Сэм в Стране Сердец

Чаепитие у Королевы Сердец — это всегда испытание на прочность, где вместо правил этикета правит бал чужое настроение. Однако в этот раз мне удалось вытащить из Башни Алистера, и, к моему лёгкому удивлению, Вивальди это ничуть не расстроило. Напротив, мой лондонский друг ей очень даже приглянулся. Королева благосклонно рассматривала его поверх своей изящной фарфоровой чашки, периодически отпуская комментарии о его манерах и стати. Алистер, как истинный джентльмен, совершенно не был против такого внимания. Он вежливо кивал, вовремя подливал ей чай, но его взгляд был куда содержательнее любых речей. Острый, цепкий и проницательный, он сканировал лабиринт Замка и саму правительницу с таким видом, словно изучал сложную, потенциально опасную головоломку. Разговор, как это часто бывало у Вивальди, плавно перетёк на обсуждение мужских недостатков, а затем закономерно свернул к её любимой мишени — родному брату. Королева картинно вздохнула, жалуясь на несносный характер Шляпника и его вечную тягу к бессмысленному хаосу. Я поняла, что это мой шанс. — Вивальди, — я осторожно поставила чашку на блюдце, стараясь, чтобы мой голос звучал максимально непринуждëнно. — Раз уж мы заговорили о Бладе… Скажи, откуда у него в крови такое явное, просто бьющее через край французское наследие? В памяти всё ещё свежи были воспоминания о нашем недавнем визите в Поместье, когда из уст Дюпре вырвалось то самое «C'est la vie», произнесённое с идеальным, мягким грассирующим прононсом. Воздух в беседке мгновенно потяжелел. Вивальди замерла. Её алые губы сжались в тонкую линию, а расслабленная поза исчезла, уступив место поистине королевскому, ледяному величию. Она медленно перевела на меня свой тяжёлый, немигающий взгляд. — Что именно ты имеешь в виду под своим вопросом, дитя? — её голос прозвучал обманчиво мягко, но в нём явственно зазвенела сталь. Я не отвела глаз, хотя внутри всё сжалось. По её реакции, по этой мгновенно возведённой стене глухого отчуждения я окончательно поняла одну простую вещь: я никогда не добьюсь от них хоть сколько-нибудь внятного ответа. Блад отшучивался и называл меня выдумщицей, Вивальди включала режим ледяного отрицания. Либо я окончательно поехала крышей, либо все они дружно, по какому-то негласному сговору, держат меня за беспросветную дуру. Но короткий взгляд в сторону Алистера быстро расставил всё по своим местам. Мой друг даже не притронулся к своему чаю. Он сидел безупречно прямо и очень пристально смотрел в лицо замолчавшей Королеве, его брови были едва заметно сведены к переносице. Алистер изучал её мимику, микровыражения лица, малейшие изменения в интонации, словно пытался найти в этой идеальной правительнице хотя бы кроху явной лжи. И его напряжённая реакция лишний раз подтверждала: я не сошла с ума. Аномалия была реальной, и они все отчаянно пытались её скрыть. Вивальди тяжело выдохнула, и её ледяная броня на мгновение дала трещину. Плечи Королевы едва заметно опустились, лишая её привычной надменной стати. — Раньше мы понимали своего младшего брата, — тихо произнесла она, глядя куда-то сквозь меня, вглубь цветущих розовых кустов. — Он был таким милым и обходительным ребёнком. Вечно таскался за нами хвостом, ловил каждое слово и очень нас любил. И мы… мы совершенно не знаем, в какой именно момент всё переменилось. Она изящным жестом прикоснулась к вискам, словно пытаясь унять внезапно накатившую головную боль. — Мы даже не помним этого. Воспоминания о том, как мы выросли, как стали теми, кем являемся сейчас, будто напрочь выветрились из нашей головы, оставив лишь смутные образы. Блад просто стал другим человеком. И мы понятия не имеем, что повлияло на его характер так кардинально. Может, горькое осознание того, что наша мать не смогла дать нам должной любви? Или смерть отца так сильно ударила по нему, но отразилась лишь спустя время? Он никогда нам об этом не рассказывал. Её слова заставили меня замереть и глубоко задуматься. Я никогда не смотрела на Блада Дюпре в таком ключе. Я ни разу не пыталась его понять, и мне даже мысль в голову не приходила, что этот пугающий, расчëтливый босс мафии с вечной порочной ухмылкой тоже когда-то был обычным ребёнком, нуждающимся в семье. И тем не менее, при всей своей трагичности, это откровение совершенно не отвечало на мои вопросы об их происхождении. Алистер, казалось, был абсолютно не впечатлён ностальгическими и меланхоличными рассказами Королевы. Его рациональный ум искал факты, а не эмоции. Оставив без внимания её уязвимость, «лондонский джентльмен» чуть подался вперёд и, глядя Вивальди прямо в глаза, спросил в лоб: — Всегда ли вы были здесь, Ваше Величество? В Стране Чудес? Повисла удушающая и невероятно давящая тишина. Изменившись в лице, Вивальди вперила в Алистера пронзительный и уязвлëнный взгляд. И сейчас она напоминала простую женщину, а не властную правительницу. Видимо, вопросы, связанные с прошлым и братом, были для неë самыми болезненными. И Алистер ударил наотмашь