Паранойя

      После того вечера Эрик взял себя в руки. Он в очередной раз бросил крепкие наркотики, вернулся к своей подработке (хотя за пропущенный вечер получил хороший нагоняй от Скотта) и значительно повысил свою продуктивность в «делах». Босс был доволен.       — Я думаю, к двадцати одному у тебя должен быть свой район, — одним вечером буднично заявил Скотт, рассматривая брошь, которую Рик преподнёс ему в качестве трофея. Он всегда делал так: основную добычу сдавал в «общую кассу», а нечто примечательное приносил лично боссу. И, наверное, его можно было назвать подхалимом или как пожёстче, но ему нравились красивые вещи, а в общей куче они навряд ли сохранились бы, не то что в коллекции Скотта. Да, оставить себе означало бы утаить, а так босс доволен и вещь не будет пущена по рукам или переплавлена.       — Предлагаешь мне создать свою банду? — вздрогнул парень.       — Под моим руководством.       Рик промолчал. То, чем он занимался уже грёбаные шесть с копейками лет, сидело в печёнках, и он это понимал только когда брал себя в руки и прекращал существовать в наркоманском мареве. Ему хотелось жить. Хотелось жить благодаря Чарльзу. И он никогда не сможет сказать этого Скотту, но рано или поздно он сам узнает. Эрик боялся. Ему не стыдно было признаться, что он не опасался, а именно боялся Скотта. Его было страшно разочаровывать, особенно находясь в таком подзависимом положении. Но он делал это изо дня в день — просто босс ещё не был в курсе. Детский восторг уже сменился осознанным обожанием, творчество Чарльза стало воздухом и пищей, и Эрику всё чаще не хотелось уходить. Почему он не мог стать одной из линий на этих полотнах, чтобы никто не трогал его, чтобы никому не мешать, но быть здесь — с Чарльзом — всегда. Он бы вечно наблюдал за движениями кистей этого мужчины и перестал бы существовать вместе с ним, просто быть приложением. Но он был человеком, достаточно хреновым по своей сути человеком с ещё более хреновой жизнью.       Однажды Эрик спалил свой образ жизни, и это стало дополнительной проблемой. То есть, конечно, Чарльз и раньше догадывался о сомнительных увлечениях парнишки — по крайней мере он точно знал о его зависимости. И это и так было чересчур. Но Скотт тоже любил произведения искусства, к сожалению. И иногда он любил совершать набеги на небольшие галереи. Каждый раз Эрик с придыханием заглядывал в конверт, который приносила ему очередная девица босса, молясь, хоть бы не та самая. Пока что ему везло, но это до поры до времени, как он и предполагал.       Нет, галерея не была той самой, и целью не были работы Чарльза — он был недостаточно известен для Скотта. Хотя, может, лучше бы это было так, чем блядская встреча поздним вечером в какой-то огромной галерее, где он с ребятами разведывал обстановку и выяснял расположение камер, с ним. Рик специально не подошёл и даже не махнул, он надеялся остаться незамеченным, но на протяжении неспешной прогулки с парой ребят по всему залу он чувствовал прожигающий взгляд Чарльза.       Эрика мутило, он задыхался в этом помещении, но виду не подавал — шестёрки босса не должны были видеть его растерянность. Парнишка выдохнул, когда весь план здания уже был запечатлён в головах его «товарищей», так как сам он откровенно плохо запомнил что-либо. Они наконец покинули злосчастную галерею, на выходе из которой Эрик по привычке накинул на голову капюшон тёплой толстовки и спрятал подрагивающие ладони в карманы. А на крыльце он тут же закурил, чтобы ребята приняли его отвратительную работоспособность за признак ломки. Те понимающе заулыбались и тоже достали по косячку. Для приличия компания ретировалась слегка в сторону, чтобы расслабиться и не попадаться на глаза покидающим галерею посетителям. Им был не страшен закон — каждый из них уже много раз задерживался за нечто подобное и был выкуплен, даже не доехав до полицейского участка. А все благодаря Скотту. Никто из его банды не боялся законов.       