outlines of flowers

— Почему ты решил подойти ко мне тогда?

      Чону намыливает руки дешевым мыльным средством. Эта мерзкая субстанция обволакивает кожу и пахнет отторгающе-приторно синтетической клубникой. Но Чону намыливает каждый палец целенаправленно, по алгоритму, зазубренному когда-то для сдачи практических навыков и работы. Пена стекает по локтям в раковину, заставляя ежиться от неприятных ощущений.       Некогда острый взгляд проходит сквозь кисти куда-то в слив. Туда же, смешиваясь с пеной, будто уходит и душа.       Тщательно мой руки.       Кто-то по двери туалета стучит пару раз и очень несдержанно. — Эй, какого черта ты там застрял?!       Брюнет дергается как-то нервно, словно оживает, и включает, наконец, воду. Ледяными потоками она очищает, как может, прозрачную кожу, под которой так ярко проступают синие вены. Наспех вытерев о черные джинсы мокрые руки, Чону в последний раз смотрит на себя в зеркало. Ничего примечательного.       Как и сама жизнь.       Небрежно он толкает дверь, не заботясь о том, что за ней могут вплотную стоять, и сразу же натыкается на подернутый дымкой кайфа взгляд. — Эй, ты что там так долго? — Отвали, — хмурится Чону, но кидает это совершенно безэмоционально.       Но этот здоровый амбал словно забывает о минутном беспокойстве и ныряет в освободившуюся ванную, хлопая дверью. Ким уверен, что тому нужна очередная «дорожка», с которой делиться ни с кем не хотелось, вот и шкерился по углам. Чону, в общем-то, все равно, какой наркотой этот чувак балуется, наручниками к батарее не имеет права приковывать, да и желания нет, хотя по долгу, наверное, должно было быть.       Осколки разбитого бокала разбросаны по полу, а трясущаяся рука с силой, намеренно сжимает несколько из них, пока первые капли крови падают на вычищенный до блеска ламинат. Мама обеспокоенно причитает тут же. — Как же ты так умудрился? — Случайно.       Специально.       Чону чувствует себя ужасно и гадко. А еще все в замедленной съемке, он будто двигается под толщей воды. Что он здесь забыл — толком не понимает. Такие места, например, как этот заброшенный дом для бездомных, — не для него. Пока он проходит мимо валявшихся на сбитых матрасах и водящих руками в воздухе девчонок, Киму кто-то предлагает выпить, на что тот отмахивается, как от мухи. Не дружи с этими детьми.       На свежем воздухе дышать определенно легче, да и память проясняется. Он мешком картошки падает на обшарпанную входную лестницу, глубоко и размеренно дыша. Трясущиеся пальцы в карманах толстовки упорно напоминали о своем существовании. Тряска не зависела от температуры снаружи. Чону уткнулся взглядом в вытащенные ладони перед собой. Изящные и длинные, чуть узловатые пальцы некрасиво и мелко дрожали. И совершенно некстати вспоминается, как еще совсем недавно держал скальпель в них. — Урод, — выдыхает с чувством горечи на языке Чону. — Урод, — выплевывает какой-то подонок из параллельного, пока держит Чону за шкирку, — Папаша тебя не спасет.       А ему и не хочется, чтобы кто-то спасал, никогда не хотелось. Он даже улыбается, пока в лицо кулак летит. И не виноват, что его семья богаче остальных в школе.       Он делает над собой усилие, чтобы больше не пялиться на изученные вдоль и поперек ладони, и вновь тянется ими в карманы, нашаривая распечатанную пачку сигарет. Дешевая пластмассовая зажигалка находится там же, а через пару манипуляций дым с первой затяжки несется прямо в легкие. Не должен курить, но ему откровенно похер. Он вообще много чего не должен делать, потому что этому учили с пеленок.       Правильно питайся. Обязательно пей много воды, никаких газировок.       Ким невесело усмехается, вспоминая, что на восемнадцатилетие купил-таки колу и выпил на глазах у отца. Это все какая-то глупость, но тут же захотелось найти кран с водой и выпить пару стаканов, как только в памяти встало каменное чужое и чуть морщинистое лицо. Чону неприятно и до боли в сердце трудно думать об этих эпизодах никчемной биографии. Кто он вообще теперь есть?       «Я разочарован в тебе», — кажется, именно это сказал отец сегодня утром?       Разочарован. Чону в себе давно уже разочарован, наверное, с того момента, как под давлением поступил в медицинский и кишка тонка была забрать документы. В итоге красный диплом красиво оттенял синюю рожу на сцене.       