The Dетки

— Он предложил… что? Эмину показалось, что у него внезапно отключился слух — смотрел на губы отца и не слышал его голоса. Впрочем, и не нужно было — он с первого раза все прекрасно понял. — То есть, — медленно произнес он, прерывая отца, только-только вновь открывшего рот, чтобы повторить, — ты говоришь, что он вот так просто, с доброты душевной, решил со мной позаниматься? — А что такого? Мне казалось, тебе понравится идея. — Вдруг это ловушка? Хуа Чэн закатил глаза и устало помассировал переносицу. Они сидели на диване в гостиной, на фоне медитативно урчал телевизор, Хуа Чэн печатал какой-то отчет, устроив ноутбук на коленях, а Эмин, развалившись рядом, то и дело тыкался головой отцу в плечо, мешая писать, жевал конфеты и копил фантики для будущей поделки, педантично выравнивая их уголок к уголку и складывая рядом стопочкой. Только близкие знали, что его отец, несмотря на свой холодный образ, очень любит цветы — и он планировал сделать ему много красивых блестящих цветочков из фантиков. Ну, а что такого? — Когда я поругался с тренером по тхэквондо, — вспомнил он, разглаживая очередной фантик и любуясь скользящими по нему в свете люстры разноцветными бликами, — он выгнал меня и сказал, чтобы больше ему на глаза не являлся. Хуа Чэн еле слышно фыркнул — в тот день тренер позвонил ему и долго, нудно возмущался. — Временами я могу его понять, — поддел он беззлобно. Эмин попытался укусить его за руку в отместку. — Так твой гэгэ тоже так скажет. — Не недооценивай его терпение, ты до сих пор жив и здоров после всего, что натворил. Эмин за прошедшие дни уже успел позабыть, что Се Лянь, помимо прочего, бывший чемпион по каратэ и сейчас ведет уроки для желающих, а Эмина, в принципе, можно к этим желающим записать. Но он с трудом мог представить, чтобы Се Лянь, прекрасно зная его характер и отношение к себе, по собственной воле предложил позаниматься с ним в индивидуальном порядке. Он любил единоборства, потому, если говорить откровенно, позаниматься с мастером — даже если это Се Лянь, тот самый Се Лянь, — ему жуть как хотелось. А если там еще не будет других раздражающих детей… — Да или нет? — прервал его размышления отец. — Думаю, гэгэ не расстроится, если ты откажешь. Ну конечно, подумал Эмин, небось даже выдохнет с облегчением. — А я не откажу, — заявил он мстительно. — Я пойду. — Пойдешь? — Пойду. Но нужна специальная одежда. Когда он меня зовет? Хуа Чэн взглянул на него с легким подозрением, но все же ответил: — Послезавтра. Завтра все купим, но, — Эмин, только-только обрадовавшийся возможности походить с отцом по магазинам, тут же невольно поежился от его мрачного взгляда, — даже не думай досаждать ему. Он делает это ради тебя в свое свободное время, да еще и бесплатно. Будь благодарным. Обидная злость внутри рассыпалась искрами: конечно, будь благодарным, ведь гэгэ снизошел до тебя, смертного, падай ниц и возноси ему молитвы за доброту и милосердие. Может, все это делалось совсем не ради него. Разве Се Ляню не нужно подружиться с ним, чтобы без помех подобраться ближе к Хуа Чэну, а тому — казаться перед объектом своего интереса идеальным отцом и членом общества? Говорить все это вслух он, опять же, не стал, но перед глазами тут же всплыла та картина на колесе обозрения. Тот поцелуй означал, что теперь они парочка или что? Может, отец чем-то приворожен? Все это становилось страннее и страннее день ото дня. Он сжал в руке аккуратную стопку фантиков, превращая их в бесформенный ком, и сполз с дивана. Хуа Чэн удивленно глянул на него. — Конечно, — едко сказал Эмин. — Если гэгэ так хочет, я буду. Спокойной ночи. И вышел из комнаты раньше, чем услышал ответ. Эмин часто слышал от друзей, как им не нравится ходить по магазинам с родителями. — Таскаемся из отдела в отдел, — жаловались они, — мама вечно что-то меряет себе и папе, папа вздыхает, а мне ничего вкусного не покупают, только говорят, чтобы сидел где-нибудь и вел себя прилично. Вот и в чем смысл мне вообще там находиться тогда? Он слушал, кивал и думал о своем. У меня нет мамы, сказал он однажды на вопрос, ведут ли так себя взрослые с ним. Мамы у него и правда не было: по торговым