Сны из реальности

Внутри кондитерской толпились нетерпеливые дети и их родители. Витали ароматы свежей выпечки и сласти. Так пахнет у заботливой бабушки, когда к ней приезжают погостить внуки. Наверное… Ненавязчивую приятную музыку почти полностью заглушал лёгкий гул голосов. Вокруг царила суета, но она не была схожа с утренней толкучкой в метро. Может, всему виной лица? Горящие глаза разномастных ребятишек согрели даже мою скептическую душу. Я и не заметила, как моё лицо озарила лёгкая улыбка. — Добрый день! Что желаете? — спросила официантка в костюме сахарной феи. Брайн вопросительно посмотрел на меня. Я опустила взгляд на витрину. Куча маленьких рук облепила стекло, почти полностью заслонив ассортимент десертов. Зато ценники поверх витрины хоть и почти сливались со светлым деревянным фоном, но цифры на них, выведенные чёрным маркером, мало кого могли оставить равнодушными. Они кусались похлеще любого волка! Я издала серию непонятных звуков: — Эм… Ну… Э-э… Что у вас есть вкусного? — в конце концов ляпнула я. — У нас всё вкусное! — заверила официантка за прилавком. — Тогда всё и несите! — махнул рукой Брайн. — Всё меню? — чуть не подпрыгнула «сахарная фея». — По порции каждое, — равнодушно кивнул он. Гул стих. Немую сцену оживляла лишь музыка. — Ещё чашечку эКспрессо, и, — Брайн повернулся ко мне, — ты кофе будешь? Я, не в силах выдать что-то вразумительное, лишь кивнула. — Какой: латте, капучино… — Капучино, — быстро ответила я, опасаясь, что если буду тупить ещё полминуты, Брайн закажет мне все напитки вдобавок. — Вам здесь или навынос? — А у вас есть столик в спокойном месте? — Брайн положил локоть на прилавок и слегка наклонился к официантке. — Можете расположиться на террасе на втором этаже, — расплылась в улыбке она. Когда мы, провожаемые парой десятков любопытных глаз, поднимались по винтовой лестнице, я шепнула Брайну: — Ты же пошутил насчёт всех позиций? — Нет конечно! Это было бы слишком жестоко… даже для меня, — ухмыльнулся он. — Но зачем?! — воскликнула я. — Мы столько не съедим. — Зато всё попробуем и в следующий раз будем точно знать, что вкусно, а что нет, — заявил он. На просторной террасе с бежевой плетёной мебелью и, белее, чем кожа Белоснежки, зонтиками нас усадили за уютный столик в углу. Я откинулась на спинку и с наслаждением вдохнула аромат живых фиалок в деревянных вазонах. Видимо, курю не так давно, если ещё не разучилась чувствовать запахи. Внизу под нами царила суета: вой клаксонов, восклики вечно опаздывающих людей, скрипы шин. Но здесь, вверху, царила атмосфера неведанного спокойствия и блаженства. Брайн сел в кресло напротив и пристально посмотрел на меня: — Эрика, я всю жизнь мотался без денег. Говорят: «Деньги не главное», но без них тебя за человека не считают. Всё, что у меня есть — я заработал. Пусть не совсем честным, но тяжёлым и долгим трудом. — он наклонился ко мне, оперев локти на колени. Тёмные глаза его светились, а губы изогнулись в кривоватую, но искреннюю улыбку. — И теперь, когда у меня есть всё, о чём мечтал, не время ли побаловать мою единственную дочь, мою кэриду* (исп. «дорогая»), мою иху* (исп. «дочь»), ми феличита (исп. «счастье»). Вскоре нам принесли десерты: несколько видов мороженого, тортов и выпечки, зефира и пирожных, пастилы и мармелада… В общем, мечта любого сладкоежки-обжоры! Глаза засияли от аппетитных кушаний. Желудок напомнил, что его лишили завтрака, поэтому не медля ни секунды я принялась за дегустацию. Пока глаза и руки метались от одной вкусности к другой, Брайн безмятежно сидел напротив и с довольным видом попивал кофе. Перепробовав всё и не доев ничего, я в бессилии откинулась на спинку и смерила взглядом округлившийся живот. — Наелась? — спросил Брайн. — Более чем, — икнула я. — Переварить бы теперь эту сладкую жизнь. У Гензель и Гретель такого ассортимента не было, — увидев в его лице непонимание, я пояснила: — Старая немецкая сказка. Мальчик и девочка попадают в домик ведьмы, который полностью сделан из сладостей. Он засмеялся: — Считай, ты попала в сказку. «Надеюсь с более оптимистичным концом», — подумала я. За соседним столиком поднялись большая и маленькая фигуры. Тучный мужчина в дорогом костюме держал за руку девочку лет шести в платьице цвета сакуры. С