Паранойя

      В конце осени с Эриком впервые пофлиртовала одна покупательница из магазина. Она явно была старше, но не намного. Парень даже растерялся в первые минуты — он почти никогда не заводил знакомства в обычной атмосфере, несмотря на свой разгульный образ жизни. Они мило поболтали, и Сэм пригласила его на чашечку кофе после работы. Парень вежливо отказался, так как вечером его ждал Чарльз с ужином, о чём он знал точно. Но девушка пришла ещё через пару дней, и тогда он согласился, как раз рефлексируя после очередной совместной ночи после просмотра фильмов.       Они обменялись номерами телефонов, а дома его ждал остывший ужин. Чарльз был в мастерской, и Эрик почему-то чувствовал себя жутко виноватым, хотя мужчина со своей стороны никогда не отличался постоянством в нахождении дома. Оправдываться за непредъявленные обвинения было бы глупо, но парень демонстративно разогрел ужин в микроволновке и съел, а после уселся на диван и включил фильм. Он ждал, так сильно ждал, что можно было услышать мольбы его внутреннего голоса. И Чарльз пришёл. Мужчина окинул его нечитаемым взглядом и примостился рядом. В тот вечер он не уснул, а молча поднялся на титрах и направился к себе, так и не проронив ни слова.       Эрик злился. На себя и на Сэм. Хотя стоило бы на Чарльза. Они не разговаривали несколько дней, пока до парня наконец не дошло: художник решил, будто бы он шлялся по наркоманским делам. Это задело, хотя он сам знал о том, кем являлся. Оправдываться Эрик не стал — просто не ходил больше на свидания с Сэм, но общение поддерживал. Только через полторы недели Чарльз снова уснул с ним на диване, а Эрик смог вдохнуть полной грудью.       Всё это иногда напоминало ему какую-то игру. Эрик мучился, с каждым днём его любовь пускала корни в сердце и оплетала его вьюнком. И также она становилась всё более недостижима. Даже по контингенту выбираемых Чарльзом половых партнёров Эрик понимал свою неспособность его завоевать, хотя он и не рассматривал такой вариант. Мужчине нравились зрелые и физически развитые, красивые, чаще начитанные, словно в постели он требовал скандировать Бродского, и неизменно длинноногие. Ни под один из этих пунктов Эрик не подходил. То есть, даже при всём желании он мог быть только наблюдателем.       Отчаяние сподвигло его в середине декабря снова позвать Сэм на свидание. Девушка охотно согласилась, а чтобы не наталкивать Чарльза на лишние мысли, парень выбрал для всего этого выходной. Он здорово провёл время с этой ну очень милой девушкой и даже поцеловал её у двери дома. Было довольно мило, а главное, что можно было не думать о художнике.       Однако вечером Чарльз снова бросал в его сторону нечитаемые взгляды и сторонился. Эрик даже разозлился в какой-то момент и в сердцах выключил телевизор:       — Я был на свидании, а не в притоне! — в сердцах выкрикнул он и заперся в ванне. Вышел парень только через десять минут, когда подышал напротив зеркала и взял себя в руки. Чарльз уже был в мастерской, где порывисто водил карандашом по бумаге. Больше в тот вечер они не разговаривали, но позже мужчина принёс ему трубку мира в лице самого себя, когда после окончания работы над картиной пришёл и упал на диван. Эрик даже закашлялся от неожиданности, так как сам он старательно делал вид, что спит глубоким сном.       — Понял, — буркнул Чарльз и отвернулся, а через несколько минут его дыхание выровнялось — уснул.       Они жили вместе, спали в одной постели, и иногда Чарльз его рисовал — какое определение подходило для всего этого? Эрик терялся, он чувствовал отстранённость мужчины от него. Художника явно не волновало, что с Сэм было уже три свидания, что в обычной жизни уже что-то да означало, а в понимании Эрика было ахуеть какими долгими отношениями в стиле платоника. И сам Чарльз продолжал периодически трахать неких незнакомцев — в эти дни они спали отдельно. Всё складывалось настолько абсурдно, что Эрик иногда даже сравнивал их с давно женатой парой — и чувств нет, и разойтись не могут, а секса хочется. Ну, то есть, чувства были, вот только в одностороннем порядке.       