a study in buttercups

III.       Время шло, и в мгновение ока прошел год, а затем еще один и еще.       Вместе они прошли тысячи дорог под палящим солнцем и провели ночи, глядя на яркие звезды. Были голодны и сыты, грелись в теплых тавернах и мерзли под проливными дождями. Посещали города и поселки, деревни и фермы, встречали самых разных людей со всевозможными историями.       Песни Лютика творили чудеса: раньше Геральту едва удавалось пробраться через ворота без чьего-либо комментария о его бесчеловечном взгляде или дьявольских глазах. От него сторонились словно от болезни, и запирали двери, завидев его массивный силуэт вдалеке. Люди боялись его, считая монстром, однако были достаточно смелы, чтобы бросать камни в его голову и сыпать проклятиями прямо в лицо.       Но больше они не боялись его. Теперь ведьмака всегда встречали с широкими улыбками и распростертыми объятиями. Люди в тавернах покупали ему напитки и хвалили его победы, желая воочию услышать о приключениях, которые послужили вдохновением для такого количества баллад. Большую часть времени он позволял Лютику вести разговор: у того язык был намного лучше подвешен. Геральту тоже было любопытно, насколько в этот раз бард приукрасит очередную весьма неприглядную историю. Иногда юнец намеренно преувеличивал, чтобы понять, как долго Геральт сможет терпеть эту чушь. Тогда ведьмак присоединялся к нему, и рассказы становились довольно странными и забавными. Взгляд на лицах горожан был неописуемым.       Люди также стали охотнее обращаться к нему за помощью. Количество заданий, которые были предложены Геральту, значительно увеличилось.       Эльфы в лесах, кикиморы или утопленники возле озер, «злые» колдуны, живущие за пределами деревень. Оборотни, альгулы и альпы и многое другое. За любое количество звонких монет Геральт разбирался со всеми чудовищами.       Это было в природе вещей. Причина его собственного существования.       Потому что люди всегда боялись монстров. Эльфов, колдунов, волшебников и всех, жизнь кого они не могли понять. Всё, что не вписывалось в их определение нормального, было автоматически плохим и должно было исчезнуть, и Геральт знал это.       Был удивительным тот факт, что после всех опасных для жизни ситуаций вездесущий бард стал единственным, кто решил остаться. Кто выбрал остаться.       Быть одному проще — урок, который Геральт усвоил сначала благодаря своими учителям, а потом и самой жизни. Путешествовать с ним никогда не было безопасно. Монстры всегда заманивали в темноте, ожидая его, наблюдая за ним, пока он наблюдал за ними. Он не мог позволить себе потерять фокус, наблюдая за кем-то еще. Единственным человеком, о котором нужно было заботиться, был он сам; все остальные просто замедлили бы его реакции, что в конце концов убило бы его.       Он ни в ком не нуждался, и последнее, чего он хотел, это иметь кого-то, кто нуждался бы в нем.       Это то, о чем Геральт напоминал сам себе много лет.       Он был не прав.       Путешествовать с Лютиком было легко. В какой-то момент их разговоры перестали быть односторонними. Вместо обычных ворчаний и хмыканья Геральт отвечал ему цельными предложениями, и они теряли счет времени за непринужденной болтовней. Они обменивались улыбками и тайными шутками, которые никто, кроме них, не понимал. Они также спорили по поводу множества тем. Геральт с радостью дразнил его самыми глупыми вещами, иногда заставляя его задыхаться от негодования, пока бард не замечал самодовольную улыбку на губах мужчины. В отместку Лютик мог часами сочинять песню о чем-то глупом, например, о влюбленности в кикимору, просто чтобы действовать ему на нервы. Он также старался сделать мелодию настолько запоминающейся и ритмичной, чтобы она застревала в голове Геральта на несколько дней.       