центрам его любил таскать разве что Цинсюань-гэ, но там это было не утомительной работой, а забавным развлечением, да и вознаграждали его за это с лихвой. Коварно хихикая, они примеряли совершенно дикие наряды, доводя этим людей вокруг до ужаса, и обязательно покупали дяде Сюаню какую-нибудь стремную толстовку с дурацким принтом, требуя потом, чтобы он носил, иначе они обидятся. В последний раз это была ядовито-желтая муть с упоротым кривым волком и надписью «можно не успеть высунуть, но засунуть ты всегда успеешь» — они хохотали до слез, глядя на выражение лица увидевшего свой подарок дяди. Хуа Чэн по магазинам ходил редко — но метко, набивая покупками всю машину. С ним тоже было весело, хоть и иначе, нежели с Цинсюанем-гэ, а его везение и чувство вкуса Эмин готов был воспевать в балладах. Из сотни вариантов одежды он всегда умудрялся выбрать самую красивую, из сотни вкусов мороженого — самое вкусное, в день их появления в любимых отделах обязательно были акции, а на то, как он торговался даже не ради скидки, а ради принципа, можно было смотреть вечно. Но в этот раз Эмин, весь вечер планировавший, куда они пойдут и что будут делать, не учел одного факта — Се Лянь, хоть и находился черт знает где, всегда словно присутствовал рядом в нематериальном обличии, отнимая на себя все внимание его отца даже на расстоянии. Все было не так. — Что скажешь? — спрашивал Эмин, показывая на какую-нибудь вещь, для которой отец точно нашел бы множество забавных слов, но тот лишь кивал, не отрываясь от телефона: — Угу, — и ему приходилось, сцепив зубы, кидать вещь обратно и тащить его дальше. Еще откуда-то появилась целая куча «гэгэ говорил»: гэгэ говорил, что это вредно, гэгэ говорил, что это немодно, гэгэ говорил, что тут качество цене не соответствует… Эмин понятия не имел, когда это гэгэ стал знатоком всего на свете, но бесить эта фраза начала уже после третьего упоминания. А когда в одном из отделов на кассе его спросили: — О, вы сегодня без второго папы? — он психанул и вылетел из отдела, забыв покупки. — Что за истерика? — отец нашел его на скамейке неподалеку и присел рядом. — Девушка испугалась, что чем-то обидела тебя. — Серьезно? — огрызнулся Эмин. — Он уже мой второй отец? Может, вы и поженились уже, просто я не в курсе? Никто не узнавал меня как твоего сына, когда я ходил тут один, зато вот про него вспомнили сразу же, как только тебя увидели! — Прекрати вопить. Ни я, ни он не виноваты в том, что она решила, будто мы семья. И уж точно не тебе решать, вступать мне с кем-то в брак или нет. Почему я вообще должен объяснять тебе такие простейшие для понимания вещи? — Может, потому что я твой сын и ты должен разговаривать со мной, а не только со своим драгоценным гэгэ? Отец тяжело вздохнул и замолчал. Он выглядел утомленным. Хоть Эмин и был на него обижен, но все же почувствовал, как внутри кольнула совесть. — Ладно, — сказал он уже спокойнее, — давай просто доберемся до отдела, ради которого мы сюда приехали, купим мне кимоно и вернемся домой? Отец стоял в стороне и разговаривал по телефону. Эмин со вздохом вернул внимание зеркалу, покрутился вокруг себя, завязал пояс потуже, сделал суровое выражение лица и встал в стойку, подражая персонажам из фильмов. — Оу, выглядит опасно, — поддразнил его проходящий рядом консультант, молодой мужчина, которого явно позабавили его действия. — Конечно. Я собираюсь надрать зад всем плохим парням этого города! — пафосно заявил он и помахал руками, изображая, видимо, драку паралитика. — Думаю, мы возьмем его. — Вот и нет, герой нашего времени, снимай, — велел Хуа Чэн, возвращаясь к нему и опуская телефон в карман. — Гэгэ сказал, что тебе, как новичку, нужно что-то полегче и попроще. И размер побольше, хлопок после стирки может сесть. Еще тебе штаны коротковаты, не заметил? — Сейчас принесу! — сориентировался консультант, тут же испаряясь с их глаз. Эмин возмущенно топнул ногой, даже не собираясь выполнять требование. — Да какая разница? — воскликнул он. — Я хочу этот! — Я тоже много чего хочу. Снимай. — Не буду! То, что это сказал твой гэгэ, еще не значит, что все обязаны так делать! — Тогда я вообще не стану тебе ничего