Парень старался игнорировать все странности, происходящие в его жизни, и жить по нормальному. Но после четвёртого свидания Сэм пригласила его к себе на кофе, а потом затащила в постель. И это было отвратительно — настолько, что Эрику пришлось сымитировать оргазм впервые в жизни. Он никогда не предполагал, что секс может быть настолько скучным. Он рефлексировал, пока девушка спала рядом, и пришёл к выводу, что нормальность не для него. Для него секс всегда был связан с драйвом после «дела» или наркотой — такого ему не получить в повседневной жизни. И парень решил отодвинуть эту часть своей жизни в долгий ящик, ещё раз испытать подобного ему точно не хотелось. Лучше в следующий раз сходить потрахаться в клуб. Хотя, может, стоит попробовать предложить Сэм дозу? И если бы у него не был ограничен запас…       Ожидаемо, первые отношения Эрика прекратились после той ночи, за неделю до нового года. Это могло бы быть печальным, если бы ему не было плевать. Правда, Чарльз смотрел на него несколько дней очень подозрительно, словно ждал извержения вулкана. Но не дождался.       А перед самым новым годом Эрик решился спустить пар. Он взял выходной на работе и пошёл в один клуб, о котором слышал ещё давно, но никогда не посещал (что минимизировало риск столкнуться со знакомыми лицами). С собой у него были парочка граммов и очень хорошее настроение. В этом клубе некоторые оставались на несколько дней, так как просто не могли оттуда выбраться в наркоманском угаре. Прошло всё довольно здорово: Эрик специально не брал с собой денег на алкоголь, чтобы от него не несло потом, а трахаться можно было и под кокаином. Пара случайных партнёрш вернули ему веру в себя и секс, которые отняла Сэм, так что домой Эрик пришёл довольным. Правда, тут же проскользнул в душ, чтобы Чарльз не учуял травку и всё остальное, да и расширенные зрачки выдавали.       Скорее всего, он всё же заметил, так как ту ночь Эрик провёл в гордом одиночестве. А потом нагрянули праздники и родственники Чарльза, которых совершенно не волновало отсутствие спальных мест. Эрик наконец познакомился с отцом семейства и поближе узнал мать и сестёр художника. А ещё им несколько ночей пришлось спать в тесноте. Парень не знал, ругать или благодарить судьбу за это. Родители и старшая сестра заняли кровать Чарльза, а им двоим и младшей достался диван. Так как одеял тоже был дефицит, они, как представители одного пола, спали под одним и довольно близко. Так близко, что иногда Эрик боялся пошевелиться, иначе мог просто провалиться в объятия Чарльза.       Этот новый год выдался…счастливым и таким до дрожи обычным. А проснуться на утро, упираясь затылком в грудь Чарльза, было восхитительно. Эрику хотелось его до зубового скрежета, ну почему-то пытаться соблазнить художника казалось ему чуть ли не кощунством. Провальной затеей было бы пытаться спать с человеком, в которого ты безответно влюблён — это парень понимал.       Чем ближе, тем больнее в конце.       И в те дни они были слишком близки. Настолько, что после отъезда родственников Чарльза Эрику пришлось с корнем вырывать «это» из своего сердца. Он больше не мог спать на одном диване, хотя бы не сразу. Ему слишком хотелось снова почувствовать невзначай заброшенную на пояс руку мужчины, мурашки на шее от его дыхания и тепло. Иисусе, Эрику никогда в жизни не было так тепло — там, внутри. Словно от того, что ты проснулся с тем самым человеком, внутри зажглось маленькое солнышко, свет которого медленно расползался по всем клеточкам тела. Это ощущение было до жути пьянящим. Эрик был слишком влюблён. И слишком молод.       Благо Чарльз несколько ночей подряд проводил с некой Лорой. Эрик снова привык к холоду по утрам — внутри и снаружи. А ещё он очень близко сдружился с младшей сестрой художника. У парня никогда не было просто друзей, так что он окунулся в эти новые взаимоотношения с головой. Её звали Эбигейл или просто Эби. В самом расцвете своей юности двадцатилетняя танцовщица (очевидно, творчество у них в крови) настолько жизнерадостная, что рядом ощущаешь себя под покровительством доброй феи, которая аннулирует все твои проблемы. И первые дни после их отъезда Эрик общался с Эби каждый день, а то и по несколько раз. Ему даже пришлось купить смартфон для этих целей, так как после своего ухода из банды он завёл себе недостаточно современный телефон.       После недельного постельного загула Чарльза Эрику стало немного легче: он перестал чувствовать близость и тепло, да и Эби отвлекла от душевных мук. Но он был слегка не готов, когда на восьмые сутки ночью почувствовал, как прогнулись пружины дивана. Мышцы сковало, парень даже дышать перестал. Какого чёрта было так сложно вернуться к былому непонятному режиму? Чарльз вздохнул, и в следующую секунду Эрик ощутил прикосновение к своим волосам. По спине тут же пробежал ворох мурашек, и парень до боли вцепился в своё запястье. А художник запутал свои пальцы в отросших патлах и придвинулся ближе. Вышло ближе, чем было у них обычно, но не тесно, как в новогодние каникулы. Прогресс, очевидно? Руку он так и не убрал.

