по улицам, остаётся в пучине своих гнусных мыслей, которые наплывают сильнее прежнего. Ведь никакое место не напоминает о том, что он убит своей любовью как эта больница. Что он растерзан на куски руками, которые целовал каждую ночь, забываясь в их тепле. Теперь, он забывается в тепле химических препаратов и в их побочных эффектах. *** Ветер пробивает насквозь, скребёт каждую косточку, что ты ощущаешь себя прозрачным, словно тонкая оболочка, едва стоящая на ногах. За пару минут проведенные с доктором Кимом, погода перевернулась с ног на голову. От выжигающего солнца не осталось и следа: оно спряталось за серыми тучами, что смотрят на тебя унылыми лицами, грозя вот-вот расплакаться. Видишь, Чимин, даже небо очаровано твоей болью и сопровождает твою душу сверкающей грозой. Он в одном тонком худи пытается проплыть через толпу, идущую ему навстречу. В следующий раз он выйдет в рыцарских доспехах, чтобы ни одна молекула не коснулась его. Он зашёл в аптеку, купив трясущимися руками таблетки. Толстая женщина лет сорока с большим неаккуратным носом, перед тем, как отдать лекарства, две минуты пыталась всучить ему аскорбинки. Спасибо большое, у него есть свои. Вкусные. Но всё же помимо таблеток, он еще купил кокосовый батончик. Хвала богам, его первая еда на этот день. Хотя время только одиннадцатый час, а он уже вселенски устал. Он бы сейчас вызвал такси и поехал домой: пешком ему идти тут не далеко, но ему как можно скорее хочется оказаться в стенах своей квартиры. Но жизнь не была бы жизнью, если бы ему не позвонил Юнги и не позвал к себе. Тот тоже, живя здесь неподалёку, наказал быстрее бежать к нему, крича большими буквами, что у них там наплыв цунами все тонет и топится. И Чимин, как верный друг, должен помочь ему выгрести воду. Но Чимин, подходя к подъезду и нажимая на домофон, хочет выгрести своего друга. — Да? — приглушённый голос прерывает пикающий звук, бесящего до чертиков нервную систему Чимина. — Открывай, — Чимин, сплюнув окурок, заходит в подъезд. Поднимаясь по ступенькам, замечает приоткрытую дверь на первом этаже. Он заходит внутрь. Юнги с объятиями не встречает, поэтому он просто снимает обувь, не забывая снять очки, и материт всех живых и Юнги в том числе, ибо почему в его хате темно, как в гробу. В коридоре свет не горит, поэтому среди этого сумрака, он не заметил, что на полу вода, его ноги промокли. Чимин проходит в единственное место где горит свет, ступая по лужицам. Чем ближе он подходит, тем больше на полу воды. Источником потопа служит ванная, там он и находит своего друга, тот весь мокрый, в завернутой на плечах футболке, в синих трусах и шлёпках. Он с чем-то возится, согнувшись в три погибели, что-то бурча себе под нос, и о Чимине, кажется, позабыл. — Ты решил утопиться, но потом передумал? — Чимин, облокотившись о косяк двери, наблюдает за возней друга, совершенно не собираясь спешить ему помогать. — Да, блять! Кран прорвало, — Юнги, даже не взглянув на приятеля, продолжает обматывать кран какой-то дрянной тряпкой, сдувая с глаз челку. — Я вызвал сантехника, а он, видать пока сюда ехал, ёбнулся в канаву. Не рассчитав силы и перетянув тряпку, он отрывает кусок ткани. От напора сил поскользнувшись, Юнги плюхается на пол, прямо на пятую точку. Шлёпки летят в разные стороны, как и терпение Юнги летит в сторону, если не в самую бездну. Он вскакивает, сложив руки по бокам, остервенело дыша как загнанный бык. Обведя взглядом все вокруг и еще раз посмотрев на кран, у которого истерика, парень плюет себе под ноги и босиком выходит из ванны, обходя ничего не говорящего Чимина. Он проходит в зал, распахнув шторы, позволяет тусклому свету немного осветить комнату, он же не Чимин, который прибивает к окнам доски, чтобы не дай боже пробрался несчастный лучик и обжёг его нахер. Плюхнув на диван, он тяжело вздыхает: возиться с этой хернёй не в кайф. Ему