Случившегося не изменить, Принцесса

Гарри всегда любил вокзал Кингс-Кросс. Для него этот шумный, вечно людный перекресток стал синонимом свободы. Свободы от Дурслей, от их бесконечных правил и надрывных криков. Кингс-Кросс был обещанием скорого чуда — предзнаменованием того, что жизнь вот-вот войдет в привычную колею, а мир заиграет красками. Если честно, Гарри часто казалось, что Хогвартс — не более чем сладкий сон, щедрая уловка воображения, которая не дала ему сойти с ума под гнетом родственников. Ирония судьбы заключалась в том, что сейчас его жизнь вновь менялась, и, будь воля Гарри, лучше бы на этот раз всё и впрямь оказалось иллюзией. Через сорок пять часов он окажется на другом континенте. В чужой стране, среди чужих людей, с грузом болезненного прошлого и с девочкой, которая вцепилась в него, как в последний спасательный круг. Повернув голову, Гарри взглянул на спящую Николь. Ее лохматые локоны разметались по подушке, а вечная складка между бровями наконец разгладилась. Она выглядела спокойной. Умиротворенной. Она скоро будет дома, черт возьми. Этот вывод вызывал в нем противоречивые чувства. Гарри любил Николь, уважал ее границы и искренне радовался за нее, но тонкий, едва слышный голосок нашептывал: отдай Аллен этому Альфреду, а сам сдайся полиции и Министерству. Николь бы сказала, что он идиот. И была бы совершенно права, черт возьми. Нет. К черту. Он не бросит ее. Что же он за друг тогда? (Друзья не целуют друг друга, впрочем.) Гарри вышел за дверь и достал «Мальборо». Он думал, что через два года дела пойдут в гору, а душа будет спокойна. Он всерьез рассчитывал жениться в Англии, завести детей, видеть Рона и Гермиону на своей свадьбе. Как же глупо. — Черт возьми, — процедил Гарри, выкинул нетронутую сигарету вниз, в кусты, и вернулся в постель. Николь так и не проснулась. Она что-то зашептала во сне, и Гарри перевел на нее взгляд. Он повернулся к девушке вполоборота и не сразу понял, как его пальцы сами потянулись к ее прядям. Волосы Николь всегда были чистым шелком, а она сама казалась фарфоровой. Гарри снова коснулся их и тут же резко отдернул руку. Прошептал одними губами: — Сдурел, Поттер? Он прикусил губу. Сердце бешено заколотилось, челюсть сжалась так сильно, что заходили желваки. Гарри метнулся в ванную и умылся ледяной водой. Не помогло. Черт. *** Николь проснулась на рассвете. Запах сигарет пропитал ее майку насквозь, и девушка с отвращением стянула ее через голову и швырнула в раковину. Она протерла глаза. В ванной было зябко, а серый потертый кафель навевал тоску. На сушилке висел халат. Девушка посмотрела на майку. Майка словно в ответ уставилась на нее. Секунда. Две. Николь укуталась в него и вернулась в комнату. Майка, в конце концов, постирается сама, правда? За окном кто-то орал, а скрежет машин резал слух. Николь внезапно застыла. Она только сейчас поняла: маленький номер был одинок не случайно. А где, собственно, Гарри? Аллен выглянула на балкон — никого. Выглянула в окно — пустота. Липкий страх впился в солнечное сплетение, и девушка задышала часто-часто. Ну всё. Он бросил ее. Черт, черт, черт. Поттер — идиот с повышенным чувством вины и ответственности за каждую муху на