***

      — Меня пригласили на собеседование в несколько колледжей, — сообщил Эрик за ужином в начале февраля.       — Тебя свозить? — спросил Чарльз, разглядывая парня.       — Я и сам могу, — обиделся тот.       — Ага, вот только ни машины, ни прав у тебя нет, — усмехнулся мужчина и вернулся к своей индейке.       На том и порешили. В конце недели Эрик взял выходной, и вместе с Чарльзом они поехали по колледжам. Целый день, проведённый вместе, остался где-то в самом сердце парня, так как после каждого собеседования Чарльз покупал ему мороженное (словно ребёнку, ага). А после всех дел они пошли в кино и до поздней ночи гуляли по городу. Эрику было непривычно, он даже сначала решил, что ломка началась, когда в очередной раз вытер влажные ладони о штаны. И снова тепло внутри распространялось. Тепло, с которым стоило бороться.       — Нарисуешь это? — спросил парень, разглядывая облака причудливых форм.       Мужчина улыбнулся и кивнул:       — Стой на месте, — бросил он и прошёл чуть вперёд.       Эрик вздрогнул от неожиданности, когда щёлкнула камера, и повернулся, поправив шапку:       — Ты и меня, что ли, сфотографировал?       — Небо за окном одно и тоже, а вот ты всегда разный, — снова улыбнулся Чарльз, пряча камеру в свою набедренную сумку. — Окружающее подстраивается под тебя, именно ты задаёшь ему настроение. И волшебство этих облаков без тебя теряется.       Эрик так и замер, хлопая глазами.       — Очередная художественная истина? — смущённо уточнил он, заматываясь в шарф до самого носа.       — Просто ты очень харизматичен, а пейзаж для меня дело заезженное, — пожал плечами Чарльз.       От этого комплемента Эрик краснел всю дорогу домой. Ему вообще никогда такого не говорили. А самое удивительное, что художник так и не пришёл спать той ночью — он рисовал. Парень и сам вырубился ненадолго и проснулся перед рассветом. Хотелось посмотреть, очень хотелось. Он пробрался в мастерскую, как был — взлохмаченный и сонный. Чарльз как раз заканчивал. Это была вторая его картина Эрика в цвете, и парень мог понять, почему. Она просила красок, в карандаше он бы не передал всю хмурость того неба и… Парень запнулся о свою фигуру на фоне этих облаков. Был виден только профиль подростка в чёрном пальто, засунувшего руки в карманы. На тёмный рюкзак за спиной падал свет проезжающей машины, а ветер растрепал выглядывающие из-под шапки каштановые пряди, которые, казалось, ощутимо щекотали оголённую из-за сползшего шарфа шею. Закушенная губа и весь образ придавал некую задумчивость всем образам на небе, которых воистину было несколько десятков. Даже дорога на заднем плане и вид многоэтажек не привлекал столько внимания, как эти облака, на которые и смотрел парень.       — Ты волшебник, — выдохнул Эрик.       Чарльз повернулся. Кисть выпала из его дрогнувших пальцев. Мужчина как-то странно смотрел на него, озаряемый рассветным солнцем, свет которого пробивался в окна.       — Ты думаешь, дело во мне? — хрипло спросил он.       — Ну, не во мне же, — фыркнул Эрик.       — В тебе, — покачал головой Чарльз. — Я ведь уже говорил.       В горле пересохло от таких слов, и Эрик даже отступил на шаг назад. Ему захотелось поцеловать Чарльза здесь и сейчас. Ещё никогда не хотелось так сильно. Как можно говорить такое, душу выворачивать наизнанку, но не быть доступным? Парень даже закусил губу, как на картине, чтобы не рвануться вперёд и не прижаться к художнику.       «Я от тебя без ума»       — Я не могу словами передать моё восхищение тобой, — прошептал Эрик, чтобы сказать хоть что-то, чтобы излить хоть крошечную каплю всего испытываемого. Разве мог он так сильно влюбиться? Это ведь совершенно точно нереально, да? Он просто не мог так, не умел. Хотя кого это волновало?       Плавным движением Чарльз поднялся и подошёл почти вплотную — настолько, что Эрику захотелось снова шагнуть назад, но он этого не сделал. Художник был выше на несколько сантиметров, что в ту самую секунду он ощутил со всей силой.       «Поцелуй меня, прошу»       Парень неосознанно провёл языком по губам и шумно сглотнул, чем вызвал какой-то хищный прищур глаз у Чарльза. Он смотрел пристально, в самую глубину глаз, где скрывалась душа. Говорят же, что творческие люди ветрены и слишком влюбчивы. Нечто ощутимое сгущалось между ними, грозя поглотить собой двоих. Наверное, не стоило приходить на рассвете, когда оба были беззащитны и открыты, когда маски ещё не были надеты.       