И Чарльз тоже вышел из блядской галереи. И пошёл по ступеням вниз. И он смотрел. Эрик постарался втянуть голову в плечи и спрятаться за тенью капюшона, но нет, он знал, что не смог обмануть художника. А также он знал, как выглядела подобная компания оборванцев, прошедшихся по всему залу, не задерживаясь ни у одного экспоната, а после преспокойно курящая марихуану в сторонке. Это было больно, удивительно, что Эрика не скрутило прям там. Только благодаря какой-то непонятной стойкости он смог дотерпеть до возвращения в свою комнатушку и знатно проблеваться там. Его лихорадило всю ночь, Скотт даже заподозрил отравление и вызвал сраную медсестричку, которая уже затрахала со своим постельным режимом. Так что Эрик тут же послал её куда подальше, стоило доброй женщине произнести роковые слова, и велел всем смыться из его комнаты. Босс угрожающе сверкнул глазами, но вышел и оставил парня блевать в одиночестве.       Его выворачивало наизнанку до полного опустошения желудка, а после просто скручивало позывами до середины ночи. Он вколол себе двойную дозу но-шпы, чтобы прекратить мучения, и с трудом отрубился на полу рядом с унитазом. А утром поднялась температура. Эрик не понимал, почему так реагировал на Чарльза, почему так боялся потерять его расположение. Но он точно должен был всё прояснить — было бы просто истинным мазохизмом оставаться в неведении. Так что парень принял душ и привёл себя в подобающий вид, правда, синяки под запавшими глазами и бледная кожа никуда не делись.       Однако квартира Чарльза была закрыта. Впервые дверь была заперта, а ключа на месте не оказалось. И Эрик чуть не блеванул прямо на этот злосчастный коврик. Он с силой нажал на звонок, а сразу после постучал. К моменту, когда художник отворил ему дверь, парень весь покрылся нервной испариной и готов был грохнуться в обморок к его ногам. Тот окинул его хмурым оценивающим взглядом и укоризненно покачал головой:       — У тебя ломка?       — Нет.       Парень умоляюще посмотрел на Чарльза и сглотнул вязкую слюну:       — Мы можем поговорить?       — Я сейчас немного занят, — хмуро сообщил тот, а Эрик ощутил, как его сердце провалилось в какую-то ебучую бездну, образовавшуюся под ним. Пошатнувшись, он угрюмо кивнул и повернулся к двери спиной. Но уйти с первого раза не получилось, хотя главное было не упасть, захлёбываясь собственной рвотой, на глазах у Чарльза. Так что Эрик приложил все усилия и с трудом смог дойти лестницы и вцепиться скользкими пальцами в перила, которые почему-то тут же выскользнули из его захвата. Парнишка ощутил некую невесомость, а после болезненно приложился затылком о бетонный пол.       — Блять! — художник не успел среагировать и поймать его. Он беспомощно осмотрел явно отключающегося пацана и, вздохнув, обхватил того за талию, чтобы затащить к себе.       Мутным взглядом Эрик успел заметить накрытый стол в гостиной и девушку, сидящую на диване, которая шокировано выпучила свои глаза на представившуюся ей картину. А после он провалился в какое-то болезненное марево, состоящее из квинтэссенции жара, тошноты и местами рвоты и неукротимой лихорадки. А на периферии всего этого маячил какой-то притягательный запах, от которого местами ему было ещё сильнее тошно, а иногда наоборот легче.