покупать. Эмин замолчал, гневно раздувая ноздри. Кимоно ему нравилось, выглядело и сидело, на его взгляд, просто идеально, но подобные слова отца не были пустой угрозой — он действительно мог уйти и оставить его ни с чем. — Вот, несколько замечательных вариантов для новичка, — консультант вновь нарисовался рядом и сунул ему несколько вешалок. — Примеряй, — сказал отец и задернул шторку, не слушая возражений. Эмин сжал зубы, мысленно подарив вмешавшемуся невовремя Се Ляню несколько не слишком приятных слов. И вот почему обязательно нужно все портить?.. Эмин и сам не особо понимал, что именно к этому привело: возможно, предпосылкой стала преподнесенная ему как бы между прочим новость, обсуждение которой постепенно перешло совсем в другое русло. — Еще кое-что, — сказал ему Хуа Чэн, когда они вернулись домой. — Я забыл тебе сказать. — Ммм? — Завтра утром я уезжаю по работе, так что… Эмин кинул пакеты со своими обновками на пол и обернулся к нему, даже не пытаясь скрыть разочарование: — Надолго? Иногда отец уезжал вот так по делам на несколько дней, оставляя его с кем-то и отслеживая звонками на мобильный. Самое длительное его отсутствие на памяти Эмина насчитывало четыре дня и, если честно, эти дни, утопающие в одиноком ожидании несмотря на чужие попытки его растормошить, всегда были очень мучительны. Он начинал скучать по отцу уже спустя несколько часов. Но самым большим страхом, разумеется, было то, что отец мог никогда больше не вернуться. Ведь сколько опасностей поджидает людей в путешествиях, никто от них не застрахован. — Дня на два максимум. Постараюсь поскорее. Два дня — это лучше, чем четыре, но все равно много. — Сюань с Цинсюанем заняты, Инь Юй тоже, так что я найму няню приглядывать за тобой. — Никого не надо, — хмуро попросил Эмин. — Я могу и один дома два дня побыть, тем более, если мне будут готовить. — Или, — словно не слыша его, продолжил тот, — попросить гэгэ?.. Вот уж чего не хватало! — Не надо мне тут твоего гэгэ! Отец осекся. — Может, хватит вести себя как капризная барышня? — процедил он. — Надо, не надо… Мне казалось, в парке вы с ним неплохо поладили. В тот день Эмин и правда уже думал, что, может, он не так уж и плох — пока не увидел, как эти двое целуются в кабинке. Поцелуи означали начало более близких отношений: значит, минус еще как минимум половина внимания отца плюс половина присутствия Се Ляня, осязаемого или нет, где-то неподалеку, умножаем на возросшее количество встреч… Эмин мог лишь тяжело вздыхать, глядя на то, как даже во время еды словно сошедший с ума еще сильнее, чем прежде, отец не отрывается от телефона и улыбается непонятно чему и возвращается каждый день еще позже. Его, наверное, только хоть какие-то понятия о приличиях останавливали от того, чтобы похитить своего дорогого гэгэ и держать его рядом круглые сутки напролет. Интересно, означает ли это, что они… Буэ, не стоит об этом думать! — А ты не думал, что он мог просто подлизываться, чтобы ты увидел? — Что за бред ты несешь? Эмин чувствовал, что разговор сворачивает куда-то не туда, но был уже не в силах остановиться. Слово за слово — и вот они с отцом стояли посреди прихожей и кричали друг на друга, забыв про пакеты. — Да что плохого он тебе сделал, что ты так его ненавидишь? Он задохнулся от возмущения: — А что такого хорошего он мне сделал? Думал, покатается со мной на аттракционе, поулыбается — и я стану заглядывать ему в рот как ты? — он тяжело сглотнул, чувствуя, как жжет глаза. Теперь, когда слова звучали вслух, он словно переживал все эти обиды заново. — Ты посмотри на себя, ты же ни о чем, кроме него, теперь и думать не можешь! Сколько времени ты теперь проводишь здесь, со мной? Он заметил, каким жестким стал чужой взгляд, но молчать уже не было сил. — Ты всегда, — продолжил он, не давая отцу вставить и слова, выплевывая наружу все свои потаенные под сердцем обиды, — всегда ходил со мной по магазинам в выходные, потому что в другие дни ты слишком занят, но теперь, ради своего гэгэ, ты пошел посреди недели, и не для того, чтобы провести со мной время, а чтобы показать, что вот, он сказал тебе купить кимоно, и ты покупаешь, потому что