ещё повезло, что он живёт на первом этаже, а то бы сейчас бегал и орал как чокнутый, и соседи вместе с ним. Чимина он позвал, конечно же, за компанию, он знает, что тот гореть будет, и пальцем не пошевелит. Он просто решил, не важно наводнение это или пожар, если уж умирать, так вместе. Принимая из рук севшего рядом с ним друга, мятую сигарету, парень суёт её в рот. Тот уже прикурив, отдаёт Юнги зажигалку. Над ними тут же поднимается дымящееся облако, заполняя пространство. И кто бы поверил, что когда-то они оба никотинозависимые даже не знали, что такое сигареты. Они даже протестовали, не понимая для чего люди курят и гробят свое здоровье. Смех и грех. Сейчас же они за нездоровый образ жизни двумя руками за. А Чимин и ногами. Это всё Чонгук. Начав курить, унёс их с собой в утро, где завтрак - это сигареты, запитые горьким кофе, а ночь - бесконечная бессонница сопровождающая едким дымом. Юнги начал курить после Чимина, наглотавшись никотина в его окружении. Он не знает зачем ему это, он просто начал. Курящие люди просто курят. Просто курят и думают о том, как не курить. Аплодисменты, пожалуйста. — Где был? — выдыхая дым, Юнги обращается к Чимину, вырывая того из немого мира. — С чего ты взял, что я где-то был? — опять эта догадливость друга. Он уже готов слушать его детективные замашки. — Чимин, если бы ты был дома, когда я тебе позвонил, ты бы даже трубку не взял, уже не говоря, о том, чтобы из него выйти. Да и быстро ты припёрся, — выкладывает как на духу, зная парня сидящего рядом вдоль и поперёк. — Ещё пакетик с собой какой-то принёс, неужто мне подарочек? Он заметил чёртов пакетик, который Чимин оставил в прихожей, повесив на вешалку для верхней одежды. Закатив глаза, он не на шутку раздражается. — По делам ходил, — и, обрывая маленькие надежды друга, ставит его в известность, — и это не тебе подарок. Себе. Юнги ухмыляется, сразу всё понимая, ему незачем докапываться, просто он иногда напоминает Чимину, что как бы тот не старался, он ничего от него не скроет. Он выучил каждый его шаг, каждый его вдох, и да, ему известно, что его за это не очень-то и любят. — Чё с краном-то делать будешь? — Чимин не даёт забыться, напоминая о насущных проблемах и, конечно же, подливая масла в огонь. — Вода всё ещё льётся. — Не знаю, — ещё раз затянувшись, Юнги задерживает дыхание, пытаясь придумать что делать с этим краном. — Да пусть оно всё конём еб… — Не быкуй, — Чимин, чуть приспускаясь с дивана, широко расставляет ноги, пытается успокоить нервную тушку напротив. — Позвони ещё раз сантехнику. — Звонил уже два раза, — усмехается Юнги, приняв такое же положение. — Не берет? — Неа, — Мин отрицательно покачал головой, произнося очевидное. Чимин, поднатужившись и тоже задержав дыхание, устремил перед собой серьёзный взгляд. Юнги, обратив на это внимание, дожидается, что же сейчас выкинет его приятель. — Ну и пусть ебётся, — вот и вся активность Чимина, энтуазм буквально хлещет из него, если обращаться за помощью, то это точно к нему. Юнги, подавившись дымом, начинает смеяться, одновременно кашляя. Откинувшись головой на спинку, сильно зажмурив глаза, он пытается схватить крупинки кислорода, между этим хрипло выдыхая: — Блять, с тобой только мир спасать. Чимин, смотря на дёрганные движения друга, слегка усмехается. Мир не мир, а сантехника уж точно спасать придётся, если не от Юнги, то от человечества, ибо этот кран затопит эту планету. *** Звук кипящего чайника прерывает о чём-то громко спорящих друзей. Юнги подходит к плите, выключая газ, тут же тянется к кружкам в шкафчике. Они с горем пополам разобрались со сломанным краном, обмотав его чем только можно, уже на последних нервных клетках, дождавшись сантехника. Мужчина, не успев зайти, был сожран ядовитой слюной вылетающей изо рта Юнги, тот поклялся, что уничтожит его личность и посадит на самый твёрдый ствол. А