свете. Гарри, наверное, уже сдался полиции и Министерству, может, уже в Азкабане, и… Входная дверь скрипнула. В проеме показался Гарри с колой и какими-то бутербродами. — Где ты был?! — заорала Николь и с размаху ударила его ладонью по плечу. Она лупила куда попало, и Гарри едва не рухнул на пол от неожиданности. Он отпрыгнул и заорал в ответ: — Ты рехнулась?! Отвали! — Где ты был?! — взвизгнула Николь. — Я думала, ты меня бросил! Я… где ты был?! Ты тупой, неотесанный индюк! Грудь ее тяжело вздымалась, волосы растрепались, и казалось, еще секунда — и она разрыдается, как ребенок. — Индюк купил тебе завтрак, — мрачно ответил Гарри. — Держи. Николь взяла пластиковый контейнер с едой и замолчала. Откусив кусок, она виновато покосилась на него. — Спасибо, — буркнула девушка. Гарри кивнул и скрылся в ванной. Через мгновение оттуда донеслось: — И научись уже стирать свои вещи, я тебе не домовик! — Иди ты! — крикнула Аллен. — И… спасибо. Вкусно. Из-за закрытой двери послышался недовольный, приглушенный голос Гарри: — Дурдом. *** Гриммо 12 окутала пелена тревоги и страха. Некогда шумный дом словно утонул в тумане — все чувствовали себя слепыми и беспомощными котятами. Рон сидел в темно-синем кресле, поджав под себя ноги. Вокруг него, туда-сюда, точно бешеная курица, металась Гермиона. — Мы не должны сидеть сложа руки, как какие-то первокурсники! Мы обязаны… — Если ты не перестанешь носиться, я запущу в тебя пирожком, — раздражённо буркнул Рон. Гермиона схватила книгу и выбежала из комнаты, с грохотом хлопнув дверью. Судорожно вытерев слёзы, она беспомощно опустилась на лестницу. Дерево жалобно скрипнуло под ней, и девушка тихо заплакала. Плечи ходили ходуном, сердце колотилось в груди, словно пойманная птица. Страх мерзкими длинными щупальцами сжал её горло — Гермиона не могла сделать свободный вдох. Дверь в столовую снова была закрыта. У Ордена опять совещание. Дамблдор предпочитал не втягивать детей в эти переговоры — якобы ради сохранения здравого смысла и субординации. Бред. Уже пятый год они без помощи взрослых выпутывались из собственных проблем. Они справлялись с тем, что по идеи должны были разбирать взрослые. Окинув взглядом дубовую дверь, Гермиона на цыпочках подкралась к ней и прижалась ухом к дереву. — В худшем случае им грозит пять лет Азкабана, — раздался скрипучий голос Грюма. — Но, зная их ситуацию, Фадж добьётся пожизненного. О боже. Гермиона зажала рот ладонью, в глазах застыли слёзы. — Давайте не будем сеять панику, — послышался голос Дамблдора. — Чем больше паники, тем выше вероятность беды, Аластор. — Не надо втирать мне свои философские бредни. Речь идёт о том, что детей запихнут к дементорам, и… Грейнджер, не подслушивай! Сердце Гермионы заколотилось где-то в горле. Дверь отворилась, и она застыла на пороге, словно испуганный кролик. Взгляды членов Ордена впились в неё, точно иглы, девушка с трудом сглотнула вязкую слюну. — Она просто боится за друзей, Грюм, не пугай ребёнка, — устало проговорил Сириус. — Я не ребёнок, — произнесла Гермиона, и её голос, на удивление, не дрогнул. Умница. — Я умная. И я друг Гарри и Николь. Я знаю их лучше вас. Мы с Роном можем помочь вам найти их раньше, чем это сделает Министерство.