хочешь, чтобы он видел, что ты весь такой внимательный к его просьбам, и даже там, — выпалив это на одном дыхании, он перевел дух, вытер влагу с глаз и дрожащим голосом продолжил: — и даже там ты все равно постоянно переписывался с ним. Я шел рядом с тобой, а ты общался с ним, и даже кимоно ты купил именно то, которое он хотел, а не которое хотел я. Ну и что, что оно было немного другим, какая разница, я не на соревнования иду. Раньше тебя бы не заботила такая мелочь! И все это из-за него, только из-за него. Лучше бы этого человека вообще не было! Зачем он появился?! Отец слушал его, скрестив руки на груди. Эмин невольно поежился, словно физически ощущая исходящую от него леденящую ауру, и замолк. Тот протянул руку, заставив его напрячься в ожидании удара или подзатыльника за все эти высказанные в порыве злости слова, но его лишь взяли за подбородок, сжали и дернули вверх. Он встретился взглядом с темными холодными глазами отца. — Ты помнишь, сколько мне лет? — после воцарившейся между ними непродолжительной, но какой-то совсем недружелюбной тишины спросили его. — Двадцать восемь, — буркнул Эмин неохотно, и тут же добавил мстительно: — Старикан. Отец и бровью не повел. — Заметь, ты сам это сказал. Хорошо, я старикан. У Сюаня, который тоже старикан по твоей логике, есть муж. У Инь Юя, который старикан еще больше, чем я, есть муж. У всех вокруг меня семьи и личная жизнь, а ты видел рядом со мной хоть кого-то дольше полугода за эти чертовы двадцать восемь лет? Кого-то, кто действительно любил бы меня, кого я бы любил так, что жизнь без этого человека не жизнь? Ты видишь сейчас рядом со мной кого-то, кто не мой несносный ребенок? Видишь? Эмин шмыгнул носом и качнул головой, хоть и понимал, что это больше риторический вопрос — им не требовалось говорить вслух, чтобы обоим знать, что в личном плане Хуа Чэн много лет был абсолютно и безоговорочно одинок. И только теперь, с появлением в его жизни Се Ляня, что-то действительно изменилось. — А ты не думал, что мне тоже хочется, чтобы меня любили? — Я тебя люблю! — Ты прекрасно понимаешь, что это другое. Я впервые за всю свою жизнь нашел человека, подходящего мне идеально, человека, с которым я действительно хочу всегда быть рядом, и что делаешь ты? Лезешь в мою личную жизнь, словно она принадлежит только тебе, словно ты один имеешь право решать, с кем мне быть. Чем громче становился голос, тем сильнее сжимались пальцы на подбородке Эмина. Он болезненно замычал и вырвался из хватки, отскакивая в сторону и потирая кожу, на которой наверняка остались красные следы. — Так что прекращай вести себя как эгоист, — наконец отчеканил отец. — Я, черт возьми, заслужил хоть что-то в этой жизни выбрать и делать для себя. Гэгэ останется со мной, хочешь ты того или нет, так что оставь его в покое. Эмину показалось, что его ударили по лицу. В ушах загудело, все звуки отдалились, словно под водой. Эти слова звучали как упрек тому, что именно он все это время мешал отцу жить полной жизнью. Он и сам иногда задумывался над тем, как мало времени отцу остается для себя, что он совсем не такой сын, которого тот, вероятно, хотел бы видеть рядом с собой, но он не ожидал, что его буквально ткнут в это носом, как провинившуюся собачонку: дескать вот, смотри, что ты натворил, все портишь, да лучше бы ты провалился. — Да пожалуйста! — закричал он, сам от себя не ожидая подобной вспышки. Его трясло от обиды и злости, перед глазами все расплывалось от слез, голос дрожал и срывался, но он продолжал кричать, даже не думая, что именно говорит. — Ну и иди тогда к нему, чего же ты со мной, таким плохим, все еще живешь? Выгони меня из дома, раз я вам так мешаю своим существованием, сюсюкайтесь тут вдвоем, заведите себе другого ребенка, которого вы будете любить, такого всего прям замечательного, как твой гэгэ, а не такого, как я, которого никто не хотел! Который все тебе портит! Отправь меня в детдом, ведь это то место, которого я действительно всегда заслуживал, да? Отец не двигался, смотрел на него в ошеломлении и молчал, но сейчас Эмин везде видел лишь осуждение, и это молчание лишь убедило его в том, что отец согласен с его словами. Рыдая, он