Чимин, смотря на сжавшегося сантехника, ринулся оттаскивать друга от греха подальше, ибо у того на фоне гнева башню совсем срывает. Убивать человека за опоздание из-за пробок на дороге такая себе причина. В общем убийство в этом доме миновало, кран сделан, а Юнги всё еще злится только уже по другому поводу. — Это не правильно, Чимин, — поставив две кружки на стол, он в очередной раз закуривает сигарету. Этот паренёк, сидящий напротив, когда-нибудь доведёт его до белого каления. — Давай ещё ты будешь решать, что правильно, а что нет, — официальный источник стресса Юнги, согнув под себя ногу, крутит в руке зажигалку, рассматривая декор на скатерти. Какие красивые цветочки. — Нет. Ни за что, — мотая головой, Юнги встаёт со стула, начиная наворачивать круги. — Успокойся, — говорит абсолютно ровным голосом, отхлебнув немного чаю. — Я всё равно с ним встречусь. Юнги, замерев и несколько секунд пронизывая взглядом, выхватывает сигарету изо рта, кидая ее в пепельницу. Ну вот, Чимин, ты его довёл. Упираясь руками о поверхность стола, он немного наклоняет голову, врезаясь в холодные глаза своего больного друга. Никак не может понять что у того на уме. Он не верит своим ушам. Его буквально облили ледяной водой и посадили на электрический стул. Он боялся этого как грома среди ясного дня. Он до конца надеялся, что всё будет обходиться лишь вопросами о нём, но никак не желанием встретиться. Это гибель, крушение всего, к чему они так долго шли. Три года, три грёбаных года они боролись с грозой и бурей, выворачивая себя наизнанку. Они искалечены и измотаны этой борьбой, этой болью, этой жизнью, и эта встреча отнимет у них все оставшиеся силы. Если Чимин пойдёт на дно, то и Юнги тоже без раздумий и попыток остаться на плаву. А Чимин обязательно пойдёт, сам себя топя — он не перенесёт этого. И Юнги абсолютно не может понять внезапного порыва увидеть его, ведь он так долго бежал от этого, не отвечая на звонки и сообщения. Он не желал его видеть и слышать. После того дня он всех желал раздавить и убить, но сделал всё это только с собой, решая раздавить всё живое в себе, как мелкую букашку. А сейчас решил закончить начатое, прося у Юнги его номер телефона. Он свихнулся, просто сошел с ума и вместе с собой сводит Юнги. А Юнги всегда за ним, всегда бежит к нему на цыпочках и сдувает пылинки, но сейчас он готов сдуть его, чтобы тот ударился головой о стену и образумился. — Если ты это сделаешь, я застрелю его. — Стреляй, мне-то что? — абсолютно безразлично, ни грамма эмоций на лице. Это лицо Юнги сейчас хочет разукрасить в кровь. — Ты мозгами тронулся? — уставившись шокированным взглядом, Юнги задаёт этот вопрос на полном серьёзе, без намека на шутку. — Давно, друг мой, — Чимин усмехается сказанным словам, они звучат как чистая правда и ни капли не обижают. Юнги выдыхает, пытаясь успокоиться. Так, дышим. Пробуем по-другому. С пониманием и любовью. — Зачем? Ответь мне честно на этот вопрос, — Юнги садится за стол, сложив перед собой руки в замок. — Зачем тебе это нужно? Между ними повисает тишина. Она наполняется осколками тяжести, образуется напряжённое давление. Юнги задел его этим вопросом. Они смотрят друг другу в глаза, пытаясь понять друг друга молча. В воздухе витает тысяча слов и ни одно из них не даёт ответа. Мин, собирая крупицы самообладания, решает надавить: — Чимин. — Я не знаю, — он опускает глаза, не находя больше сил держать взгляд прямо. — Я не знаю, Юнги. Я п-просто. Хочу. Увидеть его. Он не выдерживает. Тот самый догадливый, понимающий, заботливый друг Юнги не выдерживает. — Это сделает тебе только хуже, ты глупишь. Что он тебе даст? Он просто похож на него и всё, — он не хотел доходить до этих слов, но он не выдерживает, поэтому произносит. - Это не вернёт тебе Чонгука. Треск. Слышите треск? Так ломается сердце Чимина. Эти слова словно яд, парализующий все