лица ребёнка не сходила улыбка, но её отец не терял суровости даже в нерабочей обстановке. Лишь на миг, когда их глаза встретились, на его лице скользнуло подобие радости. Он улыбнулся ей глазами (лишь немного губами) и подмигнул: — Пошли, Клара, мне пора. — Ну па-па, я не хотю в са-дик, — канючила девочка. — Хотю на ло-шад-ку. — Сейчас папа повезёт тебя на чёрной железной лошадке на четырёх колесах, — начал утешать её отец. Ответ девочки я не услышала — их голоса утонули внизу лестницы. Я непроизвольно улыбнулась. — Тебя уже не бесят ванильные штучки? — хмыкнул Брайн. — Нет, — покачала головой я. — Раздражает нас больше всего то, чего у нас нет. — И то верно, — он хитро улыбнулся. В тот момент я впервые чувствовала себя принцессой — не одинокой и запертой в башне, а настоящей, ту, которую любят и о которой заботятся. — Что ты хочешь знать? — откинулся назад Брайн. — Всё! Как познакомились с моей мамой? Почему расстались? Почему тебя не любили мои бабушка и дедушка? У меня миллион вопросов! — Не сомневаюсь, — буркнул Брайн и потянулся в карман. — Ты малая тоже любила задавать вопросы — задалбывала меня и Оливию целыми днями… — я терпеливо молчала, пока он небрежно крутил в руках пачку. — Надеюсь, здесь можно курить. Хотя, даже если нет, меня это не остановит, — он откусил кончик сигары, зажёг спичку и принялся раскручивать край сигары на огне, будто жарил зефир на костре. Наконец от неё пошёл дымок, и Брайн начал свой рассказ. — Начну издалека, точнее, с самого начала. Родился я в небогатой мексиканской семье. Родители — простые фермеры, которые мирно работали на маленьком участке земли. У них, веришь, кроме меня было пятеро детей. Прикинь — ПЯТЬ! И все жили в глиняном домике без окон. Стол, полки да пара ковров — вот и всё богатство. Из еды: хлеб и овощи. Огород все вместе пахали, с него и кормились. Мать моя — хорошая женщина, но вечно уставшая и часто злая — не на нас, а на жизнь… Бывало, тумаков надаёт сгоряча, а потом рыдает, гладит по голове, прощение просит. Характер у меня в отца — взрывной и горячий. Зажигался я, как эта спичка, и всё, пожар не остановить. Однажды натворил я делов: раздраконили меня, да и пьян я был… В общем, сбёг в Америку лучшей жизни искать. Помню, как мать узел с чем-то завязала, как плакала при свечах, а отец сидел, надутый как петух. Тогда я в последний раз их видал. Искал родителей потом, но когда приехал, и духу их не осталось… Только руины на месте моего дома… Я нервно сглотнула, вспомнив сгоревший дом в Догвиле. Брайн продолжил: — В Америке остался я один-одинёшенький. Сначала пытался легально устроиться, но куда там. Не брали никуда по закону. Но как нашёл своих — те взяли. Не скрываю — всем занимался, что под руку попадалось. Но прижился в воровстве и траве. Вот последняя меня и сгубила. Когда уже зарабатывал по-человечески — первый байк себе купил, квартиру снял. Тогда и твою мать встретил. Познакомились как в кино: к ней вечером на улице пристали (при чём мои же собратья). Ну, а я, герой, их разогнал и девушку домой провёл. Так и закрутилось всё. Влюбился в неё так, что голову снесло… Как и она в меня. Оливия даже со своей семьёй познакомила. Отец и мать, правда, меня сразу невзлюбили — иммигрант без образования и стабильного дохода. Я им, конечно, правду не сказал. Наврал, что на стройке шабашу и деньги с ремонтов хорошие зашибаю. Но они не наивные оказались. — А мама знала? — прошептала я. — Оливия всё обо мне знала. Толку скрывать-то? Всё равно вылезло бы рано или поздно. Она знала и хотела меня вытащить из банды, уговаривала сбежать на край света и начать новую жизнь. Тем более беременна уже была… Брайн положил локти на стол и начал нервно вертеть в руках сигару. — Она боялась, что родители заставят её аборт сделать. Жуткие зануды и староверы — ребёнок вне брака для них табу и позор. Хоть я был готов на ней жениться, но они не дали бы. — Куда вы сбежали? — Куда глаза глядели. Переезжали с места на место, следы заметали, чтобы ни меня, ни её не нашли. Но когда живот уже большой был, пришлось осесть в Лас-Вегасе — решили попытать счастья в мировой столице казино! Только не играл я, — Брайн почесал нос. — Ну, почти… Устроился на работу в кафе, по случаю грузчиком подрабатывал. Потом ты