сорвался с места и бросился в комнату, но не просто захлопнул дверь, как делал это раньше — он вытащил из шкафа сумку, с которой раньше ходил на тренировки, и начал заталкивать внутрь одежду, трясущимися от эмоций руками утрамбовывая ее небрежным комком. Футболка, свитер — ведь уже почти зима, — запасные штаны, нижнее белье… В другое время он бы осознал, что действует неразумно, но сейчас хотел лишь уйти и умереть где-нибудь на холоде, чтобы отец потом жалел и плакал, что потерял его. Чтобы осознал, что на самом деле Эмин был хорошим ребенком, но никто этого не ценил. Горло словно наждачкой раздирало, больно кололо в груди, а он сквозь мокрую пелену упрямо пытался застегнуть сумку, но не мог даже ухватиться за застежку. Вот как пропаду, крутилось в голове, и не найдете меня никогда. И будете жалеть, а поздно. А потом заведете другого ребенка — и совсем обо мне забудете! Никому я не нужен! От этой мысли он залился слезами еще сильнее. Используя внезапно появившиеся силы, он резко дернул застежку, почти отрывая бегунок, встал на ноги, подхватил сумку и вышел в коридор. Куда можно пойти? К дяде нельзя, к Инь Юю тоже — его тут же вернут обратно раньше, чем он скажет "ой". Он знал, в каком доме живут два его одноклассника, но без номера квартир мог разве что переночевать в подъезде. Комнату ему никто не сдаст, а на улице слишком холодно, чтобы провести там всю ночь. Оставалось лишь попробовать сунуться в районы для бездомных, но те места были страшными, там могло произойти все, что угодно, и обычно Эмин старался обходить их стороной. Может, все же лучше подъезд? Разумеется, он не собирался уходить навсегда — это был просто жест отчаяния ребенка, который считает, что справится со всем в этом мире. Рано или поздно его все равно бы нашли, но он лишь надеялся, что после подобного взрослые переосмыслят что-нибудь. В коридоре он столкнулся с отцом, преградившим ему путь. Не глядя ему в глаза, чтобы опять не расплакаться, он попытался обойти его, стараясь при этом выглядеть как можно более серьезно. Правда, опухшие и наверняка краснющие глаза сильно портили это впечатление. Маневр не удался — его перехватили. — Далеко собрался? В голосе отца звучала искренняя растерянность, и в другое время Эмин бы обязательно удивился этой нечастой эмоции, но сейчас он лишь молча пытался вырваться из хватки. — Я ухожу. — Куда? — Неважно, — Эмин шмыгнул носом. — Подальше отсюда. Я тут все равно никому не нужен. Пальцы сжались на плече сильнее, почти до боли. — С чего ты решил, что никому не нужен? — удивительно терпеливо для человека, который только что кричал, уточнил Хуа Чэн. Эмин вскинул голову, глянул упрямо. — Я знаю, что ты никогда не хотел, чтобы я появлялся, — слова с трудом выталкивались из горла, горячие и жгучие как угли. — Я тогда тебе все портил, сейчас тоже все порчу, ты сам так сказал. Ты меня не любишь, но раз уж оставил меня, то теперь приходится… Он замолк, подавившись невысказанным словом, когда отец присел перед ним, даже так слегка возвышаясь, привлек к себе и обнял, обхватил руками, прижимаясь щекой к его виску. — Не понимаю, что за глупости ты говоришь, — сказал он так же тихо, вздыхая. Эмин не видел его лица, но чувствовал, как он дышит, как движется его щека во время разговора, а дыхание шевелит прядки его волос. Он обнимал так, словно ничего больше не было за пределами его рук, и Эмин, не сдержавшись, обхватил его в ответ и уткнулся носом в ткань рубашки на его плече. На глаза вновь навернулись слезы от понимания, как сильно он любит отца, но как много проблем ему приносит, как мало счастья. — Естественно, я люблю тебя. Я очень сильно тебя люблю. Все, что я делал все эти годы, я делал лишь ради тебя — если бы тебя не было, я бы сдался уже давным-давно. Но у меня не выходит показать это так, как нужно. Я думал, что ты понимаешь это, что с годами я научился объяснять не словами, а действиями, но, кажется, я до сих пор все делаю не так. Он отпустил Эмина, потрепал его по волосам таким привычным жестом, от которого в груди разлилось тепло, и встал. — Сходи умойся, а я пока заварю чай. Поговорим. Видок, если верить зеркалу в ванной, у него и правда