своим уточняющим вопросом. Я вся подобралась и затаила дыхание, следя за каждым вдохом и выдохом Королевы Сердец. Тишина, повисшая в беседке, казалась густой и осязаемой, словно патока. Вивальди смотрела на Алистера долгим, нечитаемым взглядом. В её аметистовых глазах мелькали тени прошлого, к которым она сама, казалось, боялась прикоснуться. Наконец, Королева Сердец медленно моргнула и нарушила молчание. — Мы с братом родились здесь, — произнесла она. Голос её был тихим и странно лишённым привычных властных интонаций. — Мы были безликими. Такими же, как и все остальные жители этой Страны. Она произнесла эти слова так, словно читала заученный текст по бумажке. Её ответ прозвучал настолько неуверенно, шатко и фальшиво, что мы с Алистером почти синхронно напряглись. В её тоне не было ни капли той непоколебимой убеждённости, с которой она обычно отдавала приказы отрубить кому-нибудь голову. Мы обменялись с Алистером короткими, понимающими взглядами. Мы ей не поверили. Ни единому слову. Эта история о «безликом» происхождении трещала по швам, особенно на фоне французских словечек и провалов в её собственной памяти. Но развивать эту тему и дальше бередить её явно кровоточащие раны мы не стали. Алистер, обладая тактом, свойственным его воспитанию, плавно откинулся на спинку стула, а я сделала вид, что внезапно заинтересовалась цветочным узором на своей чайной чашке. Атмосфера угрожала стать окончательно невыносимой, но Страна Чудес тем и отличалась, что настроение здесь могло измениться по щелчку пальцев. Напряжение лопнуло так же внезапно, как и появилось. Вивальди резко выпрямилась, её лицо мгновенно преобразилось, возвращая привычную царственную, слегка капризную маску. Она звонко хлопнула в ладоши, отчего несколько безликих служанок в отдалении испуганно вздрогнули. — Решено! — безапелляционно заявила она. — Эти разговоры о прошлом навевают невыносимую тоску. У нас от них начинает болеть голова, а это совершенно недопустимо! Нам срочно нужно сменить обстановку. Мы пригласим Блада и отправимся куда-нибудь все вместе! Проведём общий досуг, развеемся. Алистер, чья зона комфорта явно заканчивалась там, где начинались непредсказуемые мафиози и венценосные особы со склонностью к внезапным казням, тут же поперхнулся воздухом. — Ваше Величество, при всём моём глубочайшем уважении, — он предпринял отчаянную попытку тактично «слететь» с этого сомнительного мероприятия, вежливо приподнимаясь со стула. — Боюсь, мои скромные познания в светских развлечениях будут вам лишь в тягость. К тому же, у меня остались весьма срочные, незаконченные дела в архивах Часовой Башни… — Вздор! — Вивальди величественно взмахнула рукой, одним этим жестом пригвождая его обратно к сиденью. Её глаза опасно блеснули. — Вы наш гость, Алистер. А отказывать Королеве — это, знаете ли, дурной тон. И очень, очень опасное решение. Мы настаиваем. Вы идёте с нами, и это не обсуждается!

***

И буквально через час мы оказались в густом, прохладном лесу, который служил личными охотничьими угодьями Шляпника. Блад, успевший сменить свой привычный камзол на щегольской, но более практичный охотничий костюм, держал в руках изящное, украшенное гравировкой ружьё. Он выглядел крайне озадаченным и то и дело бросал на нас с Алистером недоумённые взгляды. Было очевидно, что босс мафии слабо понимал, с чего вдруг его венценосной сестрице приспичило устроить внезапную стрельбу по мишеням, да ещё и притащить с собой двоих чужестранцев, которые к оружию имели весьма опосредованное отношение. — Дорогая сестра, — протянул Блад, лениво проверяя затвор ружья. — Не просветишь ли меня, к чему такая внезапная тяга к пороху и шуму? И, что более интригующе, зачем было обременять этой пыльной забавой наших гостей? Вивальди, облачённая в не менее роскошный, но строгий наряд, лишь величественно вздёрнула подбородок. — Нам просто захотелось провести больше времени в компании вменяемой девушки, Блад, — парировала она тоном, не терпящим возражений. — В этом сумасшедшем мире, переполненном идиотами, это огромная редкость. Сегодня мы будем учить Сэм стрелять. А ты… — Королева небрежно махнула рукой в сторону моего друга, — займись Алистером. Покажи ему, как держать оружие, чтобы он случайно не отстрелил себе ногу. Блад тяжело вздохнул, всем своим видом демонстрируя смирение перед женскими капризами, и повернулся к Алистеру. Мой друг стоял с абсолютно невозмутимым лицом, но я-то знала, что внутри него сейчас паникует маленький британский учёный. Шляпник с лёгкой, хищной полуулыбкой протянул ему запасное ружьё. Пока мужчины отошли к дальним мишеням, Вивальди отвела меня в сторону и вложила мне в руки тяжёлое, гладкоствольное оружие, начав деловито объяснять, как правильно упирать приклад в плечо. Я послушно выполняла её указания, но мои мысли были совершенно не о мишенях. Я то и дело косилась в сторону Алистера и Блада. Шляпник что-то негромко говорил, наклонившись к Алистеру непозволительно близко, поправляя его хватку на ружье, а