Паранойя

      На следующий день Эрик оделся в свежее и даже частично отглаженное, принял душ с утра и слегка уложил свои тёмные патлы. Бриться не стал, так как выглядел хоть на пару лет старше с этой не по годам густой щетиной, хотя обычно он ненавидел её и ходил с идеально гладким лицом. Да и не шла она ему — вот Чарльз с небритостью был завораживающим, кое-где на его подбородке просматривались рыжие волоски, хотя сам он был обладателем тёмно-русых волос. Как потом Эрик выяснил: его мать была рыжей, и сестра тоже, а он уродился вот такой, чему сложно было не обрадоваться — парнишке совершенно не нравились рыжие. Чарльз представил его по имени и не добавил больше никаких комментариев, хотя его мать заинтересованно разглядывала пацанёнка ещё несколько долгих минут, пока он устраивался в кресле и разворачивал своё мини рабочее место. Но больше ничего от сына они так и не добились.       Уехали родственники через пару дней, и Эрику показалось, что мужчина рад снова остаться вдвоём. Хотя он всегда одёргивал себя от подобных мыслей, в смысле как он мог только вообразить, что его молчаливое восхищение может быть приятно состоявшемуся мужчине, у которых миллионы таких же сталкеров. Однако он не видел ни одного в его мастерской, кроме моделей, что снова порождало вопросы, задать которые не представлялось возможным.

***

      — Рик, в следующий раз будь осторожнее, я не хочу, чтобы ты убил человека, — Скотт смотрел в потолок, лёжа на своей кровати и глубоко дыша. Он не заботился о прикрытии своей наготы, которую каким-то волшебным светом освещала луна, или Эрик просто пересмотрел сегодня на действительно волшебные картины?       Парнишка понуро кивнул и поплёлся в душ. Конечно, он тоже не хотел становиться вышибалой, которого можно послать не только чтобы проучить, но и чтобы пытать, а потом забрать долг жизнью. За все года, что он занимался всем этим блядством, ему как-то везло, вполне возможно, что это в основном было заслугой Скотта, который оберегал его с малых лет. Эрику казалось, что всё дело в том раннем возрасте, когда он попал под опеку этого сурового главаря банды. Какое-то время он даже считал себя влюблённым в спасителя, но потом повзрослел и осознал, что при его образе жизни подобные чувства лишь становятся слабым местом, а, следовательно, являлись нежеланным недоразумением.       — Буду, — уже выходя из комнаты, помытый и завёрнутый в махровый халат босса, который тот любезно ему одалживал каждый раз, пообещал Эрик.       А, находясь у Чарльза, он всё чаще задумывался о той самой осторожности. Что толкало его на эти поступки, и почему желание приходить было велико настолько, что он даже бросил свой ежедневный утренний приём наркоты? Эрик никогда не предписывал себе какие-то легкомысленные черты характера, так как они просто не смогли бы сформироваться у него с тем образом жизни, который он вёл с раннего подросткового возраста. Но почему-то именно сейчас он поступал совсем не рационально и даже опасно. Да, если Скотт узнает, он честно опишет ему ситуацию, плюс работа формально у него всё же есть. Но такие увлечения не для члена шайки. Вот сам босс может позволить себе собирать картины, глазеть на художников и пропадать часами, наблюдая за работой восхищавшего его человека. Но не Эрик. Всё это было не про него до недавнего времени. Раньше ему хватало ночных разглядываний изгибов и линий, а теперь…       Парнишка уповал на свою молодость, винил её во всём. И немного самого Чарльза с его блядскими картинами.       — Когда-нибудь я нарисую и тебя, — сообщил мужчина как-то весенним утром. Эрик вздрогнул и выронил из рук телефон.       — Правда нарисуешь? — трепетно выдохнул он.       Чарльз кивнул и вернулся к полотну. Он много продавал своих работ, но те самые дорогие, что были в его мастерской и навеки поработили Эрика, мужчина не трогал и никогда не предлагал покупателям. Что парнишка тоже любил приписывать своему тут нахождению — иногда ему казалось, что Чарльзу хочется сделать ему приятное, порадовать, словно ребёнка.       Прошло уже так много недель, сложившихся в месяцы. Эрик встретил художника далёким дождливым сентябрьским днём, а сейчас за окном уже распускал своё цветение апрель. Парнишке казалось, что прошла целая вечность с момента его знакомства с мужчиной его мечты, как он с недавних пор мысленно называл Чарльза. Он вытянулся ещё на три миллиметра, как ему сообщила личная медсестра Скотта, которая осматривала всю банду ежемесячно, и слегка похудел от долгих месяцев ломки. Но теперь можно было вздохнуть полной грудью и с гордостью сказать самому себе, что кокаин в прошлом. Возможно, когда-нибудь он бросит и травку с солью, хотя на последнюю у него теперь просто не хватало времени — Чарльз редко устраивал перерывы в их «общении», чтобы можно было позволить себе несколько свободных суток. Эрик этому даже радовался: чтобы он делал без этого человека, который даже не знал о силе своего влияния на жизнь парня, вечно разглядывающего его картины.       За эти месяцы Скотт, кажется, смирился с непонятной подработкой своего Рика. Тот удивлялся, что за ним не проследили и не донесли боссу страшную тайну в лице другого мужчины, на которого глазеет этот недомерок, как его любили называть остальные. Почему-то этого не происходило. Ночные встречи вошли в привычный ритм — раз в одну-две недели, так что Эрик мог чаще высыпаться после изнуряющих хождений на дело. Но он всё чаще ловил себя на мысли, что не может дождаться того момента, когда Чарльз сделает его своим натурщиком. Связано ли это было с тем, что художник иногда спал с моделями? Навряд ли. Для Эрика мужчина был несбыточной мечтой и идеалом, на который ему хотелось смотреть сутками напролёт. Он был солнцем, подлететь к которому слишком близко для него было равносильно смерти. И всё же иногда Эрик думал об этом. Однажды это даже случилось в постели со Скоттом. Он представил на месте грузного мужчины утончённого и поджарого Чарльза, чьё спортивное телосложение он мог вообразить только по редким обтягивающим водолазкам или летним футболкам, оставляющим максимальное количество намёков. Нет, оргазм в тот день не был для него ярче, скорее наоборот — он был с привкусом горечи, которая вылилась двумя предательскими каплями, замершими в уголках глаз. Скотт не заметил или не предал значения, что было очень кстати.       С тех пор Эрик ненавидел себя ещё сильнее, но с каждой секундой привязывался к Чарльзу всё больше и больше. Он пытался остановить этот побег внутри себя, но не мог вырвать его с корнем — лишь ненадолго замедлить рост, но результат оставался одинаково печальным. Эрик не мог позволить, чтобы всё скатилось в тартарары, у него не было образования, он ничего не умел — только воровать, исполнять приказы и ширяться. Его немое восхищение красотой и силой чужого таланта не могло принести ему материальной выгоды, прокормить и защитить от банд из соседнего района. Но он всё равно с завидным постоянством приходил к художнику, изредка пропуская дни, если оказывался в полицейском участке или на больничной койке. Мужчина никогда не задавал вопросов, поэтому не приходилось придумывать ответы, чему Эрик радовался. Чарльз был его отдушиной, с ним он чувствовал себя значимым и правильным — как жаль, что этого было недостаточно.