***

Альфред стоял на балконе маггловского отеля. Он никогда не жаловал магические гостиницы — в них неизменно отдавало затхлой плесенью, а кружева на тюлях отчаянно кричали, что этому месту требуется капитальный ремонт лет этак на пятнадцать вперёд. Совсем скоро он заберёт своего ребёнка из этой чужой, нелепой страны. Он решил поселить Николь вместе с её мальчиком у себя — окружить заботой, одарить всем тем, чем положено одаривать детей. Безопасностью, чёрт возьми. Он понятия не имел, что именно они натворили, но слухи о Турнире Трёх Волшебников до него всё же добрались, и мужчина быстро сложил два и два. Внизу, из уличного бара, разрывая вечернюю суету, гремел Linkin Park. Альфред недовольно поморщился. Что ж, маггловская музыка как всегда отчаянно хотела быть лучше, чем она есть на самом деле. Он вышел из отеля на прохладный воздух, закурил. Рядом обнаружилась уютная булочная — она откровенно манила его к себе густым, сдобным ароматом, от которого сводило скулы. И тут всё замерло. На другой стороне улицы он увидел знакомую фигуру. Это был его старый, когда-то забытый друг Аластор Грюм. Пятнадцать лет назад они вместе работали над одним делом. И, по секрету, Грюм до сих пор выглядел устрашающе — вокруг него воздух становился тяжелее, будто свинцовым. Мужчина тут же узнал его, и его брови поползли наверх. — Надо же, какие люди! — гаркнул Аластор. — Сто лет не виделись. Ты тут по работе? — Да, — спокойно сказал Альфред. — Сам понимаешь, работа — не волк. Повисла тишина, от которой веяло таким густым напряжением, что его можно было есть ложкой. — Ты сам как? Нормально? — спросил Альфред. Грюм коротко кивнул. Его магический глаз бешено крутился, словно юла. Альфред поспешно удалился, оставив старого знакомого одного на дороге. Глаз Грюма завертелся ещё быстрее. Мыслительный процесс мага чуть не взорвал ему голову.

***

Орден Феникса пытался чем-то себя занять. Гермиону удалось выпроводить под предлогом «помощи Молли на кухне». Рона и просить не пришлось — он всё понимал без слов. Внезапно ледяную тишину комнаты разорвал треск аппарации. Появился Аластор. — Альфред, — прохрипел он, откашлявшись. — Я балдею от твоих информативных навыков, но можно как-то поподробнее? — устало съязвил Сириус, осушая бокал огневиски. Аластор окинул его недовольным взглядом и проговорил: — Я работал с ним пятнадцать лет назад. Не человек, а заноза в заднице. Но талантливый, зараза. Пока не найдет — не успокоится. Сейчас он живёт в Америке. — Думаете, он приехал за ребятами? — спросила Тонкс. — Не думаю, — хмыкнул Грюм. — Знаю. Я знаю, когда он лжёт. Я помню все его уловки. Но со мной это не пройдёт. Нужно выяснить, как, где и почему они пересекутся. Однако, господа, если мои догадки верны, то Гарри и Николь, вероятно, планируют побег из Англии.

***

Руки Гарри дрожали, когда он запихивал небольшую часть денег в собственный карман. Вещей почти не было — можно сказать, они отправлялись в новую жизнь с пустыми руками. Забавно, правда? — Я немного нервничаю, — тихо призналась Николь. — Не ты одна, — хмыкнул Гарри, и его ладонь мягко накрыла руку девушки. — Мы же справимся? — голос Николь прозвучал едва слышно и предательски дрогнул. — И не с таким дерьмом справлялись, — усмехнулся Гарри, а затем добавил уже серьёзно: — Я люблю тебя. Николь застыла. Её сердце на мгновение остановилось, а потом ухнуло куда-то под рёбра. Девушка судорожно вздохнула. — И я… — прошептала она и крепко обняла Гарри. Всё её тело охватила мелкая дрожь. У Поттера от неё свело желудок, но он не отстранился. Наоборот — уткнулся лицом в её волосы, вдыхая запах дешёвого кокосового шампуня и чего-то терпкого, тёплого, что принадлежало только Николь. Где-то глубоко, под корой мозга, едва слышно шептал маленький голосок: «Весь ваш план — провал века. Есть другой выход». Или это просто нежелание уезжать? Ей-богу, Гарри сам уже не понимал. Но одно он знал точно: он больше не хотел, чтобы Николь Аллен кого-то или чего-то боялась.