Иногда их разговоры менялись, превращаясь во что-то гораздо более серьезное. Геральт почувствовал возможность свободно открыться и доверился этому ощущению. Он рассказал барду все: о Блавикене и Ренфри, и о том, как люди боялись его, невзирая на то, сколько хорошего он для них сделал; сколько ему лет и насколько маленькими и хрупкими были люди, а он остался прежним, в то время как многие из них умерли задолго до него; как он был напуган и напряжен, потому что его образ жизни не подходит для ребенка-неожиданности, который ждет его в Цинтре. Лютик слушал его с таким серьезным выражением лица, не перебивая ни разу, что Геральт почувствовал, как упал камень с души. Он мог дышать глубже и думать яснее. Он не осознавал раньше, сколько всего он копил и прятал внутри себя, и как сильно это отягощало.       Были времена, когда говорил Лютик: что его на самом деле звали Юлиан, и он был знатным по происхождению, но его отец отказался называть его сыном, потому что все, чего хотел юный Юлиан, это петь и играть; о людях, которые бросали в него овощи, потому что им не нравился его голос и потому что он не мог дать сдачи, и они находили это забавным. Геральт хмурился на эти слова, и его руки сжимались в кулаки. Бард не был святым, но он этого не заслуживал.       Путешествовать вместе стало естественным. Геральт не мог вспомнить момент, когда он начал заказывать две порции вместо одной и просить номер с двумя кроватями. Он напевал песни Лютика про себя, даже не осознавая этого. Иногда они расставались на время, и ведьмаку было трудно уснуть без мягкого сопения юноши рядом с ним.       В течение стольких лет Геральт позволял себе верить, что он был монстром, о котором родители рассказывают своим детям ночью. Ему снова и снова говорили, что в нем не осталось ничего человеческого. Просто гнев и жажда убийства. Что он не более чем убийца монстров.       Каждый день, проведенный с Лютиком, напоминал ему, как снова быть человеком.

✿────✿────✿

      Солнце уже почти зашло, когда Геральт сдался. Он собрал рыболовную сеть, хмуро осмотрев свой скудный улов. Для такого огромного озера это казалось довольно немыслимым — всего пять тоненьких рыбок, которых едва хватит, чтобы поужинать. Утром им придется идти на голодный желудок.       Приближаясь к их лагерю, ведьмак смог различить звуки лютни. Последние три дня Лютик играл одну и ту же мелодию, неразборчиво напевая слова. Песня была непривычной, она значительно отличалась от более запоминающихся и быстрых. Какая-то часть Геральта хотела спросить его об этом или даже поддразнить, но по определенной причине он передумал. Песня была личной. Если бы бард хотел, чтобы она была услышана посторонними, он бы это сделал.       Когда он добрался до лагеря, было уже темно. Как обычно, костер сыпал озорными огоньками, а их спальные одеяла лежали рядом. Плотва стояла спиной к Геральту и жевала свежую траву.       Лютик сидел на пне, прислонившись к соседнему дереву. Ночь была теплой, поэтому его бордовая куртка лежала брошенной неподалеку, оставляя его в одной рубашке. Прикрыв глаза, он слепо проводил пальцами по струнам. Его каштановые волосы были растрепаны, и Геральт совсем не удивился, заметив желтый цветок, спрятанный между локонами. Его сердце замерло, но он вновь это проигнорировал.       — Тебе так понравились дриады, что ты пытаешься сойти за одну из них?       Юноша открыл глаза и перестал играть.       — А получается?       — На самом деле, нет.       — Черт. Что меня выдало?       — Точно сказать не могу. Может быть, то, что дриады исключительно женщины.       — Тут ты меня подловил, — засмеялся Лютик, закончив этим шуточную беседу.       Геральт слегка потряс рыболовную сеть, прежде чем опустить ее на землю.       — Не так много сегодня, — произнес он, тяжело вздыхая.       — Ну что ж. Хорошо, что я вчера не послушал твои жалобы и все равно купил сыр и хлеб, не так ли? — Лютик приподнял бровь, уголки его рта дернулись, изображая легкую улыбку.       Геральт тупо посмотрел на него с нечитаемым выражением лица. Это только заставило улыбку барда превратиться в ухмылку.       Вместе они выпотрошили и почистили рыбу, а затем приготовили ее. У ведьмака с утра ничего не было в желудке, и он чуть не подавился слюной от восхитительного запаха.       