***

      Первое, что увидел Эрик, когда открыл глаза, — вечернее небо. Его тут же затошнило, потому что быть вне дома в такое позднее время… Но при попытке встать его накрыло головокружение, так что пришлось дать себе время на передышку, прежде чем бежать к Скотту. Дыша медленно и глубоко, парнишка прикрыл глаза и уткнулся носом в подушку. Ноздри защекотал тот самый запах, местами облегчающий, а местами усугубляющий его страдания. Эрик распахнул глаза и огляделся: он ведь никогда не был у Чарльза в спальне и уж тем более не лежал на его постели. Парнишка повёл плечом и дополнил образ в голове: никогда не лежал на его постели в одних джинсах. Из-под закрытой двери просачивалась полоска света и доносились приглушённые звуки работающего телевизора. К горлу подкатил ком, пацан никогда не чувствовал себя так — проснувшись в чужой постели, ворвавшись в чей-то быт. Обычно его бросали подыхать где-нибудь на улице, а он выкарабкивался.       Несколько минут рефлексии помогли Эрику прийти в себя и унять головокружение. Он осторожно сел на кровати и повторно огляделся. К его счастью, у Чарльза была вторая смежная со спальней ванная, так что парень медленно встал и поплёлся туда. С непривычки он долго шарил по стенам, ища выключатель, а потом ещё несколько мгновений давал глазам привыкнуть к яркому свету. На раковине нашлась одноразовая зубная щётка, которая, Эрик знал, всегда была у человека с непостоянным половым партнёром. Он умылся, почистил зубы, а потом решился обнаглеть и принять душ, так как всё тело зудело от липкого пота. Полотенце парень нашёл в шкафчике, а свою толстовку — на сушилке. Пощупав всё ещё влажную ткань, парень вздохнул и натянул на чистое тело только джинсы, а её сгрёб в охапку, чтобы надеть уже перед выходом.       Свои носки он, кстати, так и не обнаружил, но наплевал и на это. Глубоко вдохнув, Эрик открыл дверь спальни и бесшумно выскользнул в гостиную, отметив, что девушки в ней уже не было, как и накрытого стола. Парнишка прошёл к двери, которая была напротив кухни. Он как раз растерянно искал взглядом свои ботинки, когда Чарльз, готовящий что-то — очевидно, ужин, — заметил его.       — Куда собрался? — мужчина отложил полотенце и вышел в прихожую.       Эрик вздрогнул и зажмурился. Он не хотел сбегать, не объяснив ситуацию, но Скотт уже наверняка его обыскался. Парнишка не стал оборачиваться — он посмотрел на отражение художника в зеркале и промямлил:       — Мне пора.       — В таком состоянии тебе опасно шлындать по улицам, — Чарльз скрестил руки на груди, обтянутой тёмной водолазкой. У Эрика засосало под ложечкой, когда он заметил на мужчине подаренные им спортивные штаны.       — Мне надо вернуться, — парнишка отчаянно округлил глаза и снова покрутился вокруг своей оси в поисках обуви.       — Они сушатся, — сообщил художник, отбирая у него влажную толстовку. — А ты простудишься, если будешь гулять по такой погоде в мокрой одежде.       Эрик болезненно застонал: неужели он заблевал даже обувь?       — Это не важно, — отмахнулся он.       — Важно.       Чарльз пошёл в спальню с толстовкой в руках.       — Можешь что угодно говорить своему боссу, но я не отпущу тебя в таком виде, — крикнул он.       Эрик вздрогнул. Да, босс будет недоволен. Хотя он и сам не рад тому факту, что художнику теперь известно чуть больше о его жизни. Парень помялся ещё пару минут и вернулся в спальню, демонстративно не заглядывая на кухню, где Чарльз чем-то гремел. Обида — это глупо, но она засела там внутри и ворочалась неприятным комом с шипами, то и дело задевая какие-то струны внутри. Да, Эрик обижен, но он не уверен, что это чувство направлено на художника.       Парень провёл в самобичевании добрые минут тридцать, а потом Чарльз позвал его к столу. Эрику необычно сидеть там, где обычно он заставал всех приходивших сюда с ночёвкой женщин и мужчин. Он нервничал первые несколько мгновений, плюс не решался принимать нормальную пищу после такой бурной реакции желудка. Но как-то так вышло, что ощущение неловкости покинуло его — то ли благодаря непринуждённо жующему свой салат Чарльзу, то ли из-за полутьмы и звуков вечернего города, доносящихся из приоткрытого окна.       — По вечерам твоя квартира кажется волшебным местом, — задумчиво пробормотал Эрик, осторожно пережёвывая кусочек курицы терияки.       