конечности. «Чонгук» и «не вернёт» это всё, что нужно для смерти Чимина. Это всё, что нужно, чтобы он больше не смог дышать. Он встаёт из-за стола и молча выходит из кухни. Юнги, не понимая действий друга и соскочив со стула, поплёлся за ним. Тот надевая обувь, взял в руки пакет, поворачиваясь к двери. — Ты куда? — понимая, что разговор продолжаться не будет, Юнги, зажмурив глаза, всё ещё старается сдерживаться, в нём сейчас бушуют ураганы. — Ты меня совсем не слушаешь? — Домой, — бросает сухо Чимин. — Мне пора. Юнги, осознав, что перегнул палку, подходит к другу, пытаясь придать голосу больше мягкости. —  Чимин, ты меня не понимаешь, послуша… — Юнги, — устало выдыхая, трёт переносицу. — Не надо. Я устал. Он смотрит в глаза другу, молча умоляя того перестать упрямиться и отпустить его. Сегодня он истратил всего себя, его лимит кончился. Нет, он не обиделся, просто чувствует, что если они продолжат разговор, то закончится это очень плохо. А им и так достаточно. Ещё не хватало дикого недопонимания в их отношениях. Это не их тема, вот и всё. Каждый по своему прав. Один больной, другой заражённый. Чимин смирился, Юнги держится. Между ними повисла тишина, наполненная сплетением мыслей, они способны разговаривать молча, но не совсем научились понимать. Они стоят и обжигают друг друга мольбами. Один просит остаться, а другой отпустить, и они говорят не о настоящем, они говорят о будущем. Они не могут вечно разделять эту боль на двоих, одному из них нужно сдаться. Потому что, если не погибнет один, то погибнет второй. Тогда их боль уже не разделит никто. Поэтому Чимин молча уходит, а Юнги молча отпускает. Но только сегодня, только сейчас. Так или иначе, он не сможет его оставить, если уж умирать, так вместе. *** Ночь околдовывает своими чарами, заставляет подчиниться и отдаться во власть темных переулков и беззаботно гуляющему ветру, который кружит голову. Ночь превращает этот огромный мир в маленькое пространство для каждого человека. Темнота позволяет укрыться от дневного потока в своих омутах. Ночные колыбельные манят и вводят в заблуждение. Если по утрам трепещут солнечные блики, то по ночам трепещут дьяволы, призывая твою душу совратиться. А в кого-то эти самые дьяволы вселяются, такие люди полностью застрявшие в пучине тьмы. Они живут именно тогда, когда у чистого разумом человека смыкается глаз. Таким нет прощения - это полностью загрязненные и опустошенные личности, которые хотят забыться и убежать от своих проблем, выталкивая чувства наружу. А кто-то просто, как Чимин, идущий по тротуару и слушающий шепот из дьявольских уст. И ему не страшно. Он пьян, а пьяные люди мало чего боятся. После Юнги он всё же наведался к своей старой знакомой. Она была ему рада, да и он тоже. Вопросов никаких не задала, просто дала выпить и пожелала хорошего вечера. Хорошая знакомая. Чимину нравится. Никаких вопросов, никаких ответов. Меньше слов, меньше чувств. Вот видите, пошёл сегодня лечиться, а в итоге прошатался целый день в обнимку с алкоголем. И нет, виной этому всему не Юнги. Он давно хотел напиться, долго сдерживался, месяца четыре, наверное, а может чуть больше. Сегодняшние мысли довели его терпение, он решил послать всех, и себя в том числе, в самую задницу. Решил снова окунуться в эту бездну, сводящей его с ума, любви. О боже! А сколько воспоминаний нахлынуло разом. Сколько боли! Невозможно остановиться. В голову лезет, лезет, лезет, а Чимин пьёт, пьёт и пьёт. С каждым разом глоток больше, спиртное обжигает жёстче, голову кружит сильнее, сердце стучится быстрее. А ноги куда-то ведут, совершенно не слушаются. Чимин не знает где он. Его сознание куда-то завело. Он видит деревья, растущие вдоль не совсем широкой и не совсем узкой дороги, по бокам расставлены лавочки, а над ними светят фонари. Он видит как ветки деревьев шатаются, да он сам как ветка: его швыряет из стороны в