Цокнув языком, Чарльз качнулся назад, разрушив всё, и вышел из мастерской. А Эрик никогда ещё не был в таком смятении: что только что произошло?       Эмоционально расшатанное состояние друга не укрылось от Эби, которая тут же заволновалась, так как была абстрактно, но всё же знакома с перечнем проблем парня. Но тот убедил её не нагнетать, мол, просто не выспался. Фраза оказалась пророческой, так как следующей ночью он почти не сомкнул глаз — всё ждал художника. Тот не приходил. И это добивало. Пусть странно, но хоть так, не надо прекращать, пожалуйста. Пусть больше ничего не светит, но хотя бы эту крупицу он желал получать.       В середине ночи парень поднялся с дивана и подошёл к закрытой двери спальни Чарльза. С его стороны было наглостью ломиться к художнику, но сил не было уже себя изводить. Осторожно приоткрыв дверь, Эрик заглянул внутрь — мужчина не спал. Скрестив ноги, он сидел на постели в спортивных штанах и совершенно неподходящей к ним расстёгнутой рубашке, рассеянно водя карандашом по альбомному листу. Парень замер в замешательстве: он мог бы бесшумно удалиться и оставить свой порыв незамеченным, так как Чарльз явно был увлечён рисунком, а мог обозначить своё присутствие. Мелькнула мысль, что время опять подходило к рассвету и он снова был уязвим. А ещё он не употреблял уже несколько дней, что давало эмоционально расшатанное состояние.       — Можно? — сглотнув, подал голос парень.       Чарльз вздрогнул и, как вчера, выронил из пальцев карандаш.       — Входи, конечно, — пригласил он.       Внутри даже дышать было легче. Больше ничего Эрику не было нужно. Парень скользнул на постель под непонимающим взором хозяина комнаты. Да, ему был закрыт путь сюда, но только не сегодня.       — Я не могу уснуть, — сообщил парень.       Чарльз шумно вздохнул и кивнул. Он хотел было что-то сказать, но промолчал, а после отложил альбом в сторону и выключил свет. Из панорамного окна спальни были видны забрезжившие на востоке лучи солнца, за которыми Эрик наблюдал несколько минут, прежде чем провалиться в сон, при том что на работу ему надо было вставать уже слишком скоро. И, кажется, Чарльз уснул вместе с ним. А через три часа парень осторожно выскользнул из постели и на пути к выходу натолкнулся на свои сощуренные от злости глаза, тщательно прорисованные на так и открытом альбомном листе.

***

      — Почему бы вам просто не потрахаться? — предложил бармен, которому Эрик уже полчаса изливал душу. Он забежал после работы немного расслабиться и пропустить пару стаканов пива, а то Чарльз позволял ему лишь бокал вина изредка. Да и выговориться хотелось.       — Потому что это вполне может оказаться отвратительно, — пробормотал Эрик.       — Зато сразу желание отобьёт, — фыркнул бармен, подливая ему пиво. Из посетителей пока была только парочка, которую обслуживала вторая барменша, так что он мог уделить трогательно расстроенному парнишке всё своё время.       — Разочаровываться не охота, — Эрик бессовестно врал. Впервые в своей жизни он не хотел голого секса с человеком, поэтому не мог себе позволить испортить хотя бы тот нелогичный минимум, который ему был доступен. А ещё он понимал тщетность самой идеи его и Чарльза вместе.       Бармена звали Томом, на его скулах красовалась недельная щетина, прибавлявшая ему лет десять, хотя на деле ему едва перевалило за двадцать один, как выяснилось позже, а правая рука и, судя по всему, грудь были забиты красочными тату, частично выглядывающими из-под тёмной футболки. Эрик понял, что его клеят слишком поздно — отказываться на тот момент было чуть ли не свинством. Так что парень отлучился в туалет, где занюхал дорожку, а потом неплохо развлёкся в подсобке с Томом, подрочив друг другу. И это было поярче, чем с Сэм. Может, дело всё же в человеке? Или в наркоте? Бармен явно знал, в каком он состоянии, но никак это не прокомментировал — только напоследок попросил заходить чаще.       И Эрик заходил. Он даже всерьёз задумался о своём гомосексуализме.       А потом у Чарльза случился кризис.       