Руки затряслись сильнее, от чего догоревшая сигарета до фильтра выпала на голый асфальт.       Чону не умеет пить и не пил ни разу, но именно сегодня захотелось нажраться до беспамятства. Каким-то чудом набрел на это богом забытое место, пока бесцельно шлялся по Сеулу, пытаясь забыть дорогу домой. Ему даже хотелось, чтобы кто-то напал на него и убил, в этом бомжатнике так уж точно была высокая вероятность. Проблема в том, что здесь как раз все настолько впали в астрал, что совсем ничего не понимают и не воспринимают, даже то, что Чону они впервые видят.       Не сутулься, держи спину прямо.       На наручных часах всего лишь девять вечера, но темно, как глубокой ночью. А еще в этом районе на окраине столицы фонари горели через раз. С тяжелым вздохом он поднимается на ноги, а окурок все же подбирает за собой и выкидывает в немного покореженную урну рядом.       Чону не хочет, чтобы завтра для него наступило, потому что он больше ничего не хочет чувствовать. Совсем.       Ноги ватные, но несут куда-то вперед по плохо подметаемым улицам уже в сторону центра. Чем ближе, тем лучше выглядели здания. Смешно. Пару раз ему сигналили машины, потому что мозги отказывались нормально перевести хозяина через дорогу. Чону успел оставшиеся две сигареты выкурить, а пустая пачка все еще была в кармане толстовки.       Ты должен контролировать эмоции.       И Чону стискивает зубы, лишь бы противный скулеж побитой собаки не вышел наружу.       Перед глазами что-то мерцает, какие-то вывески круглосуточных продуктовых и аптек.       Ты должен следить за внешним видом. Никаких татуировок, ты меня понял? — Похуй, — кидает ядовито Чону, отвечая вслух на вопрос так, как нужно было ответить когда-то.       В следующем на пути магазине он покупает соджу, удивляясь, что алкоголь продали в такое время. Но продавец на вид был ничем не лучше Чону, — такой же задолбанный и плевавший на все.       Пока Чону на ходу выпивает две трети, то идет уже мимо реки. Устало опираясь на холодные перила, он ставит окончательное заключение, что больше ничего не хочет ни от себя, ни от жизни. Пустая бутылка выскальзывает из будто обмороженных пальцев и плюхается тихо в воду. — Извините, у вас все хорошо?       И лучше бы Чону не поворачивался на низкий и бархатный голос, думается ему в тот момент. Сразу же натыкается на сильные, неприкрытые и «разрисованные» причудливыми композициями руки. Татуировки были разными, но все так хорошо сочетались, что обвинять в безвкусице их обладателя было бы абсурдом. Обладатель этот, кстати, деликатно прокашлялся, заставляя поднять глаза выше.       И это было еще одной ошибкой, Чону мысленно бьет себя смачно по лбу. Доброжелательная короткая улыбка, обнажающая ямочки на щеках. И чертовы карие глубокие глаза. Он слишком дружелюбен для того, чтобы общаться с таким, как Ким.       Не сутулься, выпрями спину.       Опять навязчивые установки просыпаются, и Чону не имеет сил сопротивляться им прямо сейчас, когда до смерти желанной устал. Он нервно расправляет плечи, кусая губы, чуть прокашливается. Пытаясь устоять ровно на ногах, Чону хватается случайно за незнакомца, а тот держит крепко. — Осторожно. Чем вам помочь? Отвезти вас домой?       Чону хочет, чтобы его убили, а не домой. Он даже немного расстроится, если окажется, что этот красавчик не маньяк. Но только совсем немного, потому что что-то непонятное всколыхнулось внутри. Будто пульс слабый появился. — Может быть, расскажите, что случилось? Возможно, вам просто нужно выговориться, станет легче.       Этот парень так красиво и слажено говорит, что слезы сами полились по щекам.       Не плачь, сопляк.       Чону становится плевать окончательно. — Я не смог… Я не смог приступить к операции. Мне стало так страшно, что я не справлюсь. Я просто не мог… Боже, я так больше не могу…       Он вцепился дрожащими с самого утра пальцами в джинсовку незнакомца и ревел в голос прямо на теплом плече. Мягкие и медленные поглаживания на спине он будет вспоминать всю дальнейшую жизнь. Потому что никто так не обнимал его и не слушал. Никогда.       А Джэхён все выслушал. Всё до последнего всхлипа, прижимая к себе измученного паренька. Почему-то он понимал его, к нему тянуло. — Пожалуйста, помогите мне… Я не хочу возвращаться домой.

