outlines of flowers

      Осматривая плавные изгибы худощавого тела, Марк наслаждается красотой. Придирчивость в его взгляде словно с рождения была. Привычка к окружающей дорогой и роскошной обстановке, в которой мужчина рос, неизбежно наложила отпечаток и на отношение к жизни. На отношение к людям. Родители всегда говорили, что не стоит тратить свои время и деньги на то, что несовершенно, на то, что не представляет из себя какой-то ценности. На то, что не будет удовлетворять требовательного эстета. И Марк так и делал, отказываясь от того, что ему было совсем не нужно. Вбитое с детства правило окружать себя только произведениями искусства — причем не важно, предметы интерьера это или люди — делает из Марка такую же эгоцентричную сволочь, как родители.       Марк привык, что все, чего бы не пожелали его чувство собственной важности и завышенная самооценка, будет исполнено без малейших колебаний и сопротивлений. Марк привык, что игра идет по его правилам. Всегда, без исключений. Потому что он исключительный сам по себе, он лучший.       «Как пожелаете» — фраза, которой ему должны отвечать на любой каприз, потому что его обязаны любить и уважать все вокруг.       Новые игрушки, будь то невероятно дорогостоящие машины, то такие же по стоимости женщины, быстро становились ненужными. Было слишком скучно, но Марк четко следовал правилу окружать себя только самым лучшим. И поэтому когда он случайно обращает внимание на официанта одного из лучших ресторанов Сеула, то не думает о сложностях и преградах. Он считает, что ему должны в рот заглядывать, раз уж сам Ли Минхен, миллионер, обращает внимание.       Но все идет не совсем по правилам, когда официант говорит «Неинтересно».       Зато интересно Марку. Животный азарт добиться пополнения коллекции и одновременная злость распаляли огонь желания обладать тем, что непонятно по каким причинам недоступно. Ему же все должны. Ему не должны отказывать. Это удар по самолюбию, удар ниже пояса. Но особого труда не составляет подождать окончания рабочей смены молодого человека с темно-русым цветом волос. И так же без труда он зажимает этого дерзкого паренька у двери своей черной Бэнтли. Темно-карие, почти черные глаза, смотрят с толикой вызова и еще чего-то непонятного. Но не было там и в помине никакого восхищения, которое было привычным явлением в глазах окружающих Минхена людей.       «Что вам нужно?», — почти ровным тоном задает вполне разумный вопрос официант.       «Чтобы ты поехал ко мне сейчас», — Марк никогда особо не церемонился, не тянул кота за хвост. Если ему хотелось чего-то, то добивался мгновенно, перескакивая несколько ступеней вперед.       «Может тебе отсосать еще?», — язвительно выплевывает парень, сдвинув брови к переносице, — «С чего ты решил, что можешь себе такое позволять? Потому что богатый? На хую я вертел твое состояние, ублюдок», — юноша сделал пару попыток вырваться, сбросить эти противные ему ладони с поясницы, но Марк был сильней.       Марка впервые в своей жизни сразил ступор. Неподготовленный мозг к жесткому отшиванию просто напросто отказывался далее обрабатывать какую-либо информацию. А затем наваливается, как цунами, гнев. Красная тряпка перед быком. С силой сжав чужие волосы на затылке, он заставляет шипящего от боли парня посмотреть прямо в глаза.       «Отсосешь, и не один раз», — цедит он сквозь зубы, — «Ты будешь со мной».       «Да пошел ты!» — официант морщится и неожиданно плюет в лицо самоуверенной сволочи.       Чувствуя как слюна стекает по левой щеке, Марк стискивает зубы.       Если бы ему кто-то тогда сказал, что спустя три года он будет смотреть со стороны кресла на засосы и синяки собственного производства на нежных лопатках и ягодицах, он бы ни за что в жизни не поверил. Ведь никто и никогда ему такой отпор не давал, у Марка сомнения появились тогда, перед рестораном, что эта акула ему не по зубам. Но с игрушкой никогда не было скучно уже третий год. Только вот Минхен давно отказался от термина «игрушка» относительно Хёка.       Он тогда не смог отвезти его к себе. Но смог через четыре месяца, которые Марку показались безумием чистой воды. Он готов был лезть на стенку, когда дорогие ролексы были выброшены в мусорный контейнер прямо перед лицом Марка. Он готов был выть от досады, когда сто и одна красная роза были выброшены туда же. Несколько раз за день. И выбрасывались показательно, зная, что Минхен наблюдает. Миллионер просто не понимал, что творится с этим дураком. Другая или другой бы уже слюни на пол пускал и на коленях ползал от такого внимания. А знакомые Хёка в то время вообще у виска пальцем крутили, и немудрено.       