***

      За прошедшие месяцы Эрик успел познакомиться с ещё одной его сестрой и повторно увидеться с матерью, которая снова подозрительно разглядывала непонятного подростка в студии своего сына. А потом Чарльзу исполнилось тридцать. Эрик никак не ожидал, что в этот день ему придётся проваляться в постели с неглубоким ножевым, но случилось именно это. И если бы блядская медсестра не развела какую-то необоснованную суету вокруг всего этого, то он бы обязательно ускользнул. Но она накачала его обезболивающими по самую верхушку, что даже травы не хотелось, что-то там зашила под местной анестезией и наложила повязку, потребовав оставаться в постели ещё трое суток. Эрик не мог позволить себе столько времени ждать, но ему пришлось: словно почуяв неладное, Скотт приставил к нему своего вышибалу и велел ему не позволять парнишке вставать с кровати все эти грёбаные три дня. Потом, как объяснила медсестра, можно будет вернуться к обычному ритму, но на две недели исключить серьёзные физические нагрузки, а, следовательно, Эрик становился бесполезным для банды на это время. В принципе ничего сверх необычного, такое часто случалось с их-то родом деятельности, но конкретно Рик никогда не попадал в подобное дерьмо. И это бесило, задевало и ломало.       Вышибала по-братски приносил ему немного травки, чтобы не психовал чересчур. Но это не спасало. Эрик боялся, что от безделья снова вернётся к кокаину, чего он точно больше не хотел. Он и от скорости в последние недели вежливо отказывался или даже грубо сливался. Так что на исходе четвёртого дня, вечером, парнишка принял душ и выбрался на улицу. С его стороны было опасно в тёмное время суток без охраны разгуливать по району, но он окольными путями выскочил в оживлённую часть города и поймал такси. Ему слишком хотелось к Чарльзу, хотя было невоспитанно заявляться без предупреждения, ещё и вечером. Но Эрик боялся за себя, боялся своей ломки по искусству этого непередаваемого человека. Так что он хотел хотя бы просто постоять рядом с подъездом, даже не заходить внутрь.       Парень тусовался на улице целый час, и ему правда становилось легче: дышать, думать, жить. Его не пугали неприятный ветер и промозглая сырость того вечера, пленником которых он стал. Страшно было снова оказаться у себя в комнате и стараться не думать о дозе. Наверное, тогда как раз начался второй этап отвыкания — довольно неудачное совпадение. Или, может, те самые лекарства что-то в нём спровоцировали, напомнили рецепторам в мозгу, как ахуенно им было разрушаться.       — Что ты тут забыл так поздно? — Эрик подпрыгнул от неожиданности и крутанулся вокруг своей оси. Чарльз стоял напротив него с бумажным пакетом и ключами от машины в руках. Его весеннее пальто было распахнуто, а под ним виднелась светлая водолазка и классические брюки. Парнишка с трудом подавил дрожь внутри себя и в голосе, так как от вида этого человека вышибло дух посильнее, чем в тот момент, когда нож вошёл ему под ребро.       — Не мог прийти раньше, а до утра не дотерпел.       — Так почему не заходишь? — Чарльз грозно нахмурился. — Холодает же.       Эрик просиял и поспешил ко входу в подъезд. Он правда не хотел отвлечь мужчину от его вечерних дел, просто нахождение где-то поблизости его радовало, а тут ещё и такой приятный бонус. Парнишка с трудом удерживал свои ноги от того, чтобы пуститься в пляс и выдать себя с потрохами. Он мысленно похвалил себя, что прихватил подарок на всякий случай.       Чарльз отпер дверь и сразу пошёл на кухню раскладывать продукты, бросив ключи на прозрачный журнальный столик. Потоптавшись у входа, Эрик посеменил следом, так как сейчас явно был не сезон рисования или набора текста. Это вообще был первый вечер, когда он просто пришёл в гости — так ведь это называлось? Мужчина разложил нечто по тарелкам и поставил в микроволновку греться, а по бокалам разлил белое вино, которое выудил из бумажного пакета. Эрик почувствовал болезненный укол под ложечкой, наверное от раны, а, может, от подозрения, что Чарльз планировал провести вечер не в одиночестве.       — Тебе ведь есть двадцать один? — спросил мужчина, повернувшись с двумя бокалами в руках.       Стушевавшись, Эрик отвернулся к окну и смущённо пробубнил нечто невразумительное в ответ, на что художник фыркнул и, кажется, тихо рассмеялся.       — Тогда только один бокал, — строго качнул головой он и протянул Эрику вино. Вспыхнув, тот принял напиток и осторожно отпил. Да, парнишка никогда не пробовал дорогого алкоголя, так что с непривычки он слегка поморщился, но потом прикрыл глаза, как видел в некоторых фильмах и посмаковал. — Дай ему ещё подышать, — хихикнул Чарльз, отставив свой бокал и повернувшись к пискнувшей микроволновке.       Эрик кивнул, хотя от него не ждали ответа, и начал покачивать фужер — так тоже часто делали в фильмах, пожалуй, это как раз к месту. А в это время хозяин квартиры поставил на середину барной стойки большую тарелку с мини-пиццами и блюдо с фруктами. Эрик шумно сглотнул слюну и вспомнил, что руки-то не помыл, так что он поспешно убежал в ванную, где чуть не оставил свой единственный на сегодняшний вечер бокал вина, а после с аппетитом принялся за угощения. Чарльз наблюдал за ним с лёгкой полуулыбкой и больше пил, чем ел. Но после второго его бокала мини-пиццы кончились, а фрукты были как-то некстати, так что он переместился на диван с бутылкой и фужером, а Эрик смущённо примостился в кресле, наблюдая, ведь ему так хотелось именно этого. С одной стороны, было слегка неуютно, ведь он отнимал вполне возможно драгоценное время у этого человека, но с другой — идти ему было сейчас некуда, да и будь он нежеланным гостем, Чарльз бы выпроводил его в ту же секунду.       — Ой! — Эрик подскочил на своём месте и метнулся в прихожую. Он ведь совсем забыл про подарок. Парнишка выудил из недр куртки скромный свёрток, завёрнутый в сиреневую обёрточную бумагу и побежал обратно. — С прошедшим, — смущённо улыбнулся он и протянул подарок мужчине.       Тот удивился. Искренне и, кажется, приятно. Чарльз отставил вино и приподнялся на диване, покрутил свёрток в руках и слега потряс.       — Интригующе, — расслабленно улыбнулся он и осторожно развернул подарок. Замерев, мужчина разглядывал вещь добрые несколько минут, и Эрик уже успел запереживать и искусать губы в кровь. Но потом Чарльз заливисто рассмеялся и встал со своего места, разворачивая во всю длину спортивные штаны. — Серьёзно?       Эрик покраснел.       — Ну ты вечно в этих своих официозных прикидах, даже дома не расслабляешься, — буркнул он. — Удобная вещь.       Чарльз затих, а парнишка уткнулся взглядом в свои колени. Нет, он был рад такой реакции, просто пытался справиться с одолевшим смущением.       — Спасибо, — мужчина присел перед креслом на корточки и поймал зашуганный взгляд Эрика. Тот окончательно стал напоминать рака, разве что без клешней, но кивнул и снова постарался отвернуться. Чарльз не настаивал. Он вернулся на своё место, задумчиво разглаживая между пальцами ткань. — Где твои родители? — наконец спросил он, делая глоток вина.       Эрик съёжился на своём месте и почти испугался. Они не разговаривали на такие темы — наверное, дело было в выпитом. Но ему было нечего стыдиться, так что, пару раз глубоко вдохнув, парень вздёрнул подбородок и встретился с пронзительными глазами Чарльза.       — Умерли.       — Давно?       — Ага, — Эрик провёл языком по пересохшим губам. — Погибли в автокатастрофе, когда мне было двенадцать.       — Ты живёшь в приюте? — Чарльз положил согнутую руку на подлокотник дивана и отставил бокал в сторону. Вторую руку он расположил на спинке, чтобы всем корпусом повернуться к собеседнику.       — Официально до восемнадцати я находился под опекой своей тётки.       — Но?       Эрик стушевался и отвёл взгляд. Они не разговаривают на эти темы! Уж лучше бы и дальше не разговаривали. Парнишка впервые почувствовал себя неуютно рядом с Чарльзом: его проблемы всегда оставались за стенами этих комнат, здесь были только невероятные картины и их загадочный автор, чьим сумасшедшим фанатом он являлся. Эрику совсем не хотелось расставлять всё по своим местам, становиться проблемным подростком без будущего и средств к существованию, но сильнее всего он боялся узнать Чарльза — по своему горькому опыту не хотел копать глубже, гораздо приятнее было оставаться слегка опьянённым обёрткой.       — Но не сложилось, — деланно равнодушно пожал плечами Эрик, а после засобирался домой. Мужчина не останавливал его, лишь задумчиво наблюдал за дёрганными движениями пацана и попивал вино. Он даже не пошёл прощаться — вскочил порывисто и скрылся в мастерской. И Эрику до дрожи в коленях хотелось пойти за ним, потому что он знал эти порывы — уже успел изучить, — и как же ему хотелось посмотреть на рождение очередного шедевра. Но липкое ощущение никуда не делось, так что он сбежал.       