был еще тот. Умывшись и убедившись, что выглядит не как зареванный гоблин, он добрался до кухни и сел на стул, качая ногами и глядя на спину отца. Душу приятно грела мысль, что тот достал чай, который Эмин любил больше всего. Весь процесс заварки и настаивания они молчали, но это молчание не давило — скорее, давало собраться с мыслями. Сейчас Эмин со стыдом понимал, что эта его вспышка выглядела крайне глупо. Устроить истерику, когда отец пытается объяснить, как ему хочется завести полноценную семью и иметь любимого человека, да еще пытаться сбежать на улицу, чтобы добавить еще больше проблем — ну конечно, все заботливые дети так делают! Он вспомнил слова, которые Се Лянь при первом их знакомстве — надо же, как давно это было, — говорил ему прямо тут, на этой кухне, и осознавал, что этот человек был прав с самого начала. Но сначала он не слушал из-за злости и ревности, потом из-за упрямства и глупости. Если подумать, Се Лянь и правда отличался недюжинным терпением. — Прости, — сказал он, когда отец опустил перед ним чашку, поставил в центр стола чашку с конфетами и сел напротив. Он действительно выглядел уставшим, меж бровей залегла морщинка, и Эмин с трудом подавил порыв подбежать и обнять его. — Прости, что я так себя повел. — Сначала чай, — сказал тот коротко. — Потом остальное. На кухне вновь воцарилось молчание, прерываемое тихим звоном чашек. Эмину впервые в жизни совсем не хотелось конфет. — Ты ведь меня простишь? — робко спросил он снова, когда заметил, что отец отодвинул чашку и переплел пальцы, опираясь локтями о стол. Тот вздохнул. — Я тоже должен извиниться, — сказал он. — Я совершил много ошибок и глупостей, но не потому, что не люблю тебя. Видимо, я просто не знаю, как быть хорошим отцом. Я пытаюсь научиться, правда, но это куда сложнее, чем я думал. Мне жаль, что я провожу с тобой так мало времени и заставляю тебя думать, что ты мне не нужен — мне были бы не нужны все эти деньги, если бы я не поставил себе цель обеспечить тебя всем, чего ты пожелаешь. А я, подумал Эмин, желал только побыть с тобой подольше. Вот такая вот ирония судьбы. Он замолчал, постукивая ногтем по блюдцу. Эмин тоже ничего не говорил, чтобы не спугнуть этот момент откровенности — ему действительно было интересно наконец-то услышать то, как отец видит все это со своей стороны поля. — Думаю, ты уже знаешь историю нашей с Сюанем матери, — наконец продолжил тот. Эмин кивнул. Эту историю ему рассказал дядя, когда он случайно нашел их детское фото с матерью: два худых, серьезных не по годам ребенка и женщина с лицом когда-то красивым, но сейчас омраченным усталостью и печалью, на фоне каких-то старых домов. — Отца я никогда не знал. Мы все детство пытались косить под взрослых, а когда стали хоть сколько-то взрослыми — на самом деле, ничерта подобного, — то хотели лишь веселиться как дети. Я боялся стать похожим на свою мать, но практически повторил ее судьбу по глупости. — Моя мама?.. — Твоя мать была то ли испанкой, то ли итальянкой, сейчас и не вспомню, училась со мной в одном колледже на последнем курсе. Очень красивая, но та еще стерва, вела себя как королева. Я поспорил с одним парнем, что заговорю с ней на вечеринке, а в итоге… получилось чуть больше, чем просто разговор. Всего на одну ночь, и вот, когда я уже и забыл о ней, меня поставили перед фактом «это твой ребенок, воспитывай его сам, мне он не нужен» — и всем было плевать, что я только-только первый курс закончил и живу на жалкую стипендию. — А маму ты больше не видел? — спросил Эмин с живым любопытством. — Полагаю, она выпустилась. Впрочем, мне плевать, — холодно отозвался Хуа Чэн. — В итоге мне пришлось бросить учебу, на которую я возлагал столько надежд, на практике учиться быть хорошим отцом и работать где только можно, чтобы мы оба не подохли с голода. Такая вот сказка на ночь. Эмин понимал, что отец не сердится на него ни капли — в конце концов, в чем виноват ребенок? Но его все равно затопил стыд напополам с разъедающей виной. Сколько бед его отец мог избежать, если бы только он не существовал! — Мне… очень жаль, — пробормотал он так тихо, что его даже не услышали. — Двум людям я вечно буду