Но в глазах Донхека Марк выглядел избалованным и напыщенным индюком. Непонятно только, почему он все же разрешил себя увезти после работы спустя четыре месяца этих настойчивых ухаживаний. Позволил целовать себя везде, прикрывая глаза. Позволил оставлять на себе метки, не сходившие всю неделю. Позволил грубо брать собственное тело. И почему он позволил себе остаться жить у Марка тоже не понятно.       Донхек будто издевался над ним, с мастерством ювелира ударяя в больные точки, ломая сволочной характер и уродливые, искаженные установки, с интересом наблюдая за попытками Марка завоевать сердце. Хёк оказался отличным манипулятором, и Марк ударил бы того человека, который бы ему сказал ранее, что мужчина прогнется под кого-то. Он буквально готов сделать все, лишь бы Донхек сказал ему, что счастлив. Родители Минхена не узнавали собственного сына, и терпеть не могли какую-то дворняжку, приковавшую к себе внимание такого породистого пса.       «Я хотел показать тебе, что не все в этой жизни дается просто так, что деньги — не самое главное в жизни. Я тебя никогда не боялся и не боюсь. Я ненавижу таких людей, как ты, которые считают себя центром Вселенной, да. Но я с тобой знаешь почему? Потому что верю, что ты можешь быть другим. Что тебя можно научить ценить то, что имеешь, жаль только что не самыми приятными способами. Взрослого человека можно изменить, но процесс этот сильно болезненный, словно кости без обезболивания ломают».       Донхек — экзотика, самый необычный экземпляр, который умело пользуется своим влиянием на того, кто ранее просто хотел с ним переспать. Минхен — охотник, вставивший дуло собственного ружья себе в рот под диктовку существа явно не с этой планеты. Но все же свою порцию тепла и нежности этого чертенка брюнет получает. Правда очень редко. В основном все же преобладает животная страсть. Хёку Марк все-таки нравится, что уже не могло не радовать последнего. — Дыру просверлишь, — стонет сонный Донхек, неожиданно вырывая Марка из раздумий.       Минхен хмыкает — младший всегда мог определить точно, что на него смотрят, словно глаза на затылке. Парень переворачивается на кровати в сторону хёна, путаясь в еще влажных и теплых простынях. — Почему ты так смотришь на меня? — вскидывает брови Хёк, внимательно смотря на серьезного мужчину напротив. — А как я смотрю? — Дибильным взглядом влюбленного идиота, — недовольно буркнул Донхек. — Согласен, но по-другому не могу, — пожимает плечами брюнет.       Донхек приподнимается на локтях, склоняет голову чуть вбок в немом вопросе. — Мы вместе три года, как я еще должен смотреть? — С ненавистью, я же та еще сука, которая тебя сломала. — Не получается тебя ненавидеть, как бы я ни старался, — кусает губу Марк, — И ты не сука. Ты — самое лучшее, что случалось со мной в жизни.       Короткий смешок срывается с пухлых губ. Марк готов поспорить, что парнишка покраснел, что бывает довольно редко. — Ты что, насмотрелся дорам сопливых? — У меня своей дорамы хватает, — улыбается в ответ старший, — Никогда не думал, что чьи-то желания станут для меня выше моих, — задумчиво произносит Марк. — Все когда-то бывает впервые. — Кажется, по мне прошелся бумеранг, о котором никогда не думал раньше. Вел себя как сука как раз я, особенно в самом начале. Ты должен меня ненавидеть, а не возиться со мной, пытаясь меня поменять. — Не получается тебя ненавидеть, как бы я ни старался, — копирует полностью фразу тепло улыбающийся Донхек, — И ты не сука. Ты — самое лучшее, что случалось со мной в жизни. — Это нечестно — копировать фразы, — наиграно дуется Марк. — Могу сказать то, что точно не скопировано. — Ну-ка? — Я люблю того, кто готовит мне блинчики с персиковым джемом. Кто забивает на работу, сидя со мной сопливым и кашляющим. Кто никогда не забывает о моем дне рождения и хотелках на его счет. Кто изменил себя ради сильного чувства радикально. И я не верю, что это все — моя заслуга. Если бы ты хотел, ты бы кинул меня после первой ночи, но нет. Ты терпел все мои выходки, ты учился жить и думать по-другому, как настоящий, обычный человек. За это и люблю.       У Марка резко перехватило дыхание на последней фразе. Он никогда не слышал ее за все эти долгих три года, когда сам уже давно сдался, понимая, что да, он определенно никто без определенного человека. Тавтология, но ему плевать. — Прогуляй работу, а? Завалимся с мороженым перед телевизором, и будем смотреть Наруто без перерыва.       Минхен смеется искренне, громко, прищуриваясь. С кровати на него светит, пожалуй впервые, открытой улыбкой солнце, спалившее к чертям собачьим всю спесь, снобизм, пижонство, высокое «ЧСВ» и дурацкую серебряную ложку во рту. Марка переполняет счастье, которого он пытался добиться всеми возможными способами до Донхёка. Никакие тачки, дорогие вещи и кучи денег не сравнятся с возможностью быть с тем, на кого готов часами пялиться, как на самый совершенный предмет искусства.       Пару раз кивнув самому себе, Минхен осознает всю иронию жизни, соглашаясь с предложением Донхёка. — Как пожелаешь.