Ты — моя память

Ты — всё для меня Продолжение своей книги Акутагава написал и сдал вовремя, редакторы остались довольны результатом. Последующие несколько суток Рюноске спал, не просыпаясь. Вымотанный организм брал своё за долгое отсутствие нормального сна. И проснулся Акутагава отдохнувшим и с огромным чувством голода. Пустой холодильник даже мышь обходила стороной, думая повеситься в куда более прибранном месте. Отсутствие Чуи брюнет, похоже, не замечал. Глубоко погрузившись в работу он не задумывался о своей паре и не сразу вспомнил, что произошло в последний месяц. Ссора с Чуей была похожа на сущий пустяк, так что Акутагава считал, что помириться с ним особых трудностей не возникнет. То, что сообщений и звонков от пары не поступало, даже удивляло. Ведь чаще этот лохматый рыжий вихрь всегда был где-то рядом, окутывал лаской и заботой. Будний день наполнялся солнцем и радостями в самую пасмурную погоду. Но даже с его отсутствием на душе царило приятное опустошение. Весь запал вдохновения иссяк, работа завершена, так что Рюноске не знал, за что браться. Снова писать? Необходимо тогда отыскать Музу, которая ушла в запой после окончания долгой работы тоже набираться сил. Отставать от неё Акутагава не собирался, потому, купив букет роскошных лилий, направился к дому Накахары. В груди ёрзал червячок сомнения: примет ли его Чуя? Не выставит ли за дверь, сказав, что всё кончено? Рюноске не привык перед кем-то оправдываться, извиняться, чтобы после общение продолжилось, особых заготовок в извинениях тоже не было. Он не так хорошо помнил, что сказал в порыве гнева. И это было большой проблемой. Акутагава не понимал за что извиняться, но это делать стоило. В памяти чётко отпечатался взгляд потерянных голубых глаз. Чуя был так сильно растерян и ошарашен, что Рюноске заблудился в возможных вариантах своих брошенных слов. Когда же он оказался перед дверью квартиры рыжего, то до последнего не решался поднять руку и нажать на дверной звонок. Мысли роились, путались, цеплялись друг за друга, сомнения грызли душу. Рюноске глубоко вздохнул и осторожно поскребся в чужую дверь. Чем дольше ему не открывали, тем больше убеждался, что ему здесь не рады. В самом деле, по сути, они не виделись целый месяц, Чуя уже мог, как минимум, найти себе другого. А как максимум сменить квартиру, город, страну. Что ему бы помешало это сделать? Да ничего! И никто. Чувство жалости к рыжему побудило проснуться вине за свой не аккуратный поступок. Мысленную тираду прервал скрип открывающийся двери. Рюноске натянул слабую улыбку, да так и застыл с ней, опешив от вида Чуи. Осунувшееся лицо, хрупкое тело куталось в одеяло, в мешках под глазами можно было и трупы прятать, в самом деле. В потухших глазах загорелся огонёк удивления, когда Чуя увидел Рюноске. Он явно не ожидал этого. — Что... Что ты здесь делаешь? — хрипло спросил Накахара, поправляя рукой растрепанные волосы и опуская взгляд на объёмный букет лилий. — Я извиниться пришёл. — немного отойдя от шока, ответил Акутагава и протянул цветы. — Мне... Очень жаль, что так получилось. Надеюсь, что смогу загладить вину перед тобой. Прости. Акутагава надеялся, что его букет возьмут и сочтут за достойное прощение своих грехов. Он боялся отказа, разговоров о том, что всё кончено и ему лучше уйти. Быть отвергнутым никто не желал, он не исключение. Накахара пару секунд смотрел на цветы, совершенно не представляя, что ему делать. Он считал, что Рюноске сам порвал с ним отношения и им лучше жить раздельно, но вот, он сам пришёл и просит прощения! Будь Чуя более гордым, мог отказаться, но ему было слишком плохо, чтобы закрыть перед брюнетом дверь и забыть. Он до воя по ночам скучал по Рюноске и желал с ним встреч, но первым не решался подходить. Считал, что у него нет на это права. Ведь его отвергли сами. Чуя осторожно принял букет, придерживая рукой одеяло, и отошёл в сторону. — Входи. Первое, что почувствовал Акутагава, входя в чужую квартиру — сильный запах лекарств. Захламленность присутствовала почти в каждой комнате. Удивление не прекращало покидать Рюноске. Чуя и вправду зачах после их ссоры. Рыжий первым разговор не заводил. Поставил букет в вазу и при Рюноске выпил ещё таблетки. — Болит что-то? — Голова. — скривившись, ответил Чуя. Эти две недели показались