***

Аластор курил уже третью сигарету за последние сорок минут. Ему казалось, что легкие его ненавидят и уже сами желают ему мучительной, медленной смерти. Обожженные пальцы ныли, но у мужчины был настолько низкий болевой порог, что хоть раскаленным железом прижигай — Грюм ничего бы не почувствовал. Впервые в жизни его голова шла кругом. За годы работы он видел столько грязи, убийств и похищений, что любое новое мерзкое дело покрывалось внутри коркой привычной деловитости. То ли психика просто отгородилась от ужаса, то ли он сам себя выдрессировал не чувствовать. Аластор видел всё. Но, черт возьми, с появлением этих двоих тупых подростков ему все сильнее хотелось выйти за пределы собственного профессионализма и просто надавать двум идиотам по шее. По-отечески. Со всей дури. Вот поэтому Грюм и не женился. План Альфреда быстро раскусили, это было несложно. Осталось лишь перехватить этих идиотских детей и дальше дело за малым. — Грюм? — послышался хриплый голос Сириуса. Аластор молча протянул ему сигарету. Блэк глубоко затянулся, судорожно выдохнул дым — и только тогда повернулся к мужчине. — Ты уже говорил с Дамблдором? — Да, — откашлялся Грюм. — И отправил своих людей на вокзал. Они будут выжидать Поттера и Аллен — и перехватят их. — И ты не приставил ни одного знакомого лица?! Это нужно было в первую очередь обсудить со мной! — вспыхнул Сириус. — Нет времени для сантиментов, Блэк. Детей нужно поймать, — рявкнул экс-мракоборец. — Речь идёт не о преступниках, а о детях! Моих детях! — заорал Сириус, швырнув сигарету на каменные ступени. — Чёрт тебя возьми, Грюм! Если дети пострадают, я убью тебя. Понял? Убью! В его голосе не было пустой угрозы. Только металл, пепел и животная ярость крестного отца и дяди, который чувствует, что у него из-под носа забирают самое дорогое. Сириус развернулся и ушел, с силой хлопнув дверью. Кикимер испуганно отшатнулся от нелюбимого хозяина и тут же принялся тихо бормотать что-то себе под нос, но никто его уже не слушал.