родилась. Знаешь, я ведь тогда счастлив был, но только позже это понял. А потом всё пошло к чертям! Денег было всегда недостаточно. Оливия не могла идти работать — ты была маленькая, оставить не с кем. Я сутками на работе, ссоры, истерики и вся фигня. Короче, я начал покуривать. Не обычные сигареты, а пьянящие. Знаешь, бывало вечерком затянешься в баре, вокруг всё ярче становится, и жизнь веселее. Он резко засмеялся: — Вот штука-то! Я ведь несколько лет травой приторговывал, сколько раз в руках держал всякие сорта и никогда не пробовал. Не хотелось даже. А тут… Бац! — он ляпнул ладонью по колену. — Как оно всё вместе навалилось и затянуло меня. Конечно, Оливия пронюхала почти сразу. Убеждала меня бросить. А я не видел ничего такого в сигаретке вечерком. А что? Курево с сюрпризом, то ерунда! Эффект просто другой, а так… Брайн бросил окурок в пустую чашку кофе и тут же потянулся за добавкой: — Дальше пошло-поехало. Сначала одной сигареты уже не хватало. Потом покрепче. Дошло до того, что трава вовсе брать перестала, — он поднял рукав куртки. — Видишь, шрамы на венах? Потом забил их драконами, чтобы о прошлом не напоминали. Но память… её провести сложнее. Знаешь, даже взял бы у твоей тётки рецептик по забытью. Некоторые вещи и правда лучше не помнить, — задумчиво протянул он, выдыхая дым. Я молчала. Не опять, а снова в сознании слышались крики умирающего Эрнеста. Пришлось слегка мотнуть головой, чтобы стряхнуть с себя оцепенение. Но Брайн ничего не заметил и продолжил историю своей жизни: — Короч, сбежала Оливия вместе с тобой. Не выдержала. Мы поскандалили сильно, я не в адеквате был… Да в общем, чего скрывать? — он махнул рукой. — Сам себя в эту кагаду* (исп. «дерьмо») привёл… Просыпаюсь утром, а вас нет. На звонки она не отвечает. Потом письмо нашёл. Не помню, что там было. Такой злой был, что букв не видел. Порвал, не дочитал. Ну и понятно, решил успокоиться в любимом баре. Бухал днями напролёт и не только бухал. Как-то вечером ко мне пристал какой-то фрик. Или я к нему… Не помню, если честно. Всё в тумане, — Брайн погрузил себя в облако дыма. — Очнулся в участке, уже статью пришили. Я его не убил, покалечил только сильно. Да может и обошлось бы, но при мне наркоты нашли будь здоров, не кашляй… В общем, загремел я надолго. — А долги… твои? — тихо спросила я очевидное. — А чьи же! Запомни, доча, наркоту халявно дают только на пробу! Хотя у меня и за первый раз стрясли. — Значит, тебя посадили, а мы с мамой мотались по стране, прячась от гангстеров? — Да, так и есть… Эри, я бы сказал, что мне жаль, но толку-то, — он опустил глаза. — Ничего не поделать, прошлое не исправить. Но ты не думай, я наркоту давно бросил. Перешёл, вишь, на отборный табак. Вкус получше, и мозги не туманит, как та дрянь… А ты пробовала? — Не помню, — покачала я головой. — Ан да, как же. Это Хлоя бы тебе точно подчистила. — Что было дальше? Ты нашёл маму? — Нашёл. В Мексике — она там осела. Каталась по штатам, потом в Канаду метнулась, даже на Аляску тыкнулась, но походу прохладно ей там было. Вот и подалась на мою родину. Ну и я туда же после тюрьмы. — Вы помирились? — Да, решили начать жизнь с чистого листа. Хотели построить там свой бизнес, заработать деньги и приехать за тобой. Та халупа, где мы тогда жили, точно не для ребёнка была. Ну и думали, ты у Хлои в тепле и заботе. Кто ж знал… Если б я… эх… Просранное время! — он опять заполнил рот дымом. — Что случилось? — То, что должно было, рано или поздно. Мы дураки — правда верили, что прошлое прошло, но оно нас догнало… и завалило. — Брайн бросил вторую сигару в чашку и, опершись локтями на стол, свёл пальцы в замок. — ОНИ её убили? — прошептала я. — Да, — сглотнул Брайн, уставившись на окурки. — Я вернулся вечером с лавки, а она уже мёртвая… Рядом записка: «Ты следующий. У тебя неделя. Даже не пытайся сбежать.», — безэмоционально прохрипел он, не поднимая глаза. Говорил, будто это было не с ним, будто пересказывал страшную историю кого-то из знакомых. — К-как они её… — выдавила я из себя. — Повесили, — сухо ответил Брайн. Мы молчали, и долгое время оба слушали музыку ветра и шум улицы. Мои глаза были сухие, хотя, наверное, нужно было бы заплакать. Видимо, я не умею плакать. Хотя как оплакивать ту, которую я едва помню?