outlines of flowers

      Сколько это продолжается, уже даже никто из них не помнит. Кажется, что это помнить и необязательно, ведь гораздо важнее помнить, что ты в чьем-то сердце занимаешь большую часть, что бы ни происходило. Но чувствовать удушающее щемление в груди, когда ничего не спасает, просто становится невозможным.       Невыносимо дышать несвободой. Невыносимо дышать воздухом, кажущимся раскаленным донельзя, а не другим человеком. Ожидание нескольких минут-часов, которые можно провести наедине друг с другом, — вечность.       Теплые редкие объятия, не дольше нескольких секунд, ведь напоминание о том, что нельзя, колом протыкает насквозь гортань. Менеджерам не объяснишь, что Хёк не хочет лезть к уже заметно нервничающему Марку лишний раз. Потому что Марк видит многозначительный взгляд Кима в их сторону каждый чертов раз. Менеджерам не объяснишь, что Чону просто хочет взять за руку Донхека или постоянно сидеть рядом на интервью.       А ночью уже долгие, жаркие и берущие в тиски ребра объятия. Потому что только ночью, пока все спят, можно быть настоящими. Можно быть свободными. И Чону берет эту свободу, сколько может, из теплых губ, не желая останавливаться. Боясь останавливаться. Как если белой акуле просто нельзя останавливаться — может привести к смерти. Чону давно читал об этом в какой-то книжке по зоологии. Забавно, что из тонны информации парень запомнил только это.       А Хэчан в свою очередь боится, что все закончится. Боится, что у него отберут то, ради чего он живет последнее время. Ради таких вот минут в кухне, освещенной ночным светом. Ради таких вот поцелуев, пробирающих до костей. Ради таких нежных и одновременно сильных касаний — Чону всегда выглядит обманчиво слабым. Ради того, чтобы чувствовать, как бежит электрический ток по сосудам вместо крови, когда Чону долго смотрит в глаза. Ким всегда в такие моменты выглядит до ужаса взрослым, что никак не вяжется со сценическим образом. И голос глубокий, обволакивающий, словно заставляющий тонуть в липкой, растаявшей карамели. — Четыре утра, — шепчет Хёк.       Его, сидящего на кухонной тумбе, все еще обнимают, совершенно не собираясь отпускать. И ничего не было здесь грязного и пошлого. Уютная тишина и дыхание на двоих. Ленивые и мягкие скольжения губами по шее, от чего перехватывает дыхание у Хэчана, как в первый раз. В первый раз он почти сознание потерял — слишком было чувственным признание Чону. Слишком хорошо легли поцелуи за ухо, как будто губам хёна там самое место. Донхек восхищается этой смелостью — нарушить один из запретов, прописанных в договорах каждого.       Никаких отношений вне и внутри группы. А Чону плюнул на это с высокой колокольни, позволяя себе зажимать млеющего донсена в кухне несколько ночей в неделю. И неважно, что оба сонные и вареные на репетициях через несколько часов. Важно то, что они были вдвоем хотя бы какое-то время, не притворяясь, не подчиняясь чьим-то идиотским правилам.       Хэчан сцепляет ноги за поясницей хёна, обнимая того, как коала. Подбородок на теплом, немного костлявом, плече. Глаза закрыты. Тишину нарушает только тиканье настенных часов, и дыхание Чону справа.       Чону знает, что в пять утра им обоим нужно быть в своих комнатах, чтобы не вызывать подозрения. Но с каждой такой ночью ему все больше и больше хочется на эти меры предосторожности забить. Эта несвобода убивает стальными оковами. Когда человек, которого любишь, перед тобой, но не можешь даже толком дотронуться. Не можешь насладиться им полностью, не можешь до конца взять то, что тебе готовы отдать. А Хэчан был готов настолько, что позавчера чуть не спровоцировал заняться этим прямо здесь, на холодном полу, ведь терпения хватает не всегда, особенно у Донхека. — Не могу тебя отпустить. — Руки клеем смазаны? — прыскает со смеху Хёк, но руки на прямой спине сжимает крепче. — Ты весь, как клей. Я готов уйти из группы прямо так. — Неся меня на руках? — А ты во мне сомневаешься?       Донхек улыбается в белую футболку старшего, жмурясь.       Не сомневается он в Чону. И что он с собой его заберет, если решится уйти, — тоже. Чувствуя вновь горячие поцелуи с влажными дорожками от ключиц до мочки уха, Хёк еле слышно стонет, сдерживаясь изо всех сил. Позже находит судорожно губы Кима, втягивая в поцелуй, полный нежности и надежды на то, что все у них будет хорошо. Чону отрывается первым, упираясь с каким-то мучительным вздохом лбом в расстояние между бронзовых ключиц. Чону не может смириться, что пару часов пролетели слишком незаметно, хотя вроде только недавно целовал с языком, выплескивая всю застоявшуюся страсть с порога. — Половина пятого, — тихонько шепчет ему на ухо Донхёк, вырисовывая причудливые узоры на напряженной спине пальцами. — Это самые несправедливые слова, которые я слышал в жизни, — обдает жаром чужую грудную клетку Чону. — Несправедливость вокруг, кому, как не нам, знать об этом?       Чону не отвечает. Потому что это не нужно и не важно, риторический вопрос. Несправедливостью парни сыты по горло.       А пока большая стрелка часов упрямо движется к «12», чтобы пробить свои законные пять часов утра, Чону на руках несет сонного, но довольного донсена по большому коридору, стараясь не впечатываться в стены, ведь самому казалось, что в любую секунду заснет только так. Осторожно опустив на ноги парня, коротко целует напоследок в розовые губы, и резко разворачивается на пятках в обратную сторону, к своей комнате, которую делит с Джэхеном. Иначе терпению точно придет конец. А пока в пять утра одна и та же картина.       Невыносимо дышать обжигающим воздухом, а не другим человеком. Но они стараются.