fade

Она открыла глаза, когда было около двенадцати часов дня — непозволительная роскошь для нее. В комнате пахло сигаретами и благовониями, сквозь темно-синие гардины пробивались едва заметные лучи полуденного солнца. И почему-то старая кровоточащая рана в сердце снова начинала болеть. Пелена слез мешала видеть нормально, мобильник разрывался от бесконечных сообщений и звонков, в дверь кто-то настойчиво стучал. Люси нехотя поднялась с кровати и, поправляя растрепанные после сна волосы, направилась к двери. Не в ее планах было появляться перед незнакомцами в белой мужской рубашке больше ее самой в разы, но ее снимать совершенно не хотелось. Щелкнул замок и, распахнув дверь, стало тяжелее дышать. На пороге стоял парень с розовыми волосами и по неизвестной причине обеспокоенно осматривал девушку. Его взгляд зацепился за белую рубашку: не полный похоти и дикого желания, а скорее виноватый и удивленный. — Я просто… увидел Эльзу около подъезда. Она была обеспокоенной, и поэтому, — он запнулся, неловко улыбаясь, и продолжил, — ты в порядке, Люси? — Почему тебя это так волнует? — ее глаза были припухшими от выплаканных и невыплаканных слез, кожа была болезненного светлого оттенка — в любом случае так не должен был выглядеть только что проснувшийся человек. — Ты не выглядишь, как человек, у которого все в порядке. — Даже если я умру, тебе какое дело? Послушай, Нацу, — она замолчала, сжимая в руках края белой рубашки, — все уже дело решенное. Когда ты уходил, то должен был выкинуть меня из головы, забыть все, что нас связывало и какие эмоции ты испытывал: радость, переживание, грусть, гнев или всепоглощающую ненависть. Я… я давным-давно все это отпустила, так почему же ты не можешь это сделать? — Мы разошлись по моей ошибке, из-за которой я действительно виню себя. Мне так жаль, что тебе пришлось пережить это все. Действительно жаль. И если бы все можно было вернуть назад, я вернул бы все, что натворил. Девушка тяжело вздохнула и отошла в сторону, приглашая незваного гостя внутрь. Подобного рода разговоры не должны были проходить через глупый порог, разделяющий подъезд и небольшую квартирку. Нацу зашел внутрь, оглядываясь на хозяйку квартиры, которая шла, вероятно в сторону кухни. Он последовал следом и слабо улыбнулся. Здесь было все, о чем она мечтала: светлые молочные, почти белые стены, барная стойка с одиноким высоким стулом, недалеко стоял небольшой обеденный стол со всякими сладостями и небольшой пачкой шоколадного печенья, картина в стиле минимализма, выполненная в темных тонах, с изображением какого-то мертвого леса. Люси достала 2 кружки, насыпая в каждую гранулы отвратительного на вкус растворимого кофе. — Все еще ложка сахара? — она спросила это так просто из разряда глупых банальностей, словно случайный прохожий мог сказать то же самое и не ошибиться. — Да, все еще ложка сахара, — Нацу сел за обеденный стол, смотря на наливающую кипяток девушку. Было время, когда он мог подойти и крепко обнять ее просто так или, когда она готовила что-то на кухне. Это было из разряда бытовой обычной жизни, привычки по типу чистки зубов утром и вечером. На подоконнике он заметил лежащую пачку сигарет и одиноко лежащий окурок в пепельнице. Перед ним опустилась белая фарфоровая кружка с кофе, а напротив оказались шоколадные глаза полные печали, скрываемые за слабой улыбкой. Люси обманывала всех, что в порядке, и по неизвестной причине окружающие люди верили ей. Но Нацу знал, что все не так просто, что слабая улыбка — это всего лишь одна из многочисленных масок, которую носят люди, чтобы скрыть свое настоящее Я. — Знаешь, когда мы расстались, я думала, что теперь тебе станет легче: возможность вернуться к старой любви, нет обременения на вынужденную жизнь с человеком только из-за чувства вины. Неужели я ошиблась? — она сделала глоток отвратительного на вкус кофе, борясь с подступающей тошнотой. — Твоя проблема в том, что даже если бы ты вернулся в прошлое, все осталось бы точно также. Рано или поздно люди, которые не любят, уходят. Так происходит всегда. — А если я действительно любил? И люблю? — Если бы любил, то не предложил бы расстаться. Вот и вся глупая, горькая правда, — она слабо улыбнулась и продолжила, — но я правда рада видеть тебя сейчас, словно