мой друг слушал его с таким напряжённым вниманием, что у меня внутри всё скрутилось от нехорошего предчувствия. — Вивальди, — тихо позвала я, опуская дуло ружья вниз. — Я должна тебе кое-что честно сказать. Королева вопросительно изогнула бровь, отвлекаясь от процесса обучения. — Я очень беспокоюсь за него, — я кивнула в сторону Алистера. — Понимаешь, он… он невероятно умный, но в некоторых вещах — абсолютный, непроходимый, влюбчивый дурак. И у него есть одна ужасная, просто катастрофическая привычка. Он постоянно влюбляется в мужчин, которые гораздо старше него. В мужчин, которые опасны, умны и, вероятно, вообще имеют привычку не разбирать половых партнёров, беря от жизни всё, что им приглянëтся. Вивальди замерла, её аметистовые глаза слегка расширились от моей прямолинейности, но она не стала меня перебивать. — И смотря на то, как быстро он адаптируется здесь и как смотрит на твоего брата… — я тяжело сглотнула, озвучивая свой главный страх. — Я до одури боюсь, что Алистер вляпается в Блада по самые уши. А Блад… Блад просто использует это. Воспользуется им как забавной игрушкой, сломает и даже не заметит. Повисла короткая пауза. Я ожидала, что Королева начнёт защищать брата или, наоборот, высмеет мои страхи, назвав их нелепыми. Но Вивальди лишь перевела задумчивый взгляд на Шляпника, который как раз в этот момент тихо рассмеялся чему-то, что сказал Алистер. — Твои страхи не беспочвенны, дитя, — наконец произнесла Вивальди, и в её голосе скользнула неожиданная мягкость. — Мы понимаем твои опасения. Наш брат действительно может быть… очаровательно жестоким, когда ему скучно. И он редко задумывается о том, что оставляет после себя разбитые сердца. — Во-во, именно это я и имею в виду, — проворчала я, не сводя глаз с «парочки» у мишеней. — Посмотри на них. Это же просто пособие по тому, как не надо обучать стрельбе, если ты не планируешь после этого свидание. Картина и впрямь была вызывающей: Блад стоял вплотную за спиной Алистера, практически прижимаясь к нему всем телом. Его руки уверенно лежали поверх ладоней моего друга, направляя тяжёлое дуло ружья. Шляпник что-то вкрадчиво шептал ему прямо в ухо, и кончики волос Алистера едва заметно подрагивали от его дыхания. Внешне Алистер оставался воплощением британской невозмутимости: спина прямая, лицо как застывшая маска. Но я знала его слишком хорошо. По тому, как лихорадочно блестели его глаза и как он едва заметно закусил губу, я понимала: он сейчас был на седьмом небе от восторга. Ещё немного, и он просто обкончается от счастья прямо там, на стрельбище, совершенно забыв про здравый смысл. Внутри меня вскипела глухая ярость. Блад играл с ним, как кот с полуживой мышкой, и это было невыносимо. — Знаешь, — процедила я сквозь зубы, — кажется, у твоего братца слишком много лишних запчастей, которые мешают ему адекватно соображать. Недолго думая, я резко вскинула своё ружьё. Приклад привычно толкнул в плечо, и я поймала в прицел фигуру Дюпре. Я целилась не в голову и даже не в сердце. Мой палец замер на спусковом крючке, пока мушка застыла ровно в районе того самого места, которое, по моему глубокому убеждению, явно пережимало Бладу кровоток и мешало думать о чём-то, кроме соблазнения наивных лондонцев. Вивальди, даже не вздрогнув, лениво протянула руку. Её тонкие пальцы в кружевной перчатке мягко, но непреклонно легли на ствол моего оружия, уводя его в сторону. — Оставь это, дитя, — спокойно проговорила Королева, даже не глядя на меня. — Мы понимаем твой порыв, но давай всё же оставим нашему братцу хотя бы кроху его мужского достоинства. Если ты его сейчас подстрелишь, кто будет оплачивать счета этого Поместья? К тому же, смотреть на его попытки быть наставником — это своего рода комедия. Я шумно выдохнула, опуская ружьё. — Комедия может закончиться трагедией для Алистера. Он же потом из этой петли не выберется. — О, не недооценивай своего друга, — Вивальди снова повернулась к мишеням, на её губах играла странная, почти печальная улыбка. — В этой стране каждый получает то, чего хочет. Даже если это желание в итоге его и погубит. В этот момент раздался оглушительный выстрел. Алистер, ведомый рукой Блада, всё-таки попал в цель, и Шляпник, не выпуская его из объятий, торжествующе рассмеялся, обернувшись к нам с таким видом, будто он только что завоевал мир, а не просто помог новичку попасть в кусок картона. Мы продолжили упражняться в стрельбе, хотя в воздухе, помимо запаха пороха, явно висело нечто более плотное и искрящееся. Вивальди оказалась на удивление терпеливым наставником: она методично правила мою позу, сухим тоном указывая на ошибки, и в её движениях чувствовалась многовековая, отточенная до автоматизма привычка повелевать вещами и людьми. Во время небольшого перерыва, когда слуги начали менять изрешечённые мишени, я улучила момент. Оставив ружьё на стойке, я подошла к Алистеру, который как раз промокал лоб платком, выглядя при этом возмутительно довольным жизнью. — Подойди-ка сюда, — я схватила его