Чарльз промолчал, лишь одобрительно хмыкнул и кивнул. Он никогда не включал свет после семи вечера — в полумраке рождались одни из самых гениальных его произведений. Почему за ужином он так и не поднял тему «работы» Эрика, тот так и не понял, но расслабленно выдохнул, когда мужчина поднялся из-за стола и удалился на кухню. Парню было слегка стыдно нести туда свою опустевшую всего на четверть тарелку, так как в желуде всё ещё творилось нечто наподобие урагана. Но ему пришлось. Художник никак не прокомментировал это, молча выбросил в урну недоеденный ужин и поставил тарелку в посудомоечную машину. Потом он медленно подошёл к Эрику, остановившись на расстоянии каких-то пары сантиметров, и пристально заглянул ему в глаза. Парень оторопел, он не позволил себе пропасть в этих серебристых глубинах и неожиданно осознал, что так и не додумался попросить себе какой-нибудь одежды и по-прежнему стоял в одних джинсах. Покраснев, он хотел отойти, чтобы прекратить то необъяснимое, сворачивающееся шипами, которые ещё пару часов назад кололи его обидой, а теперь — смущением и нарастающим вожделением.       — Пойдём, я хочу тебя нарисовать, — шепнул Чарльз, разрушив стену Эрика, за которой тот так старательно прятал свои эмоции.       Парнишка молча кивнул и развернулся к мастерской. Он на негнущихся ногах дошёл до привычной довольно высокой деревянной табуретки, на которой всегда сидели модели, и неуклюже взобрался на неё. Мужчина обошёл его кругом и слегка подтолкнул сзади. От прикосновения к обнажённой коже на пояснице Эрик подавился вдохом и съехал с табурета. Он хотел вернуться в прежнее положение, но Чарльз остановил его. Мужчина присел на корточки, взял левую ногу парнишки, которой тот опирался о пол, и согнул её в колене, а после поставил на подножку табурета. Эрик чересчур громко выдохнул, когда его обнажённая ступня коснулась шершавого дерева, и опёрся ладонями на освободившуюся часть сиденья табурета сзади него. Из-за изменившегося положения ему пришлось выровнять центр тяжести, чтобы согнутая нога не затекла. Он никогда не задумывался о том, как именно Чарльз выбирал позы для своих моделей. А в это время мужчина взял его за кисть правой руки и положил её на бедро, а после одобрительно цокнул языком. Эрик смирился с тем, что ему придётся неопределённое количество времени пробыть в этом положении.       Это было сказочно, не иначе. Временами Эрик даже забывал дышать. Его левая кисть затекла, но он даже не обращал на это внимания. Его завораживал Чарльз. Мужчина скользил по нему взглядом, временами отбрасывал падающие на глаза русые волосы мимолётным движением, облизывал пересохшие губы и рваными движениями водил по холсту карандашом. Карандашом! Эрик понимал, что внутри него начинало ворочаться нечто неописуемое, с чем придётся бороться и сбегать, но не мог не отдаваться этому здесь и сейчас, когда его рисовал поистине гениальный мужчина. Сколько в итоге прошло времени? Никто из них не дал бы ответа на этот вопрос, потому что не засекал. Но за окном уже настала глубокая ночь, когда Чарльз отложил затупившийся карандаш и встал со своего места, потягиваясь. Эрик дождался его одобрительного кивка и осторожно сполз на пол, где принялся робко разминать одеревеневшие мышцы.       — Мог бы попросить перерыв, — мужчина укоризненно покачал головой, помогая ему встать.       — Я только сейчас заметил.       Эрику уже было плевать, так как Чарльз подвёл его к своей работе. То есть, он уже видел себя в исполнении художника, но, наверное, каждый раз это новое ощущение. Сейчас он ждал этого, потратил последние часы на наблюдение за работой художника, а это автоматически делало ожидание томительнее.       — Только не падай в обморок, — попросил Чарльз, всё ещё придерживая парнишку под локоть. Тот разглядывал картину уже несколько минут и совсем не двигался. Да и разве он мог? Эрика утянули вглубь себя линии, штрихи и тени. Он то краснел от своих чересчур низко сидящих джинсов, то бледнел от приветливого прищура глаз. То есть он, конечно, знал, как выглядит, но видеть себя глазами другого человека всегда непривычно и до боли интимно — словно ты проник в его голову и бессовестно вторгся в самое личное. Чарльз добавил к портрету панорамное окно за спиной Эрика, за которым виднелись ночные звёзды, и сброшенную одежду, словно парнишка разделся специально для него перед картиной. И от этого было стыдно. А ещё Эрику очень хотелось прикрыть свой торс: уж слишком чётко Чарльз прорисовал каждую мышцу, каждый завиток дорожки волос, уходящих под кромку джинсов, и даже шрам прямо под сердцем, который он получил полтора года назад и чуть не погиб.       — Надеюсь, ты не будешь это выставлять, — наконец хрипло прошептал он.       — Конечно не буду, — Чарльз понимающе кивнул.       — А то мне совсем не хочется, чтобы мои соски разглядывали какие-нибудь престарелые леди, — нервно улыбнулся Эрик.       — Это войдёт в мою частную коллекцию.