Еда исчезла через секунду. Худосочные рыбки не утолили голод Геральта, поэтому, когда Лютик достал хлеб и сыр из своей сумки, ведьмаку пришлось вслух признаться, что он был неправ. Проигнорировав самодовольную улыбку юноши, он также сделал вид, что не заметил, что его порция пищи была намного больше той, что оставил для себя бард.       Они решили лечь спать рано. Ведьмак снял доспехи, оставшись в нательной рубахе. Он потянулся, заставив скрипеть несколько суставов, и укрылся одеялом, пока Лютик тушил огонь. Вокруг него все погрузилось во тьму, но Геральт все еще прекрасно видел глазами мутанта.       Он посмотрел на небо, полное звезд. Какое-то время было слышно, как бард ворочается в течение нескольких секунд, пытаясь найти удобное положение, прежде чем он наконец вздохнул с удовлетворением, и все замолкло.       Прошло несколько минут. Геральт все еще не спал, думая.       — Лютик? — тихо позвал он, не зная, уснул ли тот.       — Да?       Не уснул. Мужчина задумался, должен ли он задавать ему вопрос или нет.       — Зачем... — начал он, внезапно передумав. Это было глупо. Геральт развернулся, чтобы посмотреть на собеседника, и увидел, что тот уже лежит, повернувшись лицом к нему. — Как ты постоянно находишь их?       — Нахожу кого? — нахмурился бард.       — Цветы эти. Жёлтые.       — А, — юноша улыбнулся, посмеиваясь, — эти называются лютики. Это что-то типа дара, врожденного таланта даже. Нахожу лютики, куда бы я не пошел.       — Я думал, твой врожденный талант раздражать всех вокруг и попадать в неприятности.       — О, заткнись.       Геральт усмехнулся. Они замолчали. Только стрекотание сверчков в траве прерывало тишину.       Это было не совсем то, что он хотел спросить.       — Зачем ты всегда вплетаешь их в свои волосы?       Бард снова пожал плечами.       — Почему нет? Я люблю лютики, — ответил он просто, словно это была самая очевидная вещь в мире.       Ну конечно. Л ю т и к. Конечно. Геральт мог бы и догадаться. IV.       Было уже темно, когда они наконец достигли ворот Вызимы. Первое, что сделал Геральт — снял им комнату.       Хозяйка узнала их благодаря песням Лютика. Она приказала принести им горячее блюдо, прежде чем кто-либо из них произнес хоть одно слово. Это была лучшая еда и лучший сон Геральта за последнее время.       На следующий день он спросил ее о работе для ведьмака.       — О нет, дорогой, ничего такого, спасибо Мелитэле, — весело ответила она. — Однако ваш бард может заработать вам немного.       Лютик сразу оживился.       В течение последних нескольких недель, когда они были в дороге, единственной его не очень благодарной аудиторией были Геральт и Плотва, а как и любой бард, Лютик жаждал ответной реакции. Ведьмак не был знатоком искусства и не знал, какое слово лучше рифмуется или какая мелодия кажется более подходящей. Когда юноша спрашивал его о своих балладах, единственное мнение, которое было у Геральта, это «хорошо» или «Лютик, черт возьми, перестань преувеличивать, это было совсем не так, и ты это знаешь».       Плотва тоже не была особо разговорчива. Ей нравилось хранить все свои мысли при себе.       Иногда к ним также присоединялись дикие животные или монстры, которые, услышав звук лютни, решали последовать за ними. Благодаря Геральту они не успевали высказать свое мнение о песнях.       Но это именно то, чего не хватало Лютику. Он скучал по выступлениям, так что Геральт не остановил его.       Мужчина стоял в стороне от толпы, скрывшись в тени, и смотрел, наслаждаясь шоу и следя за ним. Бард танцевал изящно, кружась и прыгая с одного места на другое, в то же время безупречно исполняя баллады и играя на лютне одновременно. Его танец напоминал Геральту его собственный «танец с мечом» вокруг монстров, хотя он мог поспорить, что он не был таким грациозным.       Лютик пел свои новые песни, многие из которых Геральт узнал. Он вспомнил те ночи, когда болтливый юнец засиживался за своим дневником, бормоча про себя и едва разговаривал. Раньше ведьмак отдал бы многое, чтобы заткнуть своего невольного компаньона хотя бы на пять минут. Теперь же его молчание казалось ему чуждым и непривычным.       