outlines of flowers

      Джэхен любит. Возможно, думается ему, он еще никогда так в жизни не любил. Клетки всего организма излучают это до ужаса непонятное и неподвластное никому чувство, оглушающее, вводящее в состояние транса. Джэхен под сильнейшим гипнозом и на привязи с невидимым для всех ошейником и таким же поводком. Для него же — это истинная галлюцинация, стоит только завидеть рядом того, кто сжимает, сам того не понимая, конечную часть из черной кожи.       Джэхен любит. Уже довольно времени прошло, а он все так же дергается от своего имени, неосторожно срывающегося с темно-розовых губ. Уголки их вечно растягиваются в миловидной и неповторимой улыбке. Второй такой нет ни у кого на этой планете, и Джэхен восхищается слишком громко внутри себя. А наружу вырывается только еле слышно «прекрасен». Это так и остается неуслышанным. Юно и не добивается этого, ведь то, что он все еще бьется в предсмертных конвульсиях ядовитой любви, никому не интересно.       Это не интересно Чону. Точнее, тот, по всей видимости, считает, что все нормально. Они ведь друзьями остались. Чону не помнит, с какой кривой и вымученной улыбкой Джэхен соглашался на это год назад. Он не знает, как Джэхен разбил кулаки о бежевые обои коридора после дверного хлопка. Красноватые отпечатки костяшек до сих пор красуются на выходе из квартиры старшего. Кровь тяжело отмывается, все равно оставляя след. Ким Чону тоже не вымыть из сердца так просто. К сожалению, Юно ощутил это на собственной шкуре.       И хотелось бы вырезать сердце, но только парень все еще цепляется за жизнь. Автопилот работает целый год — работа-дом-работа-дом. Иногда встречи с друзьями, на которых обязательно присутствует тот, кто вспарывает едва зажившую рану вновь удушающим для Джэхена смехом. Последний может поклясться чем угодно, но никогда не слышал музыки прекраснее. Каждое утро так было когда-то, он слушал не надоедающую пластинку, подперев голову рукой. Целых три года она играла без каких-либо дребезжаний и не портилась царапинами. Да им, казалось, неоткуда было и взяться — Джэхен окружал максимальной заботой и нежностью, на которую вообще был способен, даже перебарщивал.       Ничего не предвещало беды, как казалось самому Джэхену. Он бережно хранил пластинку, ухаживал за ней, следил, чтобы все было в порядке. И в один пасмурный день пластинка решила не играть в принципе.       Джэхен сжимает фильтр догорающей сигареты слишком сильно, а затем такой помятый зажимает между губами, делая последнюю затяжку. Таким же был и их последний поцелуй перед уходом Чону. Джэхен на неожиданное прощание сминал чужие с той минуты горячие губы, пытаясь сделать отчаянную попытку остаться в таком положении и в этом моменте навсегда. Но увы, реальность была всегда слишком жестока и окунала в чан с кислотой с завидной частотой. Чону первый оторвался, посылая смущенную полуулыбку. — Прости. Пока? — Пока.       Состояние шока тогда овладело растерянным хеном. Он даже не попытался оправдаться или поговорить, молча слушая суховатые факты о себе от другого парня. Оказывается, Юно душил своей любовью. Раньше бы он отрицал, но сейчас, с высоты прожитых дней без Кима, начинает понимать весь ужас ситуации — времени подумать и проанализировать их отношения было предостаточно. Осознание того, что отпустил так просто, пришло минут через пятнадцать. И тогда кожа ободралась о стену. Это осознание как самый сильный анальгетик — боли Джэхен не чувствовал. Он вообще ничего не чувствовал. На работу на следующий день не вышел.       Тушит сигарету о мусорное железное ведро, кидая трупик в его недра. Холодный ноябрьский воздух прошивал кости и легкие. Чон слишком легко оделся, черное пальто совсем не грело в такую холодную пору осени. На себя ему было совсем плевать. Он жил по наитию с того момента, чувствуя удары сердца, работавшего на износ для любви за двоих. Утерянной любви. И стучит в четыре раза чаще, когда Чону нечаянно дергает за поводок своим присутствием или обращением к хену.       Джэхен любит. И готов плакать впервые в жизни. Нет, не биться в истерике. Стадия отрицания и прочие давно прошли. Принятие заполнило черепную коробку доверху, заставляя выкуривать по три-четыре пачки в неделю. Противный кашель участился, напоминая о том, что Юно жалок и слаб. И напоминая о том, как именно себя вел на самом деле, если убрать всю шелуху.       