для него сущим адом. После попадания в больницу началось множество сборов анализов, каких-то обследований. Чую это не интересовало. Он отказался от проведения операции, хотя врачи настаивали, дабы выявленная болезнь не прогрессировала. Накахаре и впрямь было всё равно. Несмотря на продолжительную головную боль. Мигрень отказывалась покидать, с каждым днем лишь усиливаясь. Чуя не выходил на работу, похудел от недостатка пищи, но не менял устоявшийся уклад жизни. Он потерял то, к чему так долго стремился, так что не видел смысла двигаться дальше. Ради кого? Ради чего? Его огонь вырвали изнутри, оставляя пустоту. Он так долго берег свою любовь, дарил, окружал заботой, а по итогу... Сказанные в гневе слова следовали за Чуей везде. Он постоянно слышал их вокруг себя, кошмары мучили каждую ночь, показывая тот день снова и снова, как на заезженной плёнке. Избавиться от этого Накахара не мог, как бы ни старался. Старался отвлекаться на что-то извне, но ловил себя на мысли, что все вокруг ему ненавистны и неприятны, и, чтобы избавиться от этого, закрывался дома. Шторы почти не открывались, позволяя полумраку царить в квартире. Рыжий вбил себе в голову, что он не нужен Рюноске. Иначе бы тот уже заявился к его порогу или на крайний случай позвонил, написал, дал знать, что ещё не всё потеряно. Этого не происходило ни через день, ни через два, ни через неделю. Чуя не нашёл в себе силы удалить пару совместных фото в телефоне, рыдая по ночам в подушку. Принял как данность их расставание. И, когда полностью согласился с невозможностью продолжения их отношений, Акутагава появился на его пороге. Это событие вконец разбило его. Акутагава смотрел на Чую и не прекращал поражаться изменениям, произошедших с парнем. Осунулся, побледнел, похудел. Стал невзрачным. Кажется, и рыжие волосы утратили привычный блеск. Вид Чуи буквально вопил от разрывающей внутри боли, заставляя Рюноске чувствовать себя виноватым ещё больше. Про себя брюнет зарекся вытащить Чую из этого состояния и больше никогда не допускать снова вхождение в него. Ни за что, ещё одного такого зрелища он не перенесёт. Не выдержит боли в любимых глазах, съедающую тоску, безысходность. — Чуя... Прошу, прости меня, пожалуйста. — не выдержал Акутагава и обвил руками хрупкое тело. Ему необходимо было услышать, что его прощают, не держат больше зла и готовы снова принять к себе. Накахара в первые минуты выпал из реальности. Чужое (родное) тело было слишком близко, окутывающее тепло заставило глаза невольно заполниться слезами. Он так этого ждал, стремился к нему. Казалось, всего секунда и всё это исчезнет. Акутагава испарится, как дым в сером небе и всё окажется лишь очередным сном. Приятным и легко рушимым. Всё ещё не веря в собственное счастье, он осторожно обнял Рюноске и поспешно прижался, чтобы хотя бы во сне побыть счастливым. Всего на секунду. А после с головой уйти в жестокую реальность. Акутагаву ломало изнутри. Из жалости к рыдающему на груди Чуе, ненависти к себе, ведь это из-за него он страдал. Акутагава был главной и, похоже, единственной причиной этих слёз. Завывания Накахары с каждой минутой становились громче, но Рюноске не решался их останавливать. Пусть лучше вся эта боль выльется, чем он продолжит держать всё в себе. Лучше так, чем боль и обида будет гнить внутри, убивая медленно и беспощадно. Акутагава гладил Чую по голове, слушая всё, что он держал в себе всё это время: как Накахара боялся, что Рюноске с ним расстался, как не нужен ему и между ними всё кончено. Рассказывал о своих кошмарах, в которых Акутагава отталкивал Чую раз за разом, и это никак нельзя было изменить. Рюноске не знал, сколько это длилось по времени, но с каждым словом прижимал вздрагивающее тело к себе сильнее и целовал в макушку. Когда поток слёз стал уменьшаться, Акутагава осторожно подхватил Чую на руки и понёс в спальню. Не отпустил и после, ложась рядом и прижимая парня к себе. Он не собирался больше ни на шаг отходить от Накахары. Не когда парень, будучи спящим, шептал и просил Рюноске не уходить, цеплялся за рубашку брюнета и метался, умоляя остаться. Акутагава возненавидел себя за свой поступок. За причиненную боль, что ещё выливалась из уст Чуи. — Я буду рядом. Обещаю, — произнёс Рюноске. И лишь после этого Чуя уснул спокойным сном.