***

      После той ночи Эрик много думал, даже слишком много. Он больше не понимал тех женщин и мужчин, что позировали Чарльзу. Они ведь столько отдавали ради этих портретов — как можно было позволять выставлять это на всеобщее обозрение? Или же продавать? Видение Чарльза было для него таким интимным, личным, что казалось кощунством отдавать частичку себя за деньги. Парнишка на какие-то несколько дней перестал понимать и самого художника, даже разочаровался в нём на несколько часов, но потом решился спросить.       — Я не выставляю и, соответственно, не продаю то, во что вкладываю душу, — сообщил тот. — Только моя первая картина, та самая, на которую ты пялишься часами, увидела свет и является частичкой моей души.       — Ты бы мог быть в миллионы раз богаче, если бы продавал всё.       — И тогда я бы был продажной шлюхой, — мужчина горько улыбнулся и отвернулся.       С того момента Эрик перестал спрашивать много, просто наблюдал. Он начал понимать принцип работы Чарльза, и все приходящие модели теперь казались ему пустышками, нанятыми для временного использования. Иногда, приходя утром, парень видел новый карандашный набросок или полноценную картину — то были частные шедевры. И его грела мысль о том, что он уже дважды стал частью этой коллекции. Он всё чаще хотел проводить вечера в мастерской, со временем это желание достигло какого-то апогея и переросло в навязчивый зуд. Но Эрик обещал себе, что не свалится в пучину обожания — он боролся с этим достаточно долго, пока в один момент наркотики не перестали заглушать это в нём.       Это произошло в конце лета, почти через одиннадцать месяцев после его знакомства с Чарльзом. Эрик проснулся с диким желанием закурить — к счастью, забитый косяк уже ждал его на тумбочке как пожелание «доброго утра» от босса. Но он не принёс ему облегчения, так же как и второй, а на третьем лёгкие уже дали сбой, и парню пришло в голову, что хотелось ему чего-то другого. Он проходил с этим дерьмовым ощущением ломки несколько дней, в один из которых, сидя у Чарльза, понял, что отпустило. А под вечер это вернулось. И утром в мастерской снова прошло.       — Блять, — озвучил Эрик. Только этого ему не хватало.       — Не выражайся, — автоматически поправил его художник, помогая полуодетой девушке удобно расположить фрукты на коленях.       В глазах у Эрика предательски защипало. Ну, твою ж мать! Парень сжал кулаки до боли и уставился в монитор.       — Что-то случилось? — художник окинул его вопросительным взглядом.       — Я проиграл, — пробубнил Эрик.       — Кому? — Чарльз заинтересованно приподнял бровь, откинув в сторону пару яблок.       — Самому себе, — парень отложил ноутбук и встал. Хотелось освежиться, выпить воды. Так что он протопал на кухню, ополоснул лицо и упал на диван. Всё выходило до блядства отвратительно и нежеланно. Это было глупо. Глупо и обречено на провал.       Эрику не хотелось всего этого, он сопротивлялся, но тем же вечером, лёжа в постели Скотта, он ощутил ту самую звенящую пустоту в груди. А на следующий день, сбывая «товар» в одном из клубов, принадлежащих банде, он не захотел поразвлечься со случайной девицей за полдозы. На душе тут же стало отвратительно: парень не привык себя жалеть, но именно это чувство теперь всё чаще возникало на периферии его сознания. Чарльз постепенно отнимал у него все: наркотический кайф, случайный секс, что дальше? Не то чтобы Эрик слишком дорожил всем этим — он просто был не готов отказываться, он планировал сделать это вовремя, а не сейчас.       Он стал увиливать от встреч со Скоттом, боялся, что тот заметит перемены в нём. Босс молчал до поры до времени, но, кажется, догадывался о чём-то. И как же хотелось вечерами быть рядом с Чарльзом! Почему нельзя было поменяться с тем парнем на картине местами?       — Ты в порядке? — спросил художник, открыв дверь парню. Тот затравленно отшатнулся от хозяина квартиры и пожалел об очередном вечернем визите.       — Относительно, — буркнул он. Ребята сейчас заканчивали дело, с которого он позорно сбежал, сославшись на неотложные обстоятельства. — Пустишь?       Мужчина молча отступил в сторону, подозрительно разглядывая позднего гостя. Тот определённо был не под кайфом, хотя странное поведение вызывало некоторые подозрения. Он вернулся на кухню, где занимался уборкой после ужина. Эрик неуверенно прошёл следом: ему казалось, что он не вовремя. Хотя ему всегда так казалось — пора было уже смириться, что в случае чего Чарльз его попросту бы выгнал или не пустил. Парень медленно опустился на стул, прокручивая между пальцев золотую монетку, которую считал своим оберегом и поэтому всегда брал с собой на дело. Он наблюдал за художником, отслеживал каждую деталь его действий, потому что теперь уже не мог с собой бороться. Ему было так нужно. Чарльз всё носил спортивные штаны, которые он ему подарил, и это безумно грело зверя внутри, заставляло довольно урчать и прятать клыки. И мужчина наконец стал позволять себе футболки (с его стороны было бы глупо продолжать хранить верность рубашкам в этих мешковатых штанах), что давало Эрику наслаждаться оголёнными руками. На предплечье левой руки у него было две родинки, напоминающие неосторожный мазок кисти, словно Чарльз не умылся после работы над очередным шедевром. А ещё он недавно подстригся — очень коротко, — так что хотелось провести рукой по этому ёжику волос и выяснить, колется ли он? Да и оголённая шея казалась Эрику довольно сексуальной.       Парень тряхнул головой, сбрасывая с себя наваждение. Было как минимум некультурно пялиться так долго и пристально на взрослого мужчину, с которым ему определённо ничего не светило в будущем. Хреново быть фанатом, влюблённым в своего кумира, да ещё и с зависимостью и бандитскими промыслами за плечами. Какой состоявшийся и уважающий себя человек свяжется с кем-то подобным?       — Что у тебя случилось? — Чарльз завершил все свои дела и повернулся к гостю. Он вальяжно опёрся задницей на столешницу и скрестил руки на груди, явно намереваясь выяснить причину столь странного поведения Эрика последние несколько дней.       — Неприятности, — уклончиво отозвался тот, потупив взгляд. Он терялся от желания провести языком по этим губам.       — Они настолько серьёзны? — Чарльз нахмурился.       — Это чертовски хреновое дерьмо из которого я, боюсь, смогу выбраться не скоро, — выпалил Эрик, закусив губу. — А может, и не смогу…       Мужчина порывисто вдохнул и подошёл ближе:       — Я могу тебе чем-нибудь помочь?       «Не хочешь начать жить вместе?»       «Может, бросим всё и уедем из страны?»       «Переспим?»       «Просто прекрати встречаться со своими моделями!»       «Давай сбежим… Будешь рисовать, а я — редактировать тексты где-нибудь далеко; ты ведь не привязан к этому месту?»       «Я правда брошу наркотики, если тебе важно»       — Нет, разберусь, — вздохнув, отозвался Эрик.       Чарльз задумчиво пожевал губу и отошёл. Отвернувшись, он уставился в вечернее небо за окном, сунув руки в карманы штанов. Парнишка залюбовался. Может, ему подарить ещё и нижнее бельё? Сглотнув, он одёрнул себя и отвернулся.       — Идём, я больше не могу сдерживаться, — бросил художник, и Эрик разрывался противоречиями: с одной стороны, он ужасно хотел бы, чтобы эта фраза была приглашением в спальню, но с другой, он ликовал от понимания, что Чарльз рванулся к мастерской. Так что он просто проследовал за ним, щёлкнув выключателем. Он споткнулся о порог с непривычки, а Чарльз уже зажёг свечи и отрицательно шикнул на него, когда Эрик попробовал включить свет.       Парень замер у входа, наблюдая за созданием крайне интимной атмосферы. Он нервничал. Но и одновременно страдал от желания слиться с мужчиной, оказаться в его голове и вечно устроиться свернувшимся котом под рёбрами.       Чарльз подошёл, озаряемый тусклым светом свече:       — Ты настолько растерян, что мне аж зубы сводит от желания тебя нарисовать, — шепнул он.       