Наблюдая за белым паром, выходившим из носа при дыхании, он думает о том, что сейчас нужно вернуться к друзьям обратно в бар. Что сейчас надо опять притворяться, что Чон не мертвый. Притворяться, что все в порядке. Привычная маска за последний год, но черт, как же он устал. Он и рад бы сказать Чону, что не может быть этими неправдоподобными друзьями дальше, но боится, что вообще потеряет его. Пусть лучше ножом по коже, чем по сонным артериям без права на спасение. Натягивает улыбку, разминая потрескавшиеся губы в тренировке. Воспоминания о собственных ямочках, которые Чону называл до безобразия милыми, сами как-то всплывают без разрешения, тупой болью отдаваясь в затылке. Но нужно вернуться.       Внутри тепло, шумно, но довольно приятно, если бы Джэхен вообще мог что-то чувствовать, кроме всепоглощающей любви к сидящему напротив, как назло, Чону. Та самая пластинка играет, но не принадлежит ему. Когда проходишь мимо музыкального магазина, и оттуда разносится чарующая мелодия той песни, которая крутится в голове, но дома послушать не можешь — пластинку потерял, а новую купить — это как предательство. Вот и смотрит через витрину, читай «через стол», на проигрыватель с вертевшимся в нем черным диском.       Вокруг смех, а Джэхен в ступоре. Улыбается невпопад, вызывая обеспокоенные взгляды Чону. — Друг, все в порядке? — Слегка тыкает его локтем сидевший под правым боком Тэён. — Устал просто, — лжет Джэхен, — голова раскалывается, — а вот это было чистой правдой.       Тэён пожал плечами, не вдаваясь в подробности, продолжил рассказывать историю с работы, возобновляя хохот под звон бокалов. Чону не пил, как и Юно — единственные трезвенники в этой компании. И все обо всем в курсе, но из воспитанности не спрашивали.       Джэхена хватает еще на час, а потом выдержка начинает слать его на хер, заставляя в открытую пялиться на бывшего. Мягкие черты лица, которые он мог целовать когда-то, длинная шея с молочной кожей, изящные запястья — все это когда-то было для него. Он ничего не забыл, и хуже того, не собирается забывать. Он живет только этими воспоминаниями и медленно убивающим чувством, травясь никотином. Он ему больше не нужен, значит и себе тоже не нужен. Такая вот логика. Слишком глубоко под кожу забралась эта любовь, заразившая восприимчивый организм. Ни один антибиотик или противовирусное не берет. Люди от такой болезни восстанавливаются очень долго, если вообще повезет. Джэхену пока не очень везло, и как долго это еще будет сопровождать его жизнь, итак потерявшую краски?       Когда пришло осознание, что он так вот легко отпустил Чону, то занялся самобичеванием, но до парнишки дозвониться не пытался, как и вернуть его, это будет глупым? И будет проявлением неуважения. Он упустил его. Позже он и вовсе впал в апатию. Мысли улетучились, в голове лишь фраза «Ты очень хороший, хен, ты сам знаешь, какой ты, но я… я так больше не могу.» И это именно та выжженная рана на сердце, кровоточащая ежесекундно, почти не заживает, потому что Чону. Просто потому что «Чону», да. А еще просто потому что Джэхен продолжает себя мучить, приходя на эти общие посиделки.       Ему больно, значит он живет. Он видит его, такого настоящего, все еще прекрасного и открытого, такого же, какой был всегда, — значит живет. Сопровождается ли это самоистязанием и резями по телу — не столь важно. — Ладно, я домой. Был рад всех увидеть, — вымучивает из себя последнюю улыбку на сегодня, прикрываясь ямочками.       Разношерстное хоровое прощание, и Юно выходит из душного помещения, не взглянув на того, на кого больше всего хотелось. Глотнув новую порцию осеннего воздуха, резко подкатила тошнота, перед глазами белый дым. Того гляди, и сейчас попрет наружу вишневый сок прямо на чистый асфальт перед входом. Аккуратно, по стеночке, Джэхен перемещается к небольшой скамейке, а чуть позже находит в себе силы на вызов такси — машина в ремонте дня два как. Черное небо без звезд неодобрительно глядит в ответ на истерзанного крошечного человечка. На больную душу, лекарство для которой находится в здании за спиной Джэ. Он может протянуть руку, но защитное невидимое стекло не дает дотронуться. Это та самая стена в виде дружбы, на которую, не подумав, согласился Юно.       Джэхен любит. Все еще сильно, все еще до мушек перед глазами, до сорванного дыхания. Жизнь проходит в мечтах вновь ощутить нежное тепло белой фарфоровой кожи, которую так любил целовать, повторяя узоры родинок на спине. Он скучает по резким и шумным выдохам вперемешку со стонами, когда мокрые поцелуи заполняют собой все пространство. Он все еще любит воспоминания о страсти, о том, как каждый вечер или ночь доказывал свою любовь в глубоких и чувственных толчках. Он всегда восхищался Чону, любовался им во время оргазма. Он хотел бы вернуть пластинку, которую потерял. Скажем, она закатилась под неподъемный шкаф, откуда не достанешь легко, если это вообще возможно. Пластинка вроде бы и рядом. Но не его, не с ним, не для него. Чон не может без самой прекрасной музыки своей жизни.       