за локоть и оттащила чуть в сторону, подальше от ушей Дюпре, который о чём-то лениво переговаривался с сестрой. Алистер послушно последовал за мной, вскинув бровь. — Ты вообще соображаешь, что творишь? — прошептала я, стараясь, чтобы мой голос не сорвался на возмущённый писк. — Я видела, как ты на него смотришь. И как он… к тебе… прижимается. Скажи мне честно, насколько далеко ты готов зайти? Это план «до первого секса и в дамки» или ты решил поиграть в «возбудим и не дадим»? Потому что, предупреждаю сразу, со Шляпником второй вариант может закончиться тем, что тебя найдут в канаве с пулей во лбу. Или в другом месте. Алистер посмотрел на меня с той самой своей невинной, почти ангельской улыбкой, которая обычно не предвещала ничего хорошего. — Милая Сэм, — мягко произнёс он, аккуратно высвобождая свой локоть. — Кажется, в этом безумном месте ты начала забывать одну маленькую деталь. Из нас двоих старше всё же я. И, при всём моём уважении к твоим приключениям в Башне, мой опыт отношений — как бы это помягче выразиться — несколько богаче и разнообразнее твоего. Я открыла рот, чтобы возразить, но он лишь вежливо приподнял ладонь, призывая к тишине. — Я прекрасно осознаю все риски, — его глаза на секунду блеснули чем-то очень похожим на азарт. — Но этот экземпляр… он слишком интересен, чтобы просто стоять в стороне. Так что будь добра, не мешай мне изучать местную фауну. Я справлюсь. Мы оба синхронно повернулись к Бладу. Он как раз решил «пристреляться» сам, без лишних зрителей. Шляпник стоял вполоборота к нам, небрежно вскинув ружьё. Его шляпа была слегка сдвинута на затылок, открывая вид на сосредоточенное лицо. — Ты только посмотри на это, Сэм, — вкрадчиво начал Алистер, и в его голосе появилось то самое «научное» восхищение, от которого мне стало не по себе. — Какая потрясающая линия плеч. Заметила, как идеально подогнан его жилет? Ткань натягивается на спине при каждом вдохе, подчёркивая работу мышц. А его руки? Длинные, изящные пальцы, которые с такой уверенностью и даже нежностью ласкают спусковой крючок… — Алистер, прекрати, — выдавила я, чувствуя, как щёки начинают гореть. — А этот его профиль? — не унимался мой друг, словно описывая редкое произведение искусства в музее. — В нём есть эта хищная, порочная грация. Кажется, если он сейчас обернётся и улыбнётся, у любого нормального мужчины пульс зашкалит за сто двадцать. Даже сквозь его напускную лень проглядывает такая… первобытная мощь. Знаешь, мне крайне любопытно, насколько он горяч вне этого охотничьего антуража. — Боже, Алистер! — я закрыла лицо руками, чувствуя, что краснею уже до самых кончиков ушей. — Хватит! Я не хочу этого знать. Я вообще не хочу представлять Блада Дюпре в… в таких подробностях! Блад выстрелил. Пуля ушла точно в центр, разнесся «яблочко» в щепки. Он медленно опустил ружьё и, словно почувствовав наши взгляды, обернулся. Его губы растянулись в той самой хищной, предвкушающей ухмылке, о которой только что говорил Алистер. — Обсуждаете мои таланты? — лениво поинтересовался он, приподнимая бровь. — Исключительно вашу технику владения… инструментом, мистер Дюпре, — не моргнув глазом, отозвался Алистер, посылая ему взгляд, от которого даже у меня подкосились ноги. — Весьма впечатляет. Я только и смогла, что издать невнятный стон, мечтая, чтобы земля под моими ногами разверзлась и поглотила меня вместе с этим «опытным лондонским джентльменом». Я поймала на себе взгляд Блада и, дождавшись, пока Алистер отвлечëтся на своё ружьё, выразительно провела большим пальцем по горлу. Мой посыл был предельно ясен: «Тронешь его — и я тебя закопаю». В голове промелькнула мстительная мысль, что если Блад посмеет превратить Алистера в свою очередную интрижку на одну ночь, я лично попрошу Эйса устроить Шляпнику внеплановую «тренировку» с летальным исходом. Рыцарь Сердец с его маниакальным энтузиазмом точно не откажет в такой услуге. Дюпре лишь картинно приподнял брови и приложил ладонь к груди, изображая полнейшее недоумение. Его глаза при этом смеялись. Он явно забавлялся, видя моё бешенство, и это злило ещё сильнее. Внезапно лес, до этого наполненный лишь нашими голосами и редкими выстрелами, прорезал истошный крик безликих слуг. Звук был таким резким, что я непроизвольно вздрогнула, крепче сжимая приклад ружья. Мы все четверо синхронно повернули головы в сторону лесной чащи. Там, на толстой ветке старого дуба, вальяжно расположился Серый Джокер. Он сидел, обхватив колено руками и мерно болтая одной ногой в воздухе. В его позе не было ни капли того безумия, которое обычно он источал раньше. Только ледяное, пронзительное до костей равнодушие. Он смотрел на нас так, словно мы были скучными насекомыми, застрявшими в капле смолы. — Как же утомительно, — начал он, и его голос, лишённый всяких эмоций, прозвучал неестественно громко в наступившей тишине. — Охота, свинец, пустые слова… Вы тратите время так, будто оно у вас бесконечное. Хотя, в этой Стране… Вивальди не дала ему закончить. Её лицо, ещё