благодарен за помощь в то время. Когда у меня уже просто руки опускались, Сюань буквально тащил меня на себе, отдавал последние копейки — ему, благо, удалось доучиться до конца, — и все делал, чтобы мне помочь. Сейчас уже я все сделаю для него. А мистер Прайс устроил в казино, которое теперь принадлежит мне, хотя все отговаривали его от этого — и другие, кто смотрел на меня свысока все эти годы, приходят, проигрывают свои состояния, умоляют меня о снисхождении, а я наблюдаю, как охрана выкидывает их вон, и пересчитываю их деньги. Те самые, из которых они жалели дать даже жалкий доллар! Голос его звучал зло и хлестко, в глазах плескалось темное яростное море, а Эмин, затихнув, зачарованно слушал и словно сам переживал все то, о чем ему говорили. Он был мал в то время и смутно помнил моменты, когда денег хватало на еду лишь для одного, когда отец сутками пропадал на работе, возвращаясь на другой конец города лишь чтобы повозиться с ним вместо сна, а затем идти на другую работу, и в такие ночи маяком и защитой от чудовищ был дядя Сюань, чей тихий сонный голос шептал ему сказки про принцев и богов. Когда он подрос, отец уже обрел какую-никакую репутацию и опыт, работодатели доверяли ему чуть больше, и часть осознанной жизни прошла в довольно неплохих условиях. Но Эмин до сих пор помнил тот момент, когда отец, с трудом набрав достаточную сумму всеми возможными методами, все же выкупил казино, свое детище, и начал развиваться в этой отрасли дальше. Постепенно рядом открылись еще несколько развлекательных заведений, затем еще. Были удачные моменты, были и плохие, когда возникали проблемы или не хватало денег, когда отец не спал ночами, сидя над бумагами, а потом кричал на кого-то через телефон, а Эмин притаскивал ему чай, просил не злиться и очень за него боялся. Однако спустя время его привели на новую квартиру, большую и светлую, именно такую, какую Эмин бы хотел для себя, ту, где у него была бы своя спальня и даже собственная ванная. — Кто здесь живет? — спросил он тогда с подозрением, а отец улыбнулся, светло и ярко, как почти никогда до этого, и ответил:  — Мы. Чай уже остыл, но он все равно сделал несколько глотков, ожидая продолжения истории, но отец задумчиво смотрел на стол и о чем-то размышлял. — Помнишь, — вдруг произнес он, заставив Эмина вздрогнуть от неожиданности, — как я тебя по кружкам таскал, а ты ругался, что устал? Ну еще бы. Несколько лет назад отец и правда словно с ума сошел. Казалось, он пытался записать его во все существующие кружки города. Эмин разрывался сначала между гимнастикой, танцами, театральным клубом и клубом робототехники, затем заменил робототехнику на литературный клуб, а гимнастику на спортивную школу. Потом были курсы программирования для детей, откуда он вылетел на первом же уроке, подравшись с другим мальчиком; клуб итальянского, который закрыли из-за ареста его владельца; художественная школа, в которой он понял, что у его отца талант, а у него нечто совершенно противоположное; математическая школа, где он умудрился довести учителя стонами «кто это придумал? да кому это вообще нужно?» и вновь вылететь на первом же занятии; джиу-джитсу и тхэквондо, где продержался, пожалуй, дольше всего, и еще несколько клубов, которые ему и вовсе не запомнились. Лишь через три года бесконечной беготни туда-сюда он встал в позу и заявил отцу, что больше ни в один кружок и носа не сунет — и тот неожиданно согласился. С тех пор он сам учил его разным интересным штукам в свободное время. — Помню, — сказал он со вздохом. — И что это тогда на тебя нашло? Хуа Чэн отставил кружку, откинулся на спинку стула и со смешком пожал плечами. — Я хотел сделать для тебя что-то полезное. Думал, что нормальные отцы так и поступают. Все вокруг шептались, мне хотелось показать им, что я не забиваю на твое воспитание. — По-моему, ты перестарался, — пробормотал Эмин. Оказывается, разгадка была проще, чем он думал. — Очень перестарался. А на единоборства, дай догадаюсь, ты записал меня, чтобы я мог себя защитить и все такое? Судя по всему, он попал в точку. — Ты не представляешь, как это было, — после очередного задумчивого молчания серьезно