Количество и качество

«Портрет без лица» Дни шли один за другим, оставляя после себя стопку тоненьких календарных листков, которые Этери Тутберидзе перестала выбрасывать после смерти матери. Она складывала их в старую шкатулку, а когда та полностью заполнялась, перекладывала в пакеты и вывозила за город на дачу. Данное занятие не являлось ни хобби, к которому можно отнести коллекционирование марок или виниловых пластинок, ни фетишом, которым занимаются втайне от лишних глаз, ни даже сумасшествием, к которому женщина бывала близка крайне много раз. Для неё этот процесс являлся напоминанием о том, как быстро может закончиться человеческая жизнь. Шарахаясь от эха в пустой родительской квартире, которая после их смерти досталась Этери, женщина ощущала это особенно остро. Потолки с каждым днём становились выше, а зеркала увеличивали пространство до такой степени, что иногда ей казалось все сплошным сюрром. Гробовая тишина давила на виски, усиливая и без того жуткую головную боль после двенадцатичасового рабочего дня. Этери обжигало чувство утекающего времени, словно оно было раскалённым песком, сыплющимся сквозь пальцы. В попытках задержать его, женщина по вечерам считала вслух сорванные листки, с каждым новым повышая голос все сильнее и сильнее, словно пытаясь перекричать собственное эхо одиночества, поселившееся в этом доме. Работа для Этери Тутберидзе была единственной отдушиной, где бы женщина могла чувствовать себя по-настоящему комфортно. Она всегда придерживалась радикальных взглядов и считала, что нужно заниматься только тем, что ты либо очень хорошо знаешь, либо очень сильно любишь. Фигурное катание же совмещало в себе два этих понятия, поэтому всю свою работу Этери Георгиевна всегда выполняла честно. После долгих лет скитаний по Америке и России, ей удалось найти место, где можно было бы с уверенностью идти к результату. С каждым последующим годом она росла как тренер и приводила своих учеников к большим и большим победам. Сейчас же женщина являлась одним из самых успешных специалистов, имеющую огромную очередь из желающих попасть хотя бы к ней на просмотр. Поэтому с самого начала Этери Георгиевне не понравилась идея с розыгрышем мест в её группу, но, немного повздорив с Федерацией, она сдалась, понимая, что в данном вопросе её мнение не играет ровным счетом ничего. Да и ребята были неплохими, самое главное, что слушали женщину с открытым ртом и огромными глазами, внимая каждому её слову. На новый сезон Этери Тутберидзе четко знала свои планы, главным из которых было привести Липницкую к Олимпийскому золоту. Женщина понимала, какой это важный шаг и как кардинально поменяется вся их жизнь после этого. Поэтому все силы уходили на тренировки Юли, на которой женщина иногда так сильно концентрировалась, что зеленые глаза рябили перед лицом даже по возвращении из Хрустального домой. Конечно, Этери уделяла время и другим ребят, но обязательно выборочно, в зависимости от их потенциала и подготовки. Если женщина не видела в спортсмене огня и голода до результата, она бросала его, считая, что спасение утопающего — дело рук самого утопающего. Захочет — сможет. Женщине приходилось быть жесткой, иначе она бы никогда не добилась такого успеха. Этери Тутберидзе не жалела. Всегда давала шанс, но никогда не жалела. Ни себя, ни своих спортсменов.