мгновение назад хранившее печать ностальгической грусти, исказилось от ярости. Она вскинула своё изящное ружьё и навела его прямо в переносицу Джокеру. Руки Королевы не дрожали. — Убирайся, — прошипела она, и в её голосе было столько ненависти, что мне стало не по себе. — Тебя сюда не звали. И твои загадки нам не интересны. Джокер медленно склонил голову набок, ни на миллиметр не сдвинувшись с места. Его пустой взгляд замер на Вивальди. — Фальшивка смеет наставлять на меня оружие? — произнёс он с лёгким оттенком пренебрежения. — Ты, чьи воспоминания сшиты из обрывков чужих снов, чья корона держится лишь на коллективном нежелании замечать очевидное… Ты угрожаешь мне? Я почувствовала, как по спине пробежал холодок. Слово «Фальшивка» ударило по нервам не хуже выстрела. Я вспомнила, как неуверенно Вивальди говорила о своём детстве и «безликом» прошлом. Алистер рядом со мной замер, его взгляд стал ещё острее — он явно впитывал каждое слово Джокера, как ценнейшую улику. Блад, вопреки обыкновению, не улыбался. Он стоял чуть впереди, закрывая собой Алистера, и в его позе больше не было лени. Только напряжённая готовность к бою. — Исчезни, Джокер, — глухо произнёс Шляпник. — Мы уже знаем, что твой хозяин Имитатор. — Вау, — без интереса и бездушно бросил Джокер. — Оставь нас в покое! — голос Вивальди дрогнул, но дуло ружья всё так же смотрело в цель. — И не смей приближаться к Сэм. Твоё присутствие здесь нежелательно, а твои речи — лишь яд! Серый Джокер медленно перевёл взгляд на Королеву, а затем на меня. На его лице не отразилось ни тени раздражения, только пугающая, мертвенная пустота. — Яд? — бесстрастно повторил он. — Разве истина может быть ядом? Скорее, это лекарство, которое вы все боитесь принимать. Ты защищаешь её, Фальшивка, но кто защитит её от вас самих? Все в этой Стране лгут ей. Каждый из вас — искусная декорация в театре теней. Он плавно перевёл взгляд на Блада. Тот стоял неподвижно, но я видела, как побелели костяшки его пальцев, сжимавших ружьё. — А ты, Шляпник… — Джокер издал звук, отдалённо напоминающий смешок, но без капли веселья. — Ты ведь заврался настолько, что сам начал принимать собственные фантазии за реальность. Ты создал этот уютный мирок, окружил себя призраками и заставил всех играть по своим правилам. Но сколько бы ты ни поливал этот сад, мёртвое не оживёт. — Замолчи, — тихо и угрожающе произнёс Блад. — Почему бы тебе наконец не признаться? — продолжал Джокер, игнорируя угрозу. — Расскажи Сэм правду. Расскажи ей, что твоя настоящая сестра умерла ещё до того, как ты переступил порог Страны Чудес. Что та, кого ты называешь сестрой сейчас, — лишь отголосок, созданный твоим воображением, твоими воспоминаниями, чтобы заполнить дыру в твоём пустом сердце. Воздух в лесу словно выкачали насосом. Стало нечем дышать. Я почувствовала, как пальцы онемели, и ружьё едва не выскользнуло из рук. Я в шоке обернулась к Бладу, ища в его лице опровержение, насмешку, привычный цинизм, хоть что-нибудь, что разнесло бы слова Джокера в пух и прах. Но Блад молчал. Он медленно, с каким-то надрывным достоинством вскинул голову. Его взгляд, обычно такой проницательный и насмешливый, сейчас казался бездонным колодцем, полным тьмы и застарелой, невыплаканной боли. В его глазах не было отрицания. В них была лишь тяжёлая, давящая мрачность человека, чей самый страшный секрет только что выставили на всеобщее обозрение. Рядом со мной Алистер застыл, словно изваяние. Я видела, как он переводит взгляд с Блада на побледневшую Вивальди, которая, казалось, вот-вот упадёт в обморок, несмотря на своё королевское величие. Мой друг не выглядел испуганным. Он выглядел так, будто только что нашёл недостающий фрагмент в головоломке, которая оказалась гораздо страшнее, чем он предполагал. — Блад? — мой голос прозвучал как надтреснутый шёпот. — Это… это ведь неправда? Скажи, что он врёт. Дюпре не посмотрел на меня. Он продолжал сверлить взглядом Серого Джокера, и в этом молчании я услышала ответ громче любого крика. Все кусочки пазла: провалы в памяти Вивальди, французский прононс, их странная, болезненная привязанность друг к другу — всё это вдруг сложилось в одну жуткую картину. — Какое трогательное молчание, — вкрадчиво продолжил Джокер, и его голос зазвучал прямо над ухом у Блада, хотя сам он всё так же неподвижно сидел на ветке. — Ты ведь даже имя ей оставил прежнее, верно? Чтобы каждый раз, когда ты зовёшь её «сестрой», твоя совесть затыкалась на мгновение. Но посмотри на неё. Она ведь даже не понимает, почему её сердце сделано из чужого горя, а не из плоти. — Замолчи… — прохрипел Блад. Его лицо исказилось в нечеловеческой гримасе боли и ярости. — Она — всего лишь эхо. Красивая кукла в алом платье, запертая в лабиринте, который ты построил вокруг собственной вины, — Джокер спрыгнул с ветки и приземлился совершенно бесшумно, медленно направляясь к застывшей Вивальди. — Ты так боялся остаться один, что обманул саму Смерть, подсунув ей фальшивку вместо… Грохот выстрела