Одна баллада уступала место другой, и так продолжалось какое-то время. Все больше людей приходило послушать, и довольно скоро вся улица хлопала в такт и пыталась подпевать. Улыбка Лютика ни разу не дрогнула. Геральт задавался вопросом, может ли он все еще чувствовать свое лицо; его щеки, должно быть, болят от всех улыбок, что он дарил слушателям.       Но именно таким был Лютик, и представить его каким-то другим было просто невозможно. Ему нравилось быть в центре внимания, нравилось чувствовать себя ценным. Он не мог жить без выступлений и петь для него так же естественно, как дышать. Когда мужчина думал о барде, он не мог представить его без своей лютни или экстравагантной одежды.       Он обожал людей и мог часами просто говорить, шутить или пить. Они считали его глупым, но юноша мог легко убедить их совершить дурацкие поступки, даже не подозревая об этом; Геральт знал это по собственному опыту.       Его эмоции всегда были написаны на лице, независимо от того, как сильно он пытался их скрыть. Для ведьмака он был как открытая книга, но, может быть, он уже так привык к нему и просто изучил все его мелочи.       Многие люди не могли понять, как они сошлись. Геральт тоже не мог понять, но он перестал удивляться этому давным-давно. Лютик был полной противоположностью Геральта, и именно по этой причине они так хорошо подходили друг другу.       Когда бард закончил играть последнюю песню, и лютня произнесла свой последний аккорд, люди разразились аплодисментами. Виновник оваций поклонился, широко улыбаясь. Сердце Геральта наполнилось гордостью, и он не смог сдержать собственную улыбку.       Девчушка, не старше шести-семи лет, подбежала к Лютику, протягивая что-то. Внимательный взгляд ведьмака выловил желтый венок, и, судя по восхищенному взгляду юноши, тот был полон лютиков. Геральт мягко покачал головой.       Лютик присел, позволив девочке надеть его на голову. Он засмеялся, когда венок немного съехал с волос и закрыл глаза. Геральт сглотнул, почувствовав трепетание в животе.       Влюбиться в Лютика было легко. Он был умным и красивым, и то, что сначала казалось раздражающим, теперь Геральт находил очаровательным. Он был единственным, достаточно смелым для того, чтобы приблизиться к печально известному мяснику из Блавикена и прицепиться к нему. Ведьмак был груб и резок, проявлял свое отвращение к болтовне и неоднократно отрицал их дружбу. Но независимо от того, что совершал Геральт, кем он был в прошлом, юнец остался. Он принял его ворчание и отсутствие манер с пониманием и юмором. У него была карта со всеми недостатками и слабостями мужчины, но он никогда не злоупотреблял этой силой.       Вместе они прошли через все: через плохое и хорошее. Люди приходили и уходили из жизни Геральта, но Лютик всегда оставался. Он промывал его раны и помогал их перевязывать; он собирал травы для эликсиров Геральта и сочинял песни, прославляя его имя, ничего не прося взамен. Однажды он потратил свои собственные деньги, чтобы купить Геральту новый меч после того, как его собственный был украден, даже не моргнув глазом; ведьмаку не хватило смелости сказать ему, что меч был дерьмовым, и он продал его, как только у него появился шанс. Но это не имело значения.       Ведьмак научился доверять ему и уважать его, и он знал, что юноша испытывает то же самое. Лютик знал, кто и что такое Геральт: мутант, устранитель монстров и убийца. И мужчина знал все о Лютике: тот был человеком и бардом, который не мог держать меч в руке, но бросался с кулаками к любому, кто хотел оскорбить Геральта.       Они были разными во всех отношениях. Но они также были равны, и ничто никогда не изменит этого.       Позже тем же вечером они оба были немного пьяны от эля, а Лютик еще и от эйфории удачного выступления, и столкнулись в комнате на ночь.       — Итак, — сказал он, сняв куртку и бросив ее на кровать рядом с лютней, — что ты думаешь о моем пении сейчас? Все еще считаешь, что оно как пирог без начинки?       — Хм, оно нормальное.       — Всего лишь нормальное?       — Не такое уж и плохое.       