outlines of flowers

      Марк уходит. Он теперь всегда так делает в последние пару месяцев, когда наступает полночь. Когда он получит свое. А ведь раньше мог жить здесь днями, никто не говорит только, какого качества днями. Сейчас он не хочет оставаться с ним. Один на один с демоном Хэчана, который провоцирует агрессию и больное желание обладать тем, что и так по праву принадлежит сейчас ему. Быть единственным, кого видят такие же карие, как у него самого, глаза. По доброй воле Хэ отдал себя полностью еще год назад. Последний наблюдает пустыми глазами за действиями брюнета. — Уходишь? — Да.       В голове пусто. Ничего не хочется. Хэчан смотрит одновременно и на него, и сквозь него. Сквозь человека, который вырезал для себя место в сердце Донхёка в добровольно-принудительном порядке, не понимая последствий. Зачем? Хотя Марк и не говорил, что младший в ответ проделал с ним ту же самую процедуру, Ли долго сопротивлялся, но сдался в конечном счете, позволяя вскрыть грудную клетку. Со стороны кажется, будто Марку все равно на то, что шатен чувствует, что переживает внутри себя снос зданий под названием «Иллюзия самых нежных в мире отношений». Это было с самого начала обычной иллюзией дилетанта в лице Минхена, совершенно простой фокус, легко разгадываемый почти любым человеком, но не Хэчаном. Он купился на это и теперь любит до тошноты с рвотой, до ломоты в мышцах и суставах — вот он, этот самый демон, рвется наружу, требует Марка. Паренек чувствует себя в двадцать два развалюхой — настолько больными эти отношения кажутся со стороны. Примерно через пару месяцев от начала он перестает казаться тем, кем пытался, чтобы поддержать остатки зрительного обмана. Потому что Марк вынуждал ломать самого себя. Он перестал отчитываться перед Минхеном, стал делать то, что всегда хотелось и запрещалось. Ему нужно было общение и много, с разными людьми. А еще доброта и забота, которые Марк не давал. Просто он не знал как, его не научили.       Это ненормально. Это совершенно не укладывалось в рамки нормальности. Ни тогда, когда Марк ответил на слова Хэчана о любви во второй месяц отношений, что ему поебать, а потом стало поебать и Донхеку, собственно, замолчал. И даже ни тогда, когда старший впервые ударил его, — та затрещина по причине страшной ревности до сих пор эхом боли отражалась в голове Хэ. И было так ни один раз. На теле Хэчана периодически красовались синяки, например, на предплечье, если старший схватит слишком крепко, дергая чересчур, как Минхену казалось, развеселившегося Хёка в компании других людей, на себя. То на скулах, если Минхену казалось, что Хэчан был не у своих родителей. То еще бог знает где расцветали фиолетовые цветы. Никто не рассказывал и не учил этому — искусству гармоничных отношений. Отношений в любви. Никто Хёку не рассказывал, что происходить должно внутри этой адской кухни, где палило из духовки слишком сильно, все плиты были включены, а окна закрыты. Его бьют по настоящей любви, значит Марку не все равно, да? Возможно, так и должно быть? Он уверен, Марк любит его. Иначе давно бы бросил. Эти отношения и правда больны, разлагают их тела. Отношения построены на зависимости и желании убить друг друга, хотя по началу младший испытывал исключительно все самое теплое и нежное к хену, да. Их любовь показывает им истинное лицо почти каждый день — она уродлива и беспощадна, она сводит их с ума — один не может прекратить, второй не может уйти до конца. И причиняют боль дальше, втыкая ножи как можно глубже. Кто-то бесконтрольной ревностью, кто-то мазохистскими провокациями.       Хэчан жалеет его, не себя. Марка нужно пожалеть, он считает. Младший все же любит и с необыкновенной самоотдачей, даря свое тело в качестве груши, потому что привык. Продолжит провоцировать — плохо, прекратит — тоже плохо, потому что Марк опять превратиться в статую без эмоций.       Марк тоже любит, но шатен не понимает в упор, что тот собирается делать с этим дальше. Прожить так всю жизнь на пороховой бочке не получится. Хёк провоцировать начал тогда просто намеренно, его обидело отношение к себе и своим чувствам. Он хотел добиться какого-то внимания, каких-то слов о любви, кроме «поебать». Но с первой пощечиной, разбившей губу, он перестает верить в то, что это поможет. Но все равно продолжает, как наркоман. Они оба больны. — Почему ты теперь всегда уходишь от меня?       Марк не отвечает. Он даже не смотрит на него, полуобнаженного — Хёк сидел в одной белой рубашке, вроде даже не своей, вытянул полностью стройные загорелые ноги вперед. Сидит на сбитых простынях кровати, спиной и затылком упираясь в стену. И смотрит слишком затравлено. Ждет ответа. Ему важно было знать, будто от этого зависит жизнь. Он ведь никогда не спрашивал. Просто довольствовался тем, что было, считал, что все так и должно быть. Но когда-то этому должен был прийти конец.       Сколько продолжается это странное безумие? Странное помешательство, опустошающее двоих с разным темпом. Они не живут вместе уже несколько месяцев. Но ходят, ищут себя везде, ноги всегда ведут домой, в их квартиры. Не могут оставить в покое израненные души друг друга. И никогда они не заканчивали отношений. Просто они могли не разговаривать какое-то время. А потом Марк перестал оставаться на ночь, а Донхёк — вообще появляться у него дома, но не потому что не хотел, а потому что Марк запрещал.       