***

      И он не вернулся в тот день, отпивая горячий какао из чужой жёлтой кружки. Джэхён не позволил бы все равно, сколько бы времени не прошло. Потому что Чону стал для него подарком свыше. Тем, кто ему нужен был. Чону ведь такой чистый, не от мира сего и прекрасный до дрожи. Юно на том мосту сразу понял, что никогда больше не захочет выпустить его из объятий.       Он любит слушать его. Неважно, что Ким рассказывал, хоть о своих любимых блохастиках с приемов, когда сменил специальность — животные ближе. Неважно, что Ким шептал в порыве страсти на ухо. Неважно, что там Чону кричал на эмоциях, если ссорились. Джэхён ценит то, что ему раскрылись. И Чону это чувствует всей душой, но слишком сильно радоваться такой удаче совесть и страх не позволяют.       Целуя Джэхёна в миллионный раз в щеки с милыми ямочками, а затем утопая в волне удовольствия, он считает, что впервые в жизни у него все, как нужно. И что умирать и нарываться вообще на смерть не хочется. И что лежать с Джэхёном в горячей и мокрой постели без сна до рассвета чуть ли не каждый день — это правильно. И говорить ему о любви, показывать чувства — правильно. Дурачиться и есть по выходным всякую вкусную дрянь — правильнее некуда. Он даже решается на татуировку, пускай и небольшую, зато эскиз и работу выполнил сам Юно со всей любовью и профессионализмом. Татуировщик любит целовать этот участок кожи, под которым бьется сердце Чону, когда последний выгибается на последних толчках.       Чону преследует страх потерять обретенное. Периодически перед глазами мелькает разочарование хирурга-отца. И тот упавший скальпель перед операционным столом, где только что заснула под «чарами» анестезиолога маленькая девочка с пороком сердца.       Джэхен ни в чем не обвинял его, никогда. Разве что только в неземной красоте и куче бутылочек с гелями для душа в ванной комнате. И в слишком завораживающих стонах, когда занимаются любовью. А ещё в вечно милой улыбке на губах. Джэхен в принципе много мог перечислить, потому что это нечестно — быть таким невероятным. И он искренне не понимает и не поймет, как можно было так обходиться с парнем.       Столько хорошего в свой адрес Чону ещё никогда не получал, это правда. И даже не знает, кого благодарить за спасителя.       Если бы не Джэхён, решивший не пройти мимо, что было бы в тот день с Чону?       Кажется, он собирался полететь за бутылкой вниз, хотя это и не выход, только сейчас понимает. Всю жизнь его ломали и подстраивали под себя. И тот день стал последней каплей. Точкой.       Точкой в конце главы, но она отнюдь не последняя.

— Я подошел, потому что ты выглядел, как промокший маленький щеночек в поисках тепла и заботы. Мне показалось, что смогу дать тебе это.