сказали ему. — Прихожу я на ваши школьные собрания и сборища, смотрю на отцов твоих одноклассников, солидных, взрослых, серьёзных и обеспеченных, с женами, увешанными драгоценностями, а они смотрят на меня — и я вновь вижу эти мерзкие снисхождение и насмешку на их жирных лицах и в их взглядах. Я хотел стать лучше их, чтобы ты не стыдился меня. — Я никогда не… — Я хотел дать тебе все, но в итоге… — он мрачно усмехнулся, — в итоге все получилось как-то совсем не так, как я планировал. Видимо, мне просто не судьба быть хорошим отцом — так же, как тебе не судьба стать художником. — Эй! — возмутился Эмин, вновь чувствуя влагу на глазах — на этот раз по другой причине. — Не так уж плохо я рисую! — Не плохо. Просто отвратительно. — Зато мне говорят, что у меня лучшие поделки и руки из нужного места растут. — С этим я еще могу согласиться. Они несколько мгновений молча смотрели друг на друга. Эмин отвел взгляд первым, неловко спрыгнул со стула, едва не подвернув ногу — да уж, танцевальное детство совсем не давало о себе знать, — обошел стол и встал перед отцом, разглядывая его словно в первый раз. Этот человек потратил девять лет своей драгоценной молодости на то, чтобы вырастить его таким, какой он есть, не спал ночами, чтобы ему было что есть и чем поиграть, и все равно любил его, пусть и в своей очень своеобразной манере. Он моргнул пару раз, сглотнул вставший в горле ком и выдавил: — А я могу… согласиться с тем, что ты лучший отец на свете. И мои одноклассники тоже так думают, честное слово. Они говорят, что ты очень классный, круче, чем их скучные папы. И я люблю тебя больше, чем все игрушки, вкусности и всякие другие штуки в мире. Больше всего-всего! Тот смотрел на него молча, но в его глазах Эмин видел такую нежность, от которой защемило сердце. — И еще… — продолжил он с непоколебимой решимостью. — Когда я увижу Се Ляня в следующий раз, я… я буду вести себя хорошо. Потому что ты заслуживаешь, чтобы тебя любили, больше, чем все, кого я знаю, и я хочу, чтобы ты чаще улыбался. — Иди сюда, — услышал он в ответ, и в следующий момент его сжали так крепко, что он с трудом мог вдохнуть. Хуа Чэн дышал глубоко и шумно, а Эмин гладил его по спине и волосам, словно они вдруг поменялись местами и это он был взрослым, держащим в объятиях нуждающегося в утешении ребенка, а в душе у него клокотали, выходя из берегов, множество самых различных эмоций, наплывали одна на другую, путаясь, словно разноцветные ниточки; каждая его жилка дрожала от невысказанного восторга. Отец начал говорить негромко, почти шептать: — Ну что опять за слезы, выше нос. Осталось лишь еще немного подправить дела и заключить парочку контрактов, а затем у меня появится гораздо больше свободного времени, и я буду проводить его с тобой, обещаю. Мы купим дом и разрисуем стену на заднем дворе своими руками. И еще возьмем собаку, только мыть и выгуливать ее будешь сам. Понял? Это звучало как сладкий сон. Эмин закивал головой так быстро, что она даже закружилась. — Понял! — Тогда давай пообещаем друг другу кое-что, — сказал отец, отстранившись и протянув ему ладонь. — Я даю слово уделять тебе больше времени и не отвлекаться на сообщения, звонки и все такое прочее, когда говорю с тобой, если это, конечно, не по работе. А ты дай слово, что не будешь мешать моим отношениям с гэгэ и помиришься с ним. Сделай это ради меня. Чтобы я приехал и узнал, что за вашу завтрашнюю встречу ты ни разу его не обидел. Обещай. Эмин вздохнул и пожал протянутую ладонь. Отец говорил с ним как с взрослым, заключал справедливую сделку, и он не хотел расстраивать его. Хотел быть сыном, достойным всего того, чем ради него пожертвовали. — Обещаю. Только возвращайся поскорее, — попросил он, вспомнив, что завтра отец уедет, хоть и всего на пару дней. Теперь ожидание казалось во сто крат мучительнее, еще даже не начавшись. — Вернусь, — ответили ему. — Обязательно вернусь. Спортивный клуб, в котором Се Лянь арендовал зал для своих занятий, тоже находился в Бруклине, как и квартира Эмина — не так уж и далеко, может, он даже пешком мог бы добраться минут за двадцать. Бегом, ага. Видимо, его уже ждали. Симпатичная девушка с забитыми