***

Вокзал гудел и кипел, словно потревоженный улей. Тысячи голосов сливались в один сплошной, давящий на уши гул. Воздух пропах потом, дешевым табаком, горячим асфальтом и чужими проблемами. Люди толкались, орали, пинали тяжелые чемоданы, продираясь через ненавистных им прохожих. Одним словом — любимый, ласковый, ненавистный Лондон. Гарри не отпускал руку Николь. Он сжимал её ладонь так сильно, что сам не замечал, как трещат ее костяшки. Каждый раз, когда чье-то плечо врезалось в него, пальцы непроизвольно смыкались еще сильнее. Николь не жаловалась. Она только молча сжимала в ответ — коротко, два раза, как будто подавала сигнал: «Я здесь. Я рядом. Ещё держусь». Поттер почти не чувствовал своего тела. Ноги двигались сами по себе, а сознание словно отделилось от реальности. Все происходило будто во сне. Казалось, еще минута — и он откроет глаза в гостиной Гриффиндора. Перед рассветом. В камине догорают угли, где-то за окном кричит сова, а сосед по комнате храпит в подушку. И можно будет спокойно накинуть мантию, взять сумку с пергаментами и пойти на травологию к профессору Стебль. В теплицы, где пахнет влажной землей и мятой. Где всё просто, понятно и не страшно. Но утро не наступало. Гарри оставался здесь — на проклятом вокзале, среди чужой суеты, со шрамом под кепкой и адреналином, текущим по венам вместо крови. Проходящие мимо люди что-то кричали. Проводник объявлял прибытие поезда. Ребенок где-то слева заходился истерикой, требуя шоколадку. Но Гарри не слышал ничего, кроме глухого, пульсирующего шума в собственной голове. Все вокруг окутало толстым слоем ваты. Лица расплывались. Голоса тонули. Только рука Николь оставалась горячей и настоящей. Рядом, задевая его плечом, шагала сама Аллен. Она то и дело оглядывалась по сторонам. На голове у нее красовалась соломенная шляпа с уродливым, неестественно-розовым цветком. Такие шляпы носят только безумные старушки или отчаявшиеся беглецы. Они купили её пять минут назад в привокзальном киоске за два пенни. Самую дешевую. Самую нелепую. Самую бросающуюся в глаза, черт возьми. Николь натянула кепку Гарри еще ниже, почти на глаза. — Ты как? — спросила она. Пальцы ее дрожали, когда она поправляла край козырька. — Нормально, — кивнул Поттер, его голос прозвучал чужим, — Думаешь, сработает этот дурацкий маскарад? — Зато ты не светишь своим шрамом на весь Лондон, — нервно хмыкнула Николь. Улыбка не доходила глаз, — Всё будет хорошо. Она сказала это так, будто уговаривала саму себя. Или заклинание читала. Или молилась богу, в которого никогда не верила. — Ты мне это говоришь или себе? — устало попытался выдавить улыбку Гарри. — Наверное, нам обоим, — тихо ответила Николь. Она осторожно выглянула из-за его плеча — просто так, на всякий случай, просто чтобы проверить, что сзади никого нет. И в ту же секунду её мир схлопнулся. Сначала она не поверила глазам. Решила, что показалось. Что это игра воображения, ошибка зрения. Но нет. По этому проклятому вокзалу, словно голодные мухи над падалью, расхаживали маггловские полицейские. Синие мундиры. Тяжелые ботинки. Холодные, сканирующие взгляды. В руках каждого — лист бумаги. И на каждом листе — их лица. Её лицо. Его лицо. Фотографии не спрашивали, не объясняли. Они просто кричали: «Вот они. Поймайте. Схватите. Не отпускайте». — Гарри, — сипло прохрипела Николь. Она вдруг забыла, как дышать. — Что? — нахмурился Поттер. Что-то тяжелое ухнуло внизу живота. Сердце проделало резкий, болезненный кульбит и застряло где-то в горле. — Бежим, — прошептала девушка. Гарри непонимающе открыл рот. Воздух не шел. Он хотел спросить «зачем?», «почему?», «куда?», но не успел. Чья-то