Эрик только кивнул, шумно сглотнув. Мужчина толкнул его к стене, в которую парень от неожиданности врезался с характерным стуком. Охнув, он откинул голову назад и прикрыл глаза — сейчас Чарльз выбирал ему позу, не стоило сопротивляться и мешать. Но Эрик никак не ожидал, что мужчина расстегнёт молнию на его толстовке. Он покраснел, словно девственник, и даже слегка задрожал, когда художник подушечками пальцев прошёлся по его торсу к штанам. Голова закружилась, стоило Чарльзу расстегнуть ему ремень и болты. Что он делал? Эрик даже не пытался открыть глаза, так как сгорел бы от стыда, словно это не он несколько дней назад занимался сексом втроём. Ну, кто краснеет от одного откровенного прикосновения? Парень мысленно отругал себя: судя по ощущениям, Чарльз так и оставил штаны расстёгнутыми, а больше не предпринимал попыток оголить его.       Медленно Эрик приоткрыл глаза и задохнулся: Чарльз стоял напротив и смотрел прямо на него. От этого взгляда хотелось бежать, спрятаться где-нибудь на Аляске, хотя и там эта серость преследовала бы его. Как? Как ему спастись?       Мужчина удивлённо приподнял бровь, словно что-то понял в эту самую секунду, и отошёл. Он окинул довольным взглядом представившуюся картину распластанного у стены полураздетого Эрика и порывисто пододвинул к себе мольберт. Парень постарался унять лихорадочное сердцебиение, что ему удалось только через несколько минут наблюдения за работой художника. Он мог представить насколько его растерянный вид гармонировал с этим всклокоченным образом, но он никак не ожидал, что Чарльз изобразит всё в куда более сексуальном подтексте. Когда спустя долгих несколько часов он подошёл к холсту, то мучительно покраснел, ибо выглядел он словно жертва неудавшегося изнасилования в этой растрёпанной одежде (кстати, стоило бы начать надевать что-нибудь под толстовку перед визитом к Чарльзу). Плюс мужчина сделал стену за его спиной кирпичной и добавил зажатый в руке телефон, словно Эрик очень старался позвонить кому-то, чтобы сбежать. А этот потерянный взгляд и немое отчаяние в приоткрытых губах и кровоподтёк на скуле…       — Ты просто гений, — выдохнул парень.       — Не с каждым такое получилось бы, поверь мне, — хмыкнул Чарльз.       «Я люблю тебя»       «Я жить без тебя не могу»       Эрик подавил в себе эмоции и позорно сбежал из квартиры, так и не застегнув толстовку.

***

      За что ему это? Он всегда считал, что человек сам управляет своими эмоциями. Почему в итоге любовь оказывалась слепа и беспощадна? Почему она сносила на своём пути все защитные механизмы и не оставляла возможности бороться?       Эрика тошнило от окружающих его людей. Он не помнил, когда в последний раз был в больнице, но сидеть сейчас в ожидании вестей ему явно не нравилось. В смысле это же Скотт, его босс, его… Он не знал, кем был для него этот человек: любовником, спасителем, якорем, пленителем? Их связывало столько всего, где бы оказался Эрик без Скотта? Даже страшно было подумать. Так что парень переживал за судьбу босса, очень переживал, ведь всегда со всем справлялась медсестра, а тут она вызвала скорую и не позволила никому прикоснуться к словно восковому Скотту. По иронии судьбы он никогда не ходил на дело, а тут один раз сделал исключение. Эрик до сих пор винил себя в том, что не настоял на кандидатуре обдолбанного Дейва. Его проблемы, что додумался вколоть себе больше нормы, надо было дождаться ночи.       Но после двух часов в приёмных покоях Эрик вдруг осознал, что только Скотт являлся его связующим звеном с бандой. Следующий на очереди в главари его недолюбливал, хотя он сам мог бы поучаствовать в этой борьбе, если бы хотел. Парень понял, что мог бы сбежать прямо сейчас. Сбежать к… Чарльзу? Или вообще куда-нибудь подальше от сводящих его с ума мужчин? Если бы ему было куда бежать…       Эрик вздрогнул от звонка телефона Дейва. Он даже не заметил, когда тот сел рядом.       — Как он? — буркнул парень, вдруг этому хоть что-то известно.       — В реанимации, — коротко отозвался Дейв, постукивая по сенсору.       Эрик уставился на белый кафель. Как там говорится в статистике? Сколько людей умирает ежедневно? Ему было страшно от неизвестности и неожиданного одиночества. Он был в банде некоторым изгоем, так как в последнее время перестал колоться и укуриваться до потери сознания. Только Скотт оставался с ним и от этой эволюции, казалось, стал только ближе. А что с ним будет, если босс не придёт в себя? Парень вздрогнул и подскочил. Он больше не мог находиться в этом месте, не хотел. Ему надо было уйти.       — Наберёте, как он очнётся, меня уже тошнит от этого всего, — бегло глянув в глаза Дейва, попросил он. Тот кивнул и снова уткнулся в телефон.       Эрик побежал. Он не обращал внимания на окружающих, обстановку, погоду, предметы. Его распирало от желания бежать и не останавливаться. Как ему быть одному? Он любил Чарльза, к сожалению. Любил всем своим существом, может, даже душой или что за дерьмо там у него внутри? Он сходил с ума от его искусства, но теперь ещё и от самого человека: от его гениальности, остроты ума и холодной собранности. Можно было перечислять вечность, но сколько Чарльзу было лет? Тридцать? Или даже больше? Уже состоявшийся мужчина. Стабильность — вот что было у него, но не было у Эрика. Парень даже не мог быть уверен, что проснётся следующим утром. А также он не был тем самым для Чарльза. Он не мог прийти в такой ситуации, забрать его и уехать куда подальше — сбежать. Только не с ним. Только не с подростком наркоманом.       Парень бегал, наверное, несколько часов. Уже наступила глубокая ночь, когда он выдохся. Надо сказать, что да, он был достаточно вынослив в силу своего образа жизни и мог бы даже посоревноваться с некоторыми марафонцами. Не факт, что он выиграл бы, но по крайней мере удержаться на уровне смог бы однозначно.       Эрик остановился на оживлённой улице, чтобы отдышаться. От раздирающей боли в горле уже не было сил абстрагироваться. Парень несколько минут сидел на корточках — прохожим приходилось обходить его по дуге, и никого особо не волновало состояние подростка, скорчившегося от душевной боли.       Он наконец нашёл в себе силы подняться и вдохнуть полной грудью, отбросив влажные волосы со лба. И Эрик никак не ожидал, что столкнётся взглядом с вожделенными им алебастровыми глазами. Только-только накопившийся кислород из лёгких выбило новой волной. Чарльз. Мужчина сидел в ресторане, напротив которого Эрик и устроил небольшой перевалочный пункт после своего марафона. И художник был не один. Парню было непривычно видеть его в городе. Он сталкивался с Чарльзом только в галерее или дома. И сейчас, будучи настолько разбитым, ему явно не стоило бы смотреть так долго в глаза человеку, которому он кажется мог бы отдать всего себя без остатка, отказавшись даже от наркотиков. Но Эрик смотрел — он даже поддался какому-то необъяснимому желанию и подошёл ближе к панорамному окну ресторана. Совпадение ли, что Чарльз выбрал тогда столик именно в том конце зала, что он оказался там в нужное время и смотрел именно туда? Насколько сильна воля той самой судьбы в такие моменты нашей жизни?       Мужчина вздрогнул и отвернулся к своей спутнице, а Эрик до боли закусил губу. Ему давно не было так паршиво, как сейчас. И он очень давно так не нуждался хоть в ком-то, как сейчас. И по факту нужен ему был только один человек, отворачивающийся в данный момент. Так что в сердцах он стукнул по оконной раме (каким-то чудом умудрился не попасть в стекло). От дребезжащего звука зазвенело в ушах, а Чарльз от неожиданности опрокинул бокал вина в салат. Это была секундная слабость — та самая, которая рушит всё и всегда не вовремя. Эрик дождался, когда Чарльз посмотрел на него. Он выдержал несколько секунд, а после сжал руку в кулак и сбежал.