Сбежал и не появлялся в доме Чарльза целую неделю. Потому что было страшно. Потому что ему больше не хотелось испытывать это. Потому что он ненавидел бояться. Его совсем не волновала собственная жизнь, здоровье, перспективы, мечты, но быть изгоем в глазах Чарльза он не хотел. Тот даже не знал его полного имени, что было очень даже хорошо.       Чтобы не сойти с ума от бездействия, ведь грёбаная медсестричка настаивала на постельном режиме, он много трахался с какой-то новенькой и почти постоянно был под кайфом. Скотту совсем не нравился подобный расклад, так что в конце концов он наорал на добрую женщину и она разрешила Эрику снова пойти на дело. Правда, тому пришлось сутки перетерпеть солевой отходняк, но ради долгожданных действий парень был готов на это. Он передал пару доз барыгам и припугнул мужика, задолжавшего Скотту за десять граммов кокса, а на утро по привычке пошёл к Чарльзу и только на входе пришёл в себя.       Мужчина рисовал очередную нимфу. Он плавными движениями руки описывал действительно привлекательные черты её лица, и Эрик даже залюбовался. Однако парень знал, как у этого человека рождаются шедевры — их он писал порывисто, резко и всегда карандашом. Эти идеи возникали в его голове из ниоткуда, навеянные окружающими предметами, людям и ещё Бог знает чем. И на те вещи можно было смотреть вечность напролёт.       Эрик смущённо кашлянул и прошёл к своему привычному месту, поправив на себе мешковатую толстовку. Ноутбук был как всегда на полу у кресла-мешка, в которое он плюхнулся, создав нелепый шум перекатывающихся шариков пенопласта, на что натурщица поморщилась и слегка отвлеклась. Чарльз повернулся тоже: медленно и грациозно.       — Пришёл, — он просто констатировал факт, а после задумчиво пожевал нижнюю губу и вернулся к прерванному занятию. Эрику стало дурно: зачем он вообще тогда вечером припёрся к нему и нарушил заведённый порядок? Теперь от произошедшего между ними остался неприятный осадок, а от количества принятых за прошедшие дни веществ раскалывалась голова. Блядство. Он не хотел всё испортить. Это ведь его тихая гавань.       Парнишка уткнулся в ноутбук, чтобы отвлечься, но не смог абстрагироваться. В этот день он пробыл в мастерской всего час, а потом снова сбежал. И вечером был очень рад сложному ограблению, которое подкинул ему Скотт. Босс молчал по поводу его поведения, но к себе больше не звал. Он ненавидел обдолбышей. А сейчас его Рик напоминал всех малолеток, с которыми Скотт работал. От этого на душе парня было неспокойно: хорошие отношения с боссом ему были важны, а за последние полгода он их конкретно прокачал — неужели прогресс так быстро вернулся к начальной точке?       Эрик нервничал, даже скорее психовал. И всё это выливалось в новую дозу, которую Скотт не одобрял. А Чарльз… если бы он только узнал, то вероятно запер бы свою дверь, а ключ больше никогда не оставил под ковриком. Парень провёл ещё две недели в непонятном наркоманском мареве, сотканном из паники и удовольствия, пока его оттуда не выдернуло банальное отсутствие денег — Скотт перестал оплачивать его дозы. Что, в принципе, было логично: Эрик снова начал запоем нюхать, а это босс не одобрял. Пришлось брать себя в руки, а это Эрик, как ни странно, умел. Он довольно чётко осознавал своё подневольное положение и не был чокнутым на дозе — только в периоды своей подростковой нестабильности, которой он оправдывал все подобные загулы.       Он провёл несколько дней вообще без ничего, чуть не сдох, но выдержал. Ни ел, ни пил, только блевал и мандражировал. Потом немного отпустило. Скотт оценил и прислал небольшую порцию травки, которую Эрик с голодухи скурил за раз и снова опустошил и без того слипшийся от голода желудок. За несколько дней он вернулся в привычный ритм, но к Чарльзу идти больше не решался. Что-то сломалось в нём тогда. Что-то ткнуло его носом в немного ненормальную суть их взаимоотношения. Что-то, к чему он не был готов.       