Можно сказать, что одержим? Конечно. Ведь ночью холодно, совсем не смыкаются глаза, и парень на автомате хлопает по левой половине кровати в надежде нащупать свой смысл. Его шарахает так, что идти куда-то сил нет, но мышцы по памяти ведут на работу, а с работы — домой. Лишь на каждое сообщение Тэёна о сборище накануне окунается с головой в надежду на то, что что-то изменится, если он опять начнет пожирать глазами бывшего. Интересно ему всегда было, а как Чону провел этот год? Неужели ему это так легко далось, ведь какую отдачу получал Джэхен почти все время отношений — не передать словами. Юно не мог поверить, что Чону не страдает так же, как он сам. Скорее всего, парень от него отдыхает. — Но я ведь хотел как лучше? Лучше для него, — бормочет в шум вечерней улицы он.       Он действительно делал все для Чону, часто забывая о себе. И это привело к финишу, к тому, что затрещала крупными ломаными линиями хрустальная сфера вокруг Чону, которую так отчаянно выстраивал Джэхен. Он понимает, что не должен был носится с ним как курица с яйцом, защищать от всего, то есть кидаться, как овчарка, на любого, кто бросит неосторожный взгляд в сторону младшего. Собственник. Это и было обратной стороной медали, которую тщательно скрывал Джэхен и от себя самого долгое время, он просто не хотел признавать, что не прав, и что это причиняло боль любимому человеку. Это душило.       Сидя на даже немного не нагревшейся скамейке, Джэ думает, что вел себя как идиот. В груди теплилась надежда о том, что все еще можно исправить, ведь никогда не поздно, да? Он устал чувствовать себя беспомощным, устал от бездействия, итак просидел в нем год. А мог бы и раньше понять, что поступал из чистого эгоизма, а не для того, чтобы сделать как лучше для Чону. Он делал как лучше для себя, для своего спокойствия, ведь когда тот рядом, то не приходится волноваться и глушить агрессию. Но до парня доходит как до жирафа. Он устал смотреть в любимые глаза, чувствуя как рвется сердце вновь. Он устал одергивать себя, чтобы не обнять при встрече. Так не может больше продолжаться, ему нужна музыка. Он найдет, как достать эту пластинку из-под шкафа.       Например, сломать его на щепки топором или битой на худой конец. Разрубить, превратить в пыль, чтобы прикоснуться к утерянной драгоценности. Джэхен резко встает со скамейки, твердыми и огромными шагами преодолевает расстояние от нее до главного входа в бар. Дверь распахивается, снова окуная его в духоту, пропахшую алкогольными коктейлями под звуки старого доброго джаза. Парню не составляет труда найти компанию, все еще смеющуюся с рассказов Тэёна. Срывается с порога, а через полминуты уже застыл напротив большого стола, приковывая к себе внимание других ребят, включая Чону. Ким без отрыва и с изумлением смотрел в глаза, преисполненные уверенностью в своих действиях и идее. — Ты чего, все в порядке? Забыл что-то? — Спрашивает его растерянный Доён.       Джэхен не обращает ни на кого внимания, продолжая насквозь прожигать Чону. С приоткрытым ртом тот вдруг тянет едва заметную улыбку — она только для Джэхена. Затем Чону все понимает, улыбаясь нежнее и заметнее. — Да, забыл. Забыл тебя забрать, Чону-ши.       Деревянные обломки шкафа падают с грохотом вниз. Окончательно Джэхен добивает его уже стоя на улице вдвоем с донсеном. Джэхен вывел того за руку под всеобщее недоумение, а теперь стоял и просто не мог поверить, что сделал все это. Чону совсем слегка поглаживает крепкую ладонь Юно. — Я не могу без тебя, — вырывается само по себе из еле живого Джэхена, чувствующего мягкие подушечки пальцев, — Я был не прав.       Губы напротив чуть поджимаются, а глаза искрятся какой-то радостью. — Я уже не надеялся…       Джэхен не дает ему договорить, ведь медовые губы так и манили все это ужасное и долгое время. Он вжимается так сильно, с таким отчаянием, словно кричит, что любит больше всего на свете, и больше не сделает больно. Удушающей любви за двоих не будет. Будет одна — яркая, теплая, самая прочная и долгая, но уже на двоих. Джэхен хочет создать вдвоем неповторимую музыку единения душ, запихнув свой эгоизм и собственничество куда подальше. Он готов жить в симбиозе, он готов забыть о чрезмерном обожании, которое слишком серьезно мешало нормальным и спокойным отношениям. Ему так важно чувствовать себя нужным Чону. Ему так важно просто быть рядом и не сходить с ума. Видимо так и взрослеют, проходя через боль существования без анестезии.       Он касается, наконец, той самой пластинки, которая дорога. Но что самое важное — не ставит ее в проигрыватель. Потому что у них будет своя собственная на двоих пластинка.       Джэхен все еще любит. И сбрасывает невидимый ошейник с поводком на ледяной асфальт, ловя нежную улыбку губами.