сторону. Лавочки кажутся знакомыми, будто он приходил сюда раньше, но это точно где-то далеко от дома —  домом тут и рядом не пахнет. Словив сильное головокружение, он решает присесть на лавочку. Но вместо этого — плюхается всем телом, скидывая ноги на землю, в руках бутылка вина. Красное или белое? Он не знает. Какая разница, главное эффект. Главное, чтобы голову хорошо вскружило, чтобы он на утро своего имени не вспомнил. Но Чимин почему-то уверен, что он быстрее забудет своё имя, чем его. Вот если его на утро спросят: «Вы что-нибудь помните? Вам вызвать скорую?» он скажет: «Чонгук». Потом ещё раз, потом ещё, и будет как в бреду повторять его всю свою последующую жизнь. А если он завтра не проснётся? Кто будет звать Чонгука? Нет, так дело не пойдёт, надо встать и пойти домой. Прийти, лечь на кровать и пожелать ему спокойной ночи. А то он обидится, Чонгук обидится. В попытках встать Чимина скручивает пополам. К горлу резко поступает тошнота, его тут же выворачивает наизнанку, в голове о стенки мозга забились молотки, головокружение вызвало ещё больший рвотный позыв. Он будто лёгкие наружу выблёвывает. Не удивительно, если он сейчас давится кровью. Парень, удерживаясь одной рукой за спинку лавочки, пытается перевести вес на ноги. Надо встать, Чонгук ждёт. Чонгук будет ругаться, он не любит, когда ему спокойной ночи не желают, они даже когда ругались, надутые и обиженные, через стенки комнат друг другу спокойной ночи желали. Звучало как проклятие, но с любовью. Поэтому, надо вставать. Собрав все последние силы, он встаёт на ноги, оставляя бутылку на земле. Разворачиваясь и еле шаркая ногами, он пытается выйти отсюда. Его ждёт Чонгук, надо домой. Он идёт. Идёт. Ряды лавочек закончились, образовалась какая-то маленькая тропинка. Чимин прищурившись, хочет разглядеть, куда она ведёт, он проходит немного и останавливается. И, кажется, не дышит. — Чонгук? Еле шевеля губами, он произносит это имя вслух, сердце, кажется, остановилось. Песочница, он видит песочницу. Маленькая, круглой формы, а по углам построены башенки. Целые. Они играли. Они любили играть в песочницу, они приходили поздно ночью в парк и играли в песочницу. Он здесь, он пришёл сюда. Чимин пришёл в парк. В место, где они с Чонгуком впервые встретились, где они впервые поцеловались, где впервые провели ночь, купив новую квартиру. Они тогда гуляли всю ночь и играли в песочницу. Чимина обдало жаром, руки трясутся как у сумасшедшего. Дыхание сбилось к чёрту, из груди вырывается истерический смех, спустя пару секунд из глаз брызгают слёзы. Его всего трясёт. Трясёт душу и кости. Зажав рот рукой, он начинает смеяться ещё громче, давясь смехом и слезами. Глаза прокололи иглами, залили кипятком и выдернули. Всё плывёт, а башенки видно. Эти чёртовы башенки. Целые. Никем не тронутые. А его сломаны. Его уже не построить. В груди скапливается ком, Чимин, набрав в лёгкие воздуха, прогибаясь от боли, что есть мочи закричал: — Чонгук! Рёв заглушает шум лёгкого ветра. Чимин уверен, его сейчас слышно на другой планете. Но ему всё равно, эти башенки целы. И ему больно. Ему больно, что эти песчаные башенки целы. Он хватает себя за локоны тёмных волос, потянув их вниз, начиная громко рыдать, издавая дикие вопли. Сердце рвётся, как и волосы на голове Чимина. Он разбегается и со всей силы ударяет ногой по песку, снося прямоугольные фигурки. Кричит, кричит его имя, и от этого ещё больнее. Он продолжает толкать песок ногой, разрушая чьи-то детские старания. Он всё ломает так, как ломается внутри него. Всё хрупкое из песка сыпется и рушится. Чимин бегает по кругу, продолжая топтать ногами землю, и ему не легче. — Чонгук! — он давится кашлем, срывая голос. Ему никто не отвечает, а он зачем-то зовёт. Падая на колени, Чимин утыкается лицом в землю, продолжая шептать слово из шести букв. Всё рушится. Его песочные башенки рушатся.