рука — маленькая, но невероятно сильная — дернула его в сторону. Николь бежала. Не оглядываясь. Не разбирая дороги. Она просто неслась вперед со всех ног, расталкивая локтями ничего не подозревающих прохожих. Шляпа с уродливым цветком слетела и осталась под чьими-то тяжелыми ботинками. Гарри едва поспевал. Ноги путались в собственных джинсах, дыхание сбивалось после каждой секунды. — Николь, стой! — крикнул он, хватая ртом воздух. — Объясни, что происходит! — Они нас нашли! — взвизгнула девушка, и ее голос сорвался на хрип. — Бежим! На повороте она едва не сбила с ног пожилую женщину с тяжелой тележкой. Старушка что-то злобно крикнула вслед. Николь не слышала. Гарри резко затормозил. Кроссовки противно скрипнули по плитке. Аллен по инерции пронеслась еще на шаг вперед, но он поймал её за локоть, развернул к себе, и девушка чуть не упала. Поттер обхватил её лицо ладонями. И замер. Николь тряслась. Мелко, часто, не переставая. Ее щеки горели огнем, ресницы слиплись от непролитых слез, губы дрожали так, будто она стояла на морозе в одной рубашке. Паника окутывала её плотным, тяжелым, удушающим одеялом. С каждым вздохом одеяло сжималось всё сильнее. — Объясни, — медленно, четко, почти по слогам произнес Гарри, заглядывая в её широко распахнутые глаза. — Здесь люди из Ордена? Николь? — Магглы… — выдавила она. Голос сломался, — Магглы ищут нас, Гарри. Они ищут нас из-за мамы. Если они узнают… если кто-нибудь узнает, что случилось на самом деле… Гарри, это конец. Всему конец. Ты понимаешь? — О чем узнают? — нахмурился Поттер. Он чувствовал, как реальность ускользает из-под ног, как почва превращается в зыбучий песок. А потом прогремел голос: — Поттер! Аллен! Знакомый. Металлический. Страшный. Грюм. Он шагал к ним через толпу, как танк — не сворачивая, не замечая препятствий. Люди сами расступались перед ним, инстинктивно чувствуя опасность. Магический глаз бешено вращался в глазнице, выискивая, фиксируя, запоминая. Гарри перестал соображать вовсе. В голове что-то щелкнуло. Отключилось. Инстинкты взяли верх. Желание защитить Николь разорвало в клочья остатки рассудка. Поттер рванул прочь, мертвой хваткой вцепившись девушке в локоть. Но куда? Куда бежать? Они огляделись. С одной стороны — синие мундиры. Маггловская полиция. Тяжелые взгляды. Фотографии в руках. С другой — Орден Феникса. И Грюм. И его бешеный глаз, который видел всё. Между ними — пустота. Пять метров отравленного воздуха. Мир рушился. Крошечная иллюзия счастья, которую они так бережно лепили из лжи и надежды, лопнула, словно мыльный пузырь. Гарри вдруг понял: всё. Бежать больше некуда. Не в Америку. Не в другую жизнь. Никуда. Он резко повернул к себе Николь — так, что она ткнулась носом ему в грудь — и обнял. Крепко. Намертво. Девушка рыдала. Не тихо и красиво, как в фильмах, — а по-настоящему, взахлеб, всхлипывая, задыхаясь, выливая на его футболку все слезы, которые копила весь этот день. Ее плечи ходили ходуном. Из горла вырывались короткие, сдавленные звуки, похожие на звериный скулеж. Гарри не думал о том, что через секунду их схватят. Не думал о том, что крики Николь разорвут вокзал и полиция побежит на звук. Не думал о том, что Грюм уже в двух шагах. Он вообще ни о чем не думал. Потому что в мире осталась только одна секунда. Последняя секунда спокойствия. И эта секунда дрожала сейчас в его объятиях. Пахла дешевым шампунем, страхом и отчаянием. И была самым дорогим, что у него когда-либо было. Он закрыл глаза и прижался щекой к щекочущим волосам Николь. Сейчас эта секунда закончится. Но эта секунда еще не кончилась, она была бесконечной. И пока она длилась, Гарри был по-настоящему жив.