ничего не случилось, и мы общаемся, как старые знакомые после долгой разлуки. Разве это не плохо? — Мне правда жаль, что своими безрассудными поступками я принес тебе боль и сплошное разочарование. И знаю, что моя дальнейшая просьба покажется несусветной наглостью, и ты можешь подумать, что я издеваюсь над тобой снова, но… — он запнулся, собираясь с мыслями, вырисовывая своим воображением ответ на еще не озвученную просьбу на дне чашке с кофе, прежде чем снова поднять взгляд — решительный и виноватый, — и произнести, — дай мне второй шанс. Я знаю, что все испортил, и сейчас мы оба расплачиваемся за мои ошибки, но позволь все исправить. Позволь мне снова сделать тебя счастливой. Люси не успела ответить: кто-то настойчиво звонил в дверь. Она поспешила открыть, потому что это было чревато выломанной дверью и разъяренным не на шутку человеком. Эльза ворвалась в квартиру подобно урагану, а следом показался тот, кого Люси не видела годами. Стинг взволнованно оглядывался, и, увидев ее, раскинул руки в ожидании крепких объятий. — А ты что тут забыл? — блондинка слегка усмехнулась и только сейчас заметила, как стало легче дышать. Она крепко обняла стоящего напротив парня и вдохнула отвратительно приятный запах парфюма; он напоминал дом: что-то было уютное и спокойное, то место, куда хотелось возвращаться и быть собой, не надевая бесконечных масок. — Я по тебе тоже скучал, сестренка, — его хрипловатый голос раздался по квартире, заставляя вздрогнуть. — Опять куришь в квартире? Нацу выглянул с кухни совершенно неожиданно, заставляя напрячься всех присутствующих, словно он был отвратительным человеком, с которым было невозможно общаться. Эльза застыла, не в силах вымолвить слово, Стинг прижал Люси к себе еще крепче и нахмурился. — Давно не виделись, — парень попытался улыбнуться и абстрагироваться от исходящей ауры враждебности новоприбывших гостей, тем не менее начал суетливо собираться. — Ты забыл наш разговор, Нацу? — голос Стинга был злобный, и Люси была уверена: ему стоит колоссальных усилий не задушить ее бывшего парня, человека, которого она до сих пор любила. — Я прекрасно его помню, Стинг. Но не смей разбивать сердце своей сестре еще больше. — А разве этого не сделал ты? — Эльза подала голос после долгого молчания. Было в ней что-то зловещее и устрашающее, совсем не напоминающее Эльзу в те времена: жизнерадостную и гордую, умеющую сопереживать и громко смеяться. Сейчас она — в рваных джинсах и белом пиджаке, — скорее напоминала грозную бизнес-леди, бесчувственную и безжалостную. — Разве не ты разбил ей сердце? И у тебя хватает наглости заявляться к ней домой после всего, что ты сделал? Ты хоть представляешь, что натворил своими глупыми детскими поступками несозревшего мальчишки, который не может понять, где левая рука, а где правая? Да я собственноручно готова закопать тебя, причинить такую же боль, которую именно ты причинил ей. — Я все прекрасно знаю и осознаю, но кто ты такая, чтобы осуждать меня за то, чего ты не знаешь? Не лезь не в свое дело, Эльза. — Заткнитесь. Оба, — Люси неловко выпуталась из объятий и закрыла глаза не несколько бесконечных мгновений, чтобы продолжить. — Нацу, тебе лучше сейчас уйти. И вы, оба, если пришли сюда ссориться и разбрасываться словами, то вам тоже лучше сейчас уйти. Я хочу спокойствия, а не глупых разборок. И, конечно, бокал вина вечером под любимый сериал, но все мы довольствуемся тем, что имеем. Они все знали, что последняя фраза была наигранной и не такой уж и жизнерадостной. Все это было отговорками; на деле же предстоял вечер невыплаканных слез под сопливую мелодраму, кофейные сигареты и одиноко стоящий, почти не тронутый бокал красного сухого: полусладкое оставляло неприятный осадок на языке, и терялась должная терпкость. — Ладно, — Нацу вздохнул и открыл дверь. — Увидимся, Люси. Дверь закрылась с тихим щелчком, погружая квартиру в тишину. На кухне все еще стояли две кружки недопитого кофе, словно все так и должно было быть. Люси нервно взяла с тумбочки пачку сигарет с зажигалкой и помчалась на балкон, чтобы унять быстро стучащее сердце то ли от нахлынувших чувств, то ли от нервозности и безысходности происходящего. Стинг мог лишь осуждающее вздохнуть, потому что он знал: курить она научилась из-за него.