Эрик никогда не задумывался о самом факте продажи своего таланта. То есть, он уже выяснил для себя, что художник откладывает частички своей души, заключённые в рисунках, в дальний угол и не показывает первому встречному. Но также он был финансово зависим от своего таланта. Всё началось в конце февраля, когда мужчина перестал дни проводить в мастерской — сначала он просто где-то пропадал, но Эрик не сразу заметил сей факт, так как работал в это время. Но потом в свой выходной он столкнулся с Чарльзом, рассматривающим что-то на экране ноутбука в полдень. Нахмурился, но вопросов задавать не стал.       А в марте у него был недельный отпуск, так как начальник уехал куда-то с семьёй и закрыл магазин из-за банальной нехватки кадров. И тогда парень забеспокоился, так как Чарльз действительно не рисовал. Лёжа ночью рядом, он правда хотел задать этот вопрос, но так уж сложилось между ними, что лезть в душу друг другу они не умели. Да и вечерами художник всё равно сидел в мастерской, причём он начал запирать дверь!       В середине недели к ним домой заявилась женщина средних лет в деловом костюме. Эрик в процессе доносившегося до него разговора понял, что это тот самый агент Чарльза и она была крайне недовольна. Он впервые слышал, чтобы художник повышал голос, от этого у него бегали непроизвольные мурашки. И да, теперь парень был уверен, что Чарльз не рисовал на продажу, что уже стало проблемой. Он долго сидел в темноте тем вечером и думал. А после сорвался с места и пошёл в мастерскую, где художник заперся несколькими часами ранее.       Эрик воспользовался второй дверью, которая находилась в спальне, но он всё равно с уважением отнёсся к желанию Чарльза побыть одному. Так что парень постучал, прежде чем войти. Художник сидел у холста, прижавшись к нему лбом. Его глаза были закрыты, а руки безвольно висели вдоль тела.       — Чарльз? — Эрик осторожно вошёл внутрь.       Мужчина повернул к нему голову и шумно сглотнул. Он был разбит, твою мать, он просто был выжат, высушен и разбросан частичками себя по окружающему пространству. И Эрик даже испугался на несколько секунд: он никогда не сталкивался с таким хуёвым эмоциональным состоянием. Парень сделал пару глубоких вдохов и подошёл ближе.       — Скажи, чем я могу тебе помочь? — шепнул он, отчаянно желая прикоснуться к напряжённой спине.       — Оставь меня, — Чарльз порывисто поднялся, оттолкнув от себя мольберт, отчего тот опрокинулся. Эрик вздрогнул, потому что на картине был изображён он сам, перегнувшийся через перила моста и смотрящий на текущую под ним реку. — Я помешан на тебе, — мужчина беспомощно махнул рукой и отошёл в дальний угол.       Оглянувшись по сторонам, Эрик с трудом подавил вновь зарождающуюся в теле дрожь. Его тут было слишком много, почти везде. Он смотрел на самого себя в десятках картин.       — Я не могу рисовать других, — выдохнул Чарльз, до боли закусывая губу.       — Как? — парень скользнул ближе. — Почему?       — Оно получается идеально, а остальные…они…отвратительны и не гармоничны.       Мужчина обхватил себя руками и откинулся на стену позади себя. Эта беспомощность и обречённость поразили Эрика до глубины души — он всеми фибрами своей души хотел помочь художнику.       — Так продавай их… — Чарльз не дал ему закончить, зло зашипев. Да, как он мог забыть. — Давай я буду позировать на продажу?       Художник скользнул по нему взглядом и отрицательно покачал головой. Он так и ушёл, хлопнув дверью. Ушёл совсем, из квартиры, на всю ночь. И Эрик почти не спал. Полночи он провёл в мастерской, рассматривая самого себя, удивляясь фантазии Чарльза и снова теряясь. Каждая из картин была произведением искусства, глубоким и таким личным, что иногда он краснел от своих собственных эмоций, переданных на ней. И, блять, он понял, что Чарльз прекрасно понимал его к нему чувства, потому что на картинах Эрик был безнадёжно влюблён. Ему было тяжело дышать при мысли о своей невольной капитуляции. А ещё он был счастлив на этих картинах, иногда разбит, сломлен, зол. А на одной он был под кайфом.       Поморщившись, парень захлопнул за собой дверь и лёг на диван. Да, Чарльз знал всё. Было горько, паршиво и блядски обидно, так как Эрик не открытая книга — он никому не разрешал читать себя.