разорвал лесную тишину, заставив птиц с криком взметнуться в небо. Блад не целился. Он просто нажал на курок, выплëскивая всю ту невозможную, копившуюся годами тьму, которую Джокер только что вытащил на свет. Пуля вошла ему Джокеру точно в шею, отбрасывая его голову назад. Я вскрикнула, зажимая рот руками. На мгновение мне показалось, что всё кончено. Но Джокер даже не упал. Он замер, его тело слегка покачивалось, словно на ветру. Затем он медленно, с каким-то механическим хрустом выпрямил шею. На бледной коже багровело аккуратное отверстие, из которого не пролилось ни капли крови. Джокер поднял руку и, запустив длинные пальцы прямо в рану, с влажным чмокающим звуком вырвал из своей плоти расплющенную пулю. На наших глазах края раны стянулись, не оставив даже шрама. — Как грубо, — вздохнул он. В этом вздохе было столько чистейшего, беспросветного уныния, что у меня по коже побежали мурашки. — Вы все такие предсказуемые. Насилие — последний аргумент тех, кто не в силах вынести правду. Он посмотрел на зажатый между пальцами кусочек свинца, а затем перевёл пустой, мёртвый взгляд на Вивальди. Королева стояла неподвижно, её ружье давно опустилось, а в глазах застыл такой первобытный ужас, будто она только что увидела собственную могилу. — Если она — твоё сердце, Шляпник, — бесстрастно произнёс Джокер, — то пусть это сердце почувствует то, что чувствуешь ты. Одним коротким, почти ленивым щелчком он швырнул пулю обратно. Свинец прочертил в воздухе линию. Раздался глухой, тошнотворный звук удара — так нож входит в спелый плод. Пуля вошла точно в грудь Вивальди, в то самое место, где должно было тикать её сердце. Королева охнула, её глаза широко распахнулись. Она не закричала, лишь медленно прижала руку к груди, и между её пальцев начала расползаться густая, пугающе яркая кровь. — Вивальди! — я бросилась к ней, но Блад оказался быстрее. Он подхватил падающую сестру, его лицо в этот миг было белее, чем её воротник. Весь его цинизм, вся его власть — всё это рассыпалось в прах. Перед нами был не босс мафии, а человек, который во второй раз терял самое дорогое, что у него было. Алистер сделал шаг вперёд, его лицо было сосредоточенным и бледным. — Сэм, — коротко бросил он мне, — помоги мне. Нужно зажать рану. А Серый Джокер, больше не глядя в нашу сторону, просто развернулся и начал медленно уходить вглубь леса, тая в тенях деревьев, словно его здесь никогда и не было. Только его последние слова продолжали висеть в воздухе: — Фальшивое сердце ломается так же легко, как и настоящее. Помни об этом. Алистер прижал свой белоснежный платок к ране, но алая жидкость пропитывала ткань с пугающей скоростью. Его руки, обычно такие уверенные и спокойные, теперь слегка дрожали. Он не смотрел на Блада — всё его внимание было сосредоточено на угасающей жизни в его руках. Вивальди слабо пошевелила пальцами, касаясь моей руки. Её кожа на глазах становилась прозрачной, почти фарфоровой, теряя последние капли живого тепла. — Послушай меня, дитя… — её голос был едва слышным шелестом, лишённым прежней надменности. — Пусть я была лишь… эхом. Фальшивкой, собранной из чужой боли. Но в одном я никогда не лгала тебе. Моя симпатия к тебе… она была настоящей. Настолько настоящей, насколько это вообще возможно для того, кто соткан из теней. Она перевела затуманившийся взгляд на Блада. Тот сидел на коленях, сжимая её плечи так сильно, словно пытался физически удержать её дух в этом мире. Его лицо превратилось в неподвижную маску ужаса, а в глазах застыл немой крик. — Блад… мой бедный, потерянный брат… — Вивальди коснулась его щеки, оставляя на ней кровавый след. — Прости меня. Я так хотела… так искренне хотела быть для тебя той самой старшей сестрой, которую ты заслуживал. Но я не справилась. Я не смогла заменить тебе ту, что ушла навсегда. Её рука бессильно соскользнула с его лица. — Прости, что я… всего лишь… подделка… Последний выдох замер на её алых губах. Тишина, воцарившаяся в лесу, стала абсолютной. Даже птицы перестали кричать, а ветер запутался в кронах деревьев. В следующее мгновение реальность вокруг Королевы начала искажаться. Образ Вивальди таял, становясь прозрачным, пока окончательно не растворился в пространстве, оставив после себя лишь звенящую пустоту. И звук. Глухой, металлический стук о мягкую траву. Там, где только что лежала Королева Сердец, теперь лежали тяжёлые золотые часы-сердце. Блад медленно протянул руку и взял их. Он смотрел на них так, словно это был самый тяжёлый груз во всей Вселенной. Его плечи мелко дрожали, а из горла вырвался надрывный, придушенный звук — не то стон, не то смех человека, который окончательно потерял всё, ради чего воздвигал этот театр абсурда. Алистер медленно поднялся, вытирая окровавленные руки. Он посмотрел на меня, на сердце-часы, а затем на Блада. В его взгляде больше не было любопытства учёного. Осталась лишь тяжёлая, понимающая печаль человека, который только что увидел, как рушится целый мир, построенный на фундаменте вечного траура.