Однако Эрик продолжал проводить часы за мониторингом новостной ленты, где так или иначе всплывали новые картины довольно известного в своём кругу художника. И ему так нравилось, он даже наткнулся на портрет той нимфы, что Чарльз рисовал в их последнюю встречу. Парнишка даже похолодел, когда осознал, что не был в мастерской целых полтора месяца. Почему-то после подсчёта точных цифр стало сложнее — может, ему открылся масштаб катастрофы. Эрика начало ломать изнутри, выкручивать локти и взрывать сосуды в мозгу. К Чарльзу надо было пойти немедленно. И он снова совершил ошибку. Он снова пошёл к мужчине вечером. Но Эрик не смог бы дотерпеть до утра, это казалось ему невозможным, невыполнимым и просто жестоким к самому себе. На этот раз он не стал долго ходить вокруг его дома: визит имел определённую цель. Так что парнишка дёрнул на себя ручку двери, а когда та не поддалась, достал заветный ключ и вошёл. Чарльз сидел в гостиной и читал, и Эрику совершенно точно стоило бы сделать пару вдохов, но этот мужчина в шёлковом халате с книгой в руках выбил весь воздух из его лёгких и вызвал спазм трахеи, не иначе.       — Давно тебя не было, — художник прервал свое занятие на мгновение, чтобы идентифицировать позднего гостя, и снова продолжил чтение. А Эрик смог наконец сделать шумный и дискредитирующий его вдох. В следующую секунду ему стало стыдно за свой приход и вообще за всё, словно Чарльз наблюдал за его многочисленными сутками, проведёнными в наркоманском бреду. Стыдно и противно за самого себя. Каким же дерьмом надо быть, чтобы разочаровывать даже себя?       Эрик ретировался в мастерскую, чтобы там пережить кризис восемнадцатилетнего наркомана и наконец вдохнуть в себя магию этих картин. Почему он совмещал в себе столь противоречивые черты, как страстное увлечение живописью и… его образ жизни. Парень уселся напротив одного из полотен прямо на пол и погрузился в свой транс. На картине был изображён рассвет, и он всё гадал: где же это? На Кипре? Может, где-нибудь в Греции или Италии? От солнечных лучей веяло теплом, словно он прямо сейчас стоял, обвеваемый всеми ветрами в пять утра, и вдыхал прохладный запах свежести. Разве нужно было ему ещё что-то, разве существовала в тот момент для Эрика другая доза? Наверное, всё дело было в Чарльзе и том, как он писал свои картины, потому что глядя на работы других художников, Эрик никогда не погружался внутрь, не пропадал.       — Я доволен, что она произвела на тебя впечатление, — Чарльз стоял в дверном проёме. Его тёмно-синий халат слега распахнулся на безволосой груди, а книга была также зажата в правой руке.       — Где это? — с придыханием спросил Эрик.       — Вид из моего окна, — буднично сообщил мужчина. — Из спальни.       Парнишка вздрогнул. Италия, Греция… Вот она красота рядом с тобой, прямо напротив. Он повернулся к художнику и замер. Его талант заключался в видении этого мира, в красоте, которую он показывал и запечатлел на своих холстах. И в нём самом. Потому что именно в это мгновение Эрик увидел его красоту — ту, что была скрыта от посторонних глаз; ту, что излучала этот незримый свет и давала Чарльзу возможность писать произведения искусства. И он был прекрасен. Наверное, Эрик мог бы совершить глупость и поцеловать его в ту секунду, если бы глаз не споткнулся о знакомую эмблему на футболке за спиной мужчины.       Покачнувшись, парень поднялся на ноги и вильнул среди картинами. Эту он ещё не видел или, может, просто не замечал, просто сейчас глаз выхватил из буйства красок столь милые сердцу карандашные лини, да и футболка на худощавом юноше была смутно похожа на что-то из его воспоминаний. Чарльз улыбнулся и подошёл ближе, пока Эрик задумчиво хмурился и глазел на взлохмаченного пацана с картины, чьи глаза выражали животный ужас, а нижняя губа была закушена почти до крови. Он вздрогнул, когда наконец узнал себя. Другого себя, потому что он не выглядел так в жизни — Чарльз всех писал слишком красивыми, другого объяснения этому феномену не существовало. Просто художник вкладывал в каждую картину частичку идеального себя.       — Когда.? — голос не слушался.       — В тот вечер, — Чарльз ответил тихо, словно тоже почувствовал волшебство момента и не хотел его нарушить.       А Эрику стало дурно. Он пропустил момент, когда его нарисовали.       — Это не я, я не такой, — пробормотал он.       — Такой, — качнул головой мужчина и провёл своим большим пальцем по щеке парня на портрете. Это показалось Эрику чем-то до боли интимным, что он даже покраснел и отвернулся. — Не волнуйся, в следующий раз ты будешь позировать.       — Я надеюсь, что ты всегда будешь рисовать меня карандашом, — прошептал парнишка.