***

— Так, Загитовой ставим «Кармен», Цурской «Шахматы», — женщина водила пальцем вниз по списку и напротив каждой фамилии писала название программы на предстоящий сезон, — а этой… — она остановилась на Медведевой, неприятно поморщившись, — «Цыганочка» сойдёт. До сих пор не понимаю, что эта девица здесь забыла, — фыркнула женщина и, больше не останавливая взгляд на раздражающей её фамилии, опустилась ниже по списку. — Этери Георгиевна, мне кажется, вы слишком предвзяты к Жене, она неплохая катальщица. «Цыганочка» — это совсем детский сад, её катают начальные группы, — Глейхенгауз искренне не понимал неприязнь главного тренера к спортсменке. — Я согласен с Даней. Что касается техники, то она исправима, тем более, база у девочки хорошая. Да и схватывает она на лету. Вспомни, какая к нам Юлька пришла. Мы в силах сделать из Жени достойную спортсменку, — мужчины переглянулись, ловя изменение в мимике блондинки. — Сергей Викторович, когда к нам пришла Липницкая, ей было в два раза меньше лет, чем этой бесталантной выскочке, — низким голосом сказала Тутберидзе, давая понять, что сейчас с ней лучше не спорить, — поэтому «Цыганочка» ей идеально подойдёт, там выдумывать особо не надо, пусть спросит у Щербаковой, та катала эту программу, когда ей было шесть, может, поделится контентом. Помимо профессионализма, отличительной чертой, почему они до сих пор являлись одной командой, было то, что мужчины прекрасно понимали, когда нужно замолчать. Достаточно вспыльчивый характер главного тренера поддавался исключительно ответному молчанию и отсутствию лишних провокаций. Они работали вместе много лет и видели её абсолютно во всех состояниях, и мужчинам не нужно было договариваться, чтобы оценить в полной мере внутреннюю силу единственной женщины в их команде. Они сравнивали её с одновременно тремя китами, на которых держится планета, и были уверены, что второй Этери Георгиевны Тутберидзе больше на земле нет, а если и будет, то лет через сто или двести. — С короткими вроде бы разобрались, — женщина устало выдохнула, кладя пальцы на виски, — голова болит третий день. Ненавижу начало сезона, — стрелки на часах показывали пятнадцать минут одиннадцатого, а это значит, что домой женщина приедет только к часу ночи. — Дань, ты прекрасно знаешь, что я тебе доверяю, поэтому постановку программ взвешиваю полностью на твои плечи, — мужчина положительно кивнул, ожидая в нынешнем сезоне такой расклад, — сейчас все силы нужно уделять Юле, «Список Шиндлера» на данный момент напоминает кордебалет подстреленной клячи, — блондинка тяжело выдохнула, скидывая со стола все вещи в большую кожаную сумку, — Господи, почему человечество все ещё не придумало телепортацию? — фыркнув, женщина быстро махнула рукой Дудакову и Глейхенгаузу и направилась в сторону выхода из Хрустального, мечтая только об одном — быстрее оказаться дома. Сухие прощания и приветствия были типичны для главного тренера, и мужчины совершенно на них не обижались. За столько лет сотрудничества они уяснили, что Тутберидзе придерживается тактики «меньше говори, больше делай» абсолютно во всем. Каждый раз, когда стрелка часов переваливает за одиннадцать ночи и Этери идет по темным коридорам Хрустального в сторону выхода, её тошнит от всех стен здания, выложенных из красного кирпича, от разводов на полу из-за вечно тающего на нем снега, от машины для заливки льда, которую меняют каждые два года и из раза в раз привозят одной и той же фирмы, женщину тошнит даже от этой серебристой гравировки, высеченной на задней части бампера. Вылетая из Хрустального, словно гончая собака, Тутберидзе делает глубокий глоток тёплого тяжелого воздуха, который наполняет легкие кислородом и заставляет голову слегка кружиться. Он одурманивает, и женщина чувствует, как сильно кровь бурлит в венах. Ей не хватает свободы. Этери иногда кажется, что она не может дышать. В машине пахнет духами, сигаретами и бензином, на сидениях полный бардак, женщина окружила себя непонятными документами, чехлами из химчистки и пустыми стаканчиками из-под кофе из Старбакса, на каждом из которых были написаны абсолютно разные имена: Марина, Инга, Кристина, Анфиса, Женя. Каждый раз новое имя, в зависимости от погоды и настроения. Этери не хотела быть собой. Взяв стакан в руки, женщина повертела его, проводя большим пальцем по чёрному маркеру и отчего-то улыбаясь. Она хотела бы быть Кристиной, которая пьёт до ужаса сладкий раф с соленой карамелью и определённо относится к жизни с преувеличенным оптимизмом или Мариной, чей любимый кофе — капучино с корицей, и об этом прекрасно знает её муж, который приносит женщине напиток каждый день после работы. Она хотела бы быть ими всеми, но только не собой. Потому что Этери сыпет себе в рот горсти неперемолотых зёрен и заливает их кипятком. Она жуёт их и едва сдерживает рвоту, в то время, как горло раздирает от боли и жжения. Точно так же женщину тошнит от собственной жизни, от собственной работы и собственной машины, утонувшей в гребаных стаканчиках самого вкусного в мире кофе. Она бросает взгляд на имя Женя и усмехается от того, что бесталантная выскочка, которая после разговора с Дудаковым и Глейхенгаузом, сейчас первая пришла ей в голову, падает с гребаного лутца с большей свободой, чем её главный тренер может себе позволить просто вдохнуть глоток воздуха. В девчонке было слишком много свободы, и это раздражало больше всего. Домой Этери приезжает словно по расписанию в полпервого ночи, где её встречает гробовая тишина вместе с абсолютной темнотой. Женщина сбрасывает обувь и кидает на пуфик дорогое пальто, которое точно не заслужило такого унизительного места. Блондинка усмехается от мысли, что готова удушить каждого своего ученика за любой беспорядок, а сама держит квартиру в абсолютном раздаре, где невозможно найти ни одну вещь меньше тридцати сантиметров. Но, если честно, ей плевать на бардак, потому что его никто и никогда не увидит. Ведь, чтобы это сделать, нужно для начала сюда прийти. Раздевшись догола и набрав горячую ванну, Этери залезла в воду, первый раз за день расслабляясь и получая удовольствие. Пена с запахом корицы и апельсина и новая пачка сигарет были некой реанимацией, способной заставить блондинку на некоторое время абстрагироваться от окружающего мира. Если честно, это была любимая часть дня женщины. Придвинув мокрой рукой специально приготовленную коробку, Этери достала календарные листочки, начиная вслух отсчитывать их бесчисленное количество, в надежде поймать хотя бы в одном кусочек своей свободы.