***

Мы вернулись в Поместье в гнетущем, могильном молчании. Никто из охраны или прислуги не посмел задать ни единого вопроса, когда Блад, сжимая в руке золотые часы, прошёл мимо них с лицом, на котором застыла сама смерть. Он не отпустил нас. Блад жестом приказал нам с Алистером следовать за ним, и вскоре мы оказались в его личных покоях: просторной комнате в тёмных тонах, пропитанной запахом дорогого табака, старой бумаги и, теперь, невыносимой горечи. Шляпник тяжело опустился в кресло, даже не сняв перепачканный кровью сестры охотничий сюртук. Он долго смотрел на часы в своей ладони, прежде чем наконец заговорил. Его голос был хриплым, надломленным, лишённым всякой театральности и насмешки. — Твоя догадка была верной, Сэм, — тихо произнёс он, не поднимая глаз. — Я действительно чужестранец. Он сделал судорожный вдох, словно слова царапали ему горло. — Мы с сестрой родом из французской провинции. Наша семья принадлежала к высшему сословию. У нас было всё: статус, деньги, уважение. Но этот карточный домик рухнул слишком быстро. Отец скоропостижно скончался, а мать… мать не желала отказываться от роскоши. Она скупала дорогие ткани, украшения, закатывала приёмы, пока долги не начали душить нас. А когда кредиторы приставили нож к её горлу, она нашла выход. Блад поднял на нас совершенно пустой, мёртвый взгляд. — Она продала Вивальди. Отдала её богатому аристократу, о котором ходили самые грязные слухи. Говорили, что он покупает себе молоденьких «дочерей», которые потом таинственным образом исчезают или умирают от «внезапных недугов». Мне было всего двенадцать. Я кричал, я пытался вцепиться в колёса его кареты, когда её увозили. Меня просто избили плетьми и бросили в грязь. Алистер, сидевший на краю дивана, напряжённо сцепил пальцы в замок. Я физически чувствовала, как ему хочется что-то сказать, как-то прервать эту исповедь, но мы оба понимали, что Бладу нужно выговориться. — После этого я оказался на улице, — продолжил Дюпре. — Мне пришлось рано повзрослеть. Я чистил чужую обувь за гроши, продавал газеты, брался за самую грязную и унизительную работу. Об меня вытирали ноги. Меня избивали в подворотнях просто ради забавы. Но я не сопротивлялся. Я быстро усвоил урок: сопротивление без силы делает только хуже. Поэтому я терпел. Наблюдал. Изучал их слабости. На мгновение в его глазах блеснула былая, хищная сталь. — Моя покорность и острый ум принесли плоды. Меня заметили люди из местного преступного синдиката. Сначала я был просто шестёркой, мальчиком на побегушках. Но я умел слушать и никогда не задавал лишних вопросов. Глава семьи приблизил меня к себе. Я рос, становился полноценным членом клана, а затем и его правой рукой. Когда старик скончался… я занял его место. Мать к тому времени уже умерла от какой-то болезни в нищете. Я даже не пошёл на её похороны. Блад снова посмотрел на золотые часы-сердце, бережно поглаживая их большим пальцем. — А потом я попал сюда. В Страну Чудес. Этот мир хаоса и жестокости оказался мне по размеру. Я слишком быстро адаптировался. Но мои воспоминания, моя вина перед сестрой… они были настолько сильны, что местная магия откликнулась на них. Он горько, надрывно усмехнулся. — Одна из безликих начала меняться. Мои эмоции буквально вылепили из неё Вивальди. Я смотрел на неё и видел свою сестру. Я использовал всё своё влияние, всю свою безжалостность, чтобы посадить её на трон. Я сделал её Королевой Сердец. Я думал… Боже, я думал, что даю ей ту власть и безопасность, которых не смог дать в Реальном мире! Блад закрыл лицо свободной рукой, его плечи затряслись в беззвучных рыданиях. — Но она не хотела быть Королевой. Эта безликая… она переняла лишь образ. Она помнила меня тем самым любящим мальчиком. И она совершенно не понимала, почему я стал таким. Почему её милый младший брат превратился в жестокого, расчётливого убийцу, главу мафии. Она боялась меня. А я… Он убрал руку от лица. На его щеках не было слёз, только абсолютное, выжигающее изнутри отчаяние. — Я каждую секунду своей жизни здесь знал, что она — фальшивка. Я знал, что моя настоящая сестра давно мертва, убита тем выродком, а я ничем не смог ей помочь. И вместо того, чтобы смириться, я взял невинную безликую, навязал ей чужое лицо, чужую боль и запер в золотой клетке замка. Джокер был прав во всём. Я — чудовище. И сегодня я позволил ей умереть во второй раз. Я тяжело сглотнула, глядя на золотой механизм, зажатый в его дрожащих руках. Откровение Шляпника камнем легло мне на грудь, но сейчас нужно было думать о последствиях. — Что ты собираешься делать с её часами, Блад? — осторожно спросила я, стараясь не делать резких движений. Он опустил взгляд на золотое сердце. На секунду в комнате повисла мёртвая тишина, а затем его лицо, только что искажённое отчаянием, стремительно потемнело. Боль сменилась слепой, разрушительной злобой: на себя, на Страну Чудес, на этот лживый кусок металла. Его пальцы сжались на корпусе так, что побелели костяшки. Блад резко замахнулся, намереваясь со всей силы вдребезги разбить застывший механизм. Но он не успел. Алистер оказался рядом с пугающей скоростью. Он мягко, но непреклонно перехватил запястье Шляпника в самом начале замаха, останавливая его руку. Его вторая ладонь успокаивающе, почти ласково легла на напряжённое плечо Блада, медленно поглаживая плотную ткань перепачканного кровью сюртука. — Не смей! — выкрикнула я, делая шаг вперёд. — Ты же знаешь законы этого мира. Разбивать часы нельзя, это только всё усложнит! Лучше… лучше отдай их мне. Я отнесу их Джулиусу в Башню. Он Часовщик… — Это не часы! — глухо прорычал Блад, пытаясь вырвать руку из захвата. Его глаза безумно блестели. — Я не позволю этому гробовщику воскресить еë! Алистер не отстранился. Напротив, он подался ещё ближе, склонившись к самому уху Дюпре, и заговорил. Он говорил очень тихо, вкрадчиво, тем самым бархатным, гипнотическим тоном, которым обычно успокаивал самых упрямых собеседников или загнанных в угол людей. Я не могла разобрать слов, но видела результат: под этим мягким, но настойчивым давлением сопротивление Шляпника начало таять. Его судорожное дыхание постепенно выровнялось, плечи бессильно опустились, а мёртвая хватка на золотом корпусе ослабла. Алистер осторожно, словно забирал опасную бритву у ребёнка, вынул часы из пальцев мафиози. Выпрямившись, парень подошёл ко мне. Его лицо было серьёзным и сосредоточенным. Он вложил тяжёлый, холодный металл в мои ладони и накрыл их своими руками. — Иди, Сэм, — тихо, но твёрдо сказал Алистер, заглянув мне прямо в глаза. — Отправляйся в Часовую Башню без меня. Отнеси это Монрею. Я бросила тревожный взгляд на Блада, который теперь сидел, безвольно откинувшись в кресле и закрыв глаза рукой. Оставлять Алистера наедине с нестабильным, раздавленным горем и чувством вины боссом мафии казалось безумием. Тем более после моих недавних предупреждений на стрельбище. — А как же ты? — прошептала я. — А я останусь здесь, — Алистер бросил короткий взгляд через плечо на Блада, и в его глазах промелькнула странная, пугающая нежность. — Я присмотрю за ним. Иди. Вздохнув, я не стала сопротивляться и просто ушла, оставив их одних.