Хэчан все еще смотрит, наблюдает с настороженностью, потому что спустя все это время, когда они с ювелирной точностью изводили друг друга, любой неправильный вздох или взгляд и в тебя полетит тяжелый предмет или кулак. Хоть парень и не боится этого, принимая все, что дает ему любимый человек, все равно не хотелось бы загреметь в больницу. Приступы агрессии и беспочвенной ревности словно извечные спутники Ли Минхена, и их пробудил парень в рубашке.       Донхёку очень хочется показать ему, что можно жить без этого. Что с этим можно справиться. Хёк сглатывает, ковыряясь в коротких ногтях, глаза от напряженной фигуры не отводит. Он знает, что раздражает Марка своим голосом. И знает, что раздражает его общением с другими людьми. Но почему-то сейчас он был готов остановиться. С данной секунды он готов пробовать вступить на другой путь. — Чтоб ты сдох, ёбаный мудак! — кричит ему в лицо Хэчан, пытаясь вырваться из стальной хватки. — Ненавижу тебя, лживая тварь! — Марк сжимает пальцы еще крепче на чужих плечах, оставляя синяки, шипит рот в рот, прокусывая нижнюю губу напротив до алой крови.       Это все снаружи, так почти каждую их встречу — они не могут существовать рядом спокойно слишком долго, обязательно найдется повод послать друг друга на три буквы и подозрение в неверности со стороны брюнета. А затем Хэчан будет стонать и выгибаться дугой, опираясь о комод в прихожей, чувствуя и слыша тяжелые громкие шлепки по горящим ягодицам, будет кричать, чтобы Марк вставил еще сильнее и глубже. Ему совершенно плевать на своих бедных соседей. Марк более сдержан в голосе, но при этом бьет и во время секса. Ему хочется еще больше этих криков покорности и одновременно заткнуть этого чертового Ли Донхёка навсегда.       А внутри совершенно другой телепатический диалог. Они слышат одно и тоже во всех этих проклятиях и оскорблениях, некий скрытый смысл.       «Я люблю тебя, Марк.»       «И я тебя, Хёк-и.»       И хочется их обоих пожалеть.       Он все еще не отвечает ему, одеваясь в тишине. У Хэчана уже как минут пять багровели засосы на шее и груди, наливались кровью новые синяки на бедрах, боках и предплечьях. Но ему не было дела. Впервые за год, что они вместе, хочется изменений прямо сейчас. И хочется цепляться за любой шанс. Хочется удержать его, человека, с которым рядом все равно было уютно и спокойно, если вообще можно так выразиться. И пускай эти отношения болезненные, рвут на части. Не хочется, чтобы он уходил прямо сейчас. — Марк, — тихо зовет его Хёк сорванным голосом от громких стонов минут пятнадцать назад, — Посмотри на меня.       Ли старший не сразу понимает, что тот говорит. А когда смысл доходит, то всеми силами пытается воспротивиться просьбе. Но Хэчан словно обладает прирожденным магнетизмом для него. Поэтому через пару минут младший добивается своей цели, смотря на несколько кровоподтеков на шее брюнета. Его работа, чем паренек безумно доволен. — Что? — тихо и небрежно кидает вымотанный старший, поправляя черную футболку на себе.       Впервые за долгое время они разговаривают не на повышенных тонах. Это было необычно и так приятно. — Я… — Хэ запинается, закусывая пухлую губу, смотрит так жалобно, с немой просьбой.       Марк чуть вскидывает брови. И боже, какой же он красивый, когда уставший, спокойный, а в зрачках плещется отчаянная любовь к Донхёку.       Тот в свою очередь встает на колени, двигаясь по кровати, подползает к краю, к Марку. Смотрит вверх на сосредоточенное лицо с острыми скулами. Хэ прикасается нежно и почти незаметно к торсу парня, прикрытому футболкой. Он смотрит и не может никак налюбоваться. Он давно забыл, когда в последний раз пробовал сказать Марку о своей любви. — Останься со мной. Хотя бы ненадолго. Пожалуйста, — шепчет шатен, утонув в черных омутах.       Ли старший кажется с хрустом ломается пополам, глядя на беззащитного котенка, не понимающего, что когти нужно прятать, когда тебя гладят, и который столько всего натерпелся, что хочется самого себя избить с особой жесткостью. Но ревность он запихнуть куда подальше не в состоянии. И почему ему нужны были именно провокации для того, чтобы понять, что он без Хэчана — никто и ничто. Касается смуглой щеки пальцами, мягко поглаживая. Эта нежность была где-то внутри закопана очень глубоко. Они слишком долго копали.       Марк всегда уходил последние месяцы, не подпускал к себе слишком близко, запрещал самому себе лишний раз задерживаться рядом с шатеном. Просто потому что чувство вины сжирает изнутри. Он пытался избавить Донхека от своего общества максимально. Чтобы Марк еще чего не натворил. Младший отчетливо понимает это только сейчас, что дыхание перехватывает. Он делал это ради него, страдая сам, ведь так хотелось видеть донсена с собой рядом двадцать четыре на семь, запереть в квартире и не выпускать во внешний мир, где его могут отобрать. И боялся причинить боль снова и снова. Это ли не признак любви? Да она уродливая, да, о ней никто не говорит уже давно. Но они чувствуют, что значат друг для друга нечто больше, чем просто бесплатный и регулярный грубый секс по вечерам.       Марк укладывает Хэчана обратно на постель, укрывает одеялом, садится рядом на край кровати. Гладит по мягким на ощупь волосам. Донхёк сам тянется к губам для короткого и невинного поцелуя. Это нездоровые отношения, отрицать такое было бы глупым. Но они требуют коррекции, либо разрыва. И Марк делает свой выбор, прекрасно зная, что выбрал Хёк, предлагая остаться.       Марк не уходит.