Бард уставился на него, делая вид, что обижен. Геральт старался сохранить выражение лица беспристрастным. — Танец был хорош, не буду врать.       Лицо юноши расплылось в хитрой улыбке.       — М-м-м. Как интересно. Так тебе понравился мой танец? — Лютик подошел ближе, делая неаккуратные шаги. — Насколько он был хорош?       Сердцебиение Геральта участилось, и он пожелал, чтобы оно сохраняло спокойствие.       В какие-то моменты их шутки и комментарии принимали другой оборот, и их прикосновения задерживались чуть дольше, чем это было необходимо. Не раз Геральт ловил Лютика, наблюдающего за ним, и сразу же щеки последнего становились пунцовыми, он быстро отворачивался или оправдывался, чтобы улизнуть. Лютик никогда не смотрел прямо на него, когда они вместе принимали ванну в реке или в озере, и Геральт мог слышать, как его сердце всегда билось быстрее, когда они стояли слишком близко друг к другу.       Но они никогда не выходили за рамки этого.       Он понимал, что Лютик не мог не замечать ответных чувств Геральта. Юноша был гораздо более наблюдателен, чем думали люди. Каким-то образом они оба знали, что влечение было взаимным, но никто из них не делал никаких шагов.       Потому что любить страшно, а любить кого-то с образом жизни Геральта еще страшнее.       Бард был единственным верным другом Геральта, и он боялся потерять его в любом случае. Поэтому Лютик никогда не настаивал, но Геральт чувствовал его легкое разочарование.       — Я могу станцевать еще немного, — тихо прошептал Лютик. Блики луны, проходящие через окно, отражались в его глазах. Они быстро скользнули от Геральта к его губам и отступили. — Только для тебя на этот раз. Хочешь?       Лютик сделал еще один шаг, оставив совсем немного места между ними. Геральт почувствовал нотки алкоголя и запах лютиков, которые все еще были в волосах юноши. Он ощущал жар, исходящий от его тела, и руки Геральта дернуло судорогой от желания коснуться его.       Сердце Геральта стучало, когда Лютик положил руку ему на грудь, медленно поднял ее выше, к плечу и обхватил шею. Его прикосновение было легким, и мурашки побежали по коже Геральта. Да, Лютик никогда не настаивал, но ни капли не облегчал ситуацию.       Лютик дал Геральту выбор: двигаться дальше или отступить назад. Ведьмак хотел сократить это расстояние, притянуть барда ближе и целовать, пока они оба не задохнутся. Он хотел держать его в объятиях, хотел чувствовать тонкие руки юноши вокруг своей талии, в волосах, на щеках. Геральт хотел видеть, как тот откидывает голову назад со стоном удовольствия на губах.       Это был его шаг, и он мог его сделать, если бы захотел уничтожить это последнее оставшееся расстояние. И только Боги знали, как сильно он этого хотел.       — Красивые цветы, — сказал Геральт, указывая на волосы. — Ты будешь спать с ними?       Лютик застыл.       — Что? — Он моргнул в замешательстве, поднимая руку к волосам и нахмурился, нащупав венок. — Черт, я забыл о нем.       Цветы выглядели не так свежо и очаровательно, как днем. Это было чудо, что они все еще не были повреждены. Геральт заметил пару выпавших цветков, что застряли в волосах юноши, когда тот начал снимать венок. Недолго думая, он поднял руку и провел ею по волосам Лютика. Они были мягкие на ощупь, как шелк.       Их глаза встретились, и время, казалось, замедлило свой ход. Они были так близко, что Геральту нужно было лишь сделать маленький шаг ближе. Один шаг, чтобы поцеловать его, один шаг, чтобы удержать его и никогда не отпускать.       Словно читая его мысли, взгляд Лютика опустился на губы Геральта, а затем снова поднялся, будто говоря «сделай это».       Геральт неловко кашлянул и отошел назад. Он протянул руку барду, чтобы показать ему несколько желтых цветов.       — Ты, э-э-э… Они застряли. — Геральт мысленно поморщился от того, как нелепо он звучал.       — О, — выдохнул юноша с разочарованием на лице столь же ясным как божий день. Он убрал руку, и кожа на шее мужчины сразу же стала холодной, а сердце так больно забилось в его груди. — Конечно. Спасибо, Геральт.