***

Когда за Сэм закрылась дверь, в комнате воцарилась тяжёлая, давящая тишина, нарушаемая лишь прерывистым дыханием Блада. Он так и сидел в кресле, глядя в пустоту перед собой, словно его сознание всё ещё блуждало в том проклятом лесу, где только что рассыпалась прахом иллюзия его жизни. Алистер не стал медлить. Он действовал уверенно и тихо, с той самой методичностью, которая была присуща его воспитанию. Подойдя к Бладу, он начал расстёгивать пуговицы его испачканного кровью и порохом охотничьего сюртука. Шляпник не сопротивлялся; он был похож на сломанную куклу, чьи ниточки наконец обрезали. — Вам нужно смыть это с себя, — негромко произнёс Алистер, стягивая тяжёлую ткань с плеч мафиози. — Иначе этот день никогда не закончится. Он подошёл к двери, приоткрыв её ровно настолько, чтобы позвать дежурившего в коридоре Эллиота. Мартовский Заяц, который и так места себе не находил от беспокойства, влетел в комнату мгновенно, едва не сбив Алистера с ног. — Босс! Блад! Что… — Эллиот осёкся, увидев своего босса в таком состоянии. Его уши нервно дернулись, а взгляд заметался между окровавленным сюртуком и невозмутимым «лондонцем». — Что произошло? Где Королева? Почему вы… — Эллиот, — Алистер перехватил его взгляд, не давая начаться очередной истерике. — Сейчас не время для вопросов. Приготовь ванну. Горячую, с успокаивающими травами, если они у вас есть. И принеси чистую одежду. Живо. Заяц замер, вскинув брови. Его так сильно перемкнуло от того, что какой-то «пыльный архивный червь» раздаёт приказы в покоях его господина, что он уже готов был выхватить свои револьверы. — Ты… да кто ты такой, чтобы командовать в Поместье Шляпника?! Блад, скажи ему! Дюпре медленно поднял голову. Его взгляд, обычно острый и ядовитый, сейчас был подёрнут пеленой бесконечной усталости. — Делай, как он просит, Эллиот, — глухо отозвался Блад. — Просто делай. Мартовский Заяц подавился готовым сорваться возмущением. Он ещё раз посмотрел на Алистера — на этот раз с опаской и зарождающимся уважением — и, коротко кивнув, исчез за дверью, чтобы выполнить поручение. В комнате снова стало тихо. Алистер вернулся к Бладу и помог ему подняться. Он аккуратно развязал шейный платок Шляпника и начал расстёгивать жилет, действуя максимально деликатно, стараясь не нарушать те зыбкие границы, которые отделяли полное отчаяние от неконтролируемой вспышки ярости. Когда Эллиот вернулся, он работал молча и быстро. Пар, пахнущий лавандой и чем-то горьковатым, начал заполнять смежную комнату. Как только всё было готово, Заяц ещё раз тревожно взглянул на Блада, но, натолкнувшись на спокойный и предостерегающий взгляд Алистера, молча вышел, плотно закрыв за собой дверь. Блад стоял у окна, обхватив себя руками, словно его знобило. Он всё ещё был в одной рубашке, рукава которой были запятнаны алым — тем самым «эхом» жизни Вивальди, которое так и не стало настоящим. — Идите, — Алистер указал на дверь в ванную комнату. — Я подожду здесь. Вам нужно прийти в себя. Шляпник медленно повернулся. Он долго смотрел на Алистера, словно видел его впервые. В этом взгляде больше не было масок — ни босса мафии, ни скучающего аристократа. Остался только человек, чью самую страшную рану только что бережно перевязали, не задавая лишних вопросов. Блад сделал шаг к Алистеру, сокращая расстояние между ними до минимума. Его рука на мгновение зависла в воздухе, прежде чем коснуться плеча парня — не властно, а почти просяще. — Merci, Alistair, — едва слышно произнёс он, и это французское «спасибо», произнесённое с безупречным, мягким прононсом его далёкой родины, прозвучало в тишине комнаты интимнее любого признания. — Merci d'être resté. Алистер лишь слегка склонил голову, принимая эту благодарность и признание своего присутствия. В этот момент, в этой комнате, полной теней прошлого, Страна Чудес казалась очень далёкой, а реальность — пугающе осязаемой.