***

Чашка с чаем осталась нетронутой. Жидкость давно остыла, на поверхности затянулась тонкой бледной плёнкой. Весь мир вокруг Николь замер, а потом разом погас — словно кто-то щёлкнул выключателем, и свет погас навсегда. Девушка не знала, сколько просидела в этой пыльной гостевой спальне. Десять минут? Час? Целую вечность? Она в принципе перестала чувствовать себя человеком в тот самый миг, когда её руку выдернули из тёплой ладони Гарри. Словно ампутировали часть души. Взрослые заверили их: «Вы в безопасности». Ну да, конечно. Все взрослые так говорят. А потом отправляют тебя в ад. В красивой упаковке, с добрыми улыбками и горячим чаем, который никто не пьёт. Николь ничего не знала. Где Гарри? О чём он говорит с Сириусом? Почему его забрали, а её бросили здесь, одну, в этой душной комнате с выцветшими обоями? Никто ничего не объяснял. Никто не смотрел в глаза. Её отделили, как преступницу. Она сидела на краю скрипучей кровати, обхватив колени руками, и смотрела в одну точку на стене. На душе было пусто и мокро, как в затопленном подвале. Слёзы давно кончились, но где-то глубоко в груди продолжал гореть панический огонь. И вдруг дверь открылась. В комнату, осторожно ступая, вошла Гермиона. В руках она держала поднос с едой — тарелкой супа, ломтём хлеба, свежей чашкой чая. Грейнджер старалась выглядеть спокойной, но в глазах застыла животная паника. Николь взорвалась. — Где Гарри?! — заорала она, вскакивая с кровати. Голос сорвался на хрип, но это не имело значения. — Если вы ему навредили… если вы хоть пальцем его тронули… я засуну вам эту чёртову чайную ложку так глубоко в задницу, что вы будете доставать её через рот! Она схватила подушку и швырнула её в стену — со всей силы, на какую только была способна. Подушка глухо ударилась об обои и упала на пол, от чего пыль взлетела наверх. Гермиона едва увернулась. — Успокойся, пожалуйста! — взмолилась Грейнджер, поднимая поднос повыше, будто это могло защитить её. — Гарри сейчас с Сириусом. С ним всё в порядке. Тебя сюда привели, чтобы ты немного отдохнула. Николь, ты пережила нервный срыв. Тебе нужно прийти в себя. — Вы меня заперли! Как собаку! — закричала Николь. Слёзы снова хлынули из глаз, — Верните меня к Гарри! Вы не понимаете! Ничего вы не понимаете! — Никто тебя не запирал, — мягко, но настойчиво проговорила Гермиона. Она поставила поднос на тумбочку и осторожно взяла Николь за руку. — Всё хорошо. Гарри скоро придёт. Тебя просто попросили поспать, потому что… потому что ты сама себя не контролировала на вокзале. Ты кричала, плакала… Ты пережила нервный срыв, Николь. Это не стыдно. Она замолчала на секунду, а потом добавила тише, почти умоляюще: — Ты в безопасности. Вы в безопасности. Оба. Гермиона осторожно обняла девушку за плечи и принялась гладить её по спине — медленно, успокаивающе, как гладят испуганного ребёнка. Плечи Николь снова ходили ходуном. Из горла вырывались судорожные, рваные хрипы — не то рыдания, не то попытки вдохнуть. Её тело содрогалось от каждого всхлипа. А потом она зарыдала ещё громче. Не красиво. Не тихо. А так, как плачут, когда внутри что-то умирает. — Ты… не понимаешь… — выдавила Николь сквозь слёзы, и каждое слово давалось ей с боем. — Если всё… если это вскроется… Гарри… Гарри конец. Гермиона замерла. Рука, гладившая Николь по спине, остановилась. — О чём ты? — медленно спросила она, вглядываясь в лицо блондинки. Брови Грейнджер сошлись к переносице. — Послушай… мне очень жаль, что тебе пришлось увидеть то, что сделала твоя мама. Жаль, что ты прошла через это. Я понимаю, это ужасно. Но, Николь… это не твоя вина. И не вина Гарри. Вы просто дети. С вами не должно было такого случиться. Николь медленно подняла голову. Заплаканные глаза — красные, опухшие, безумные — встретились с глазами Гермионы. — Ты так и не поняла, Грейнджер? — прошептала Николь. Её голос звучал тихо, но в этой тишине было больше взрывчатки, чем в любом крике. — Николь… — Гермиона отступила на шаг. Её лицо побледнело. — Ты меня пугаешь. — Мама здесь ни при чём, — прохрипела девушка. Голос сорвался, но она заставила себя договорить. Сердце Гермионы рухнуло вниз, провалилось сквозь желудок, сквозь пол, прямо в темный подвал. Она ещё не знала, что услышит. Но тело уже поняло. Николь выпрямилась, вытерла слёзы тыльной стороной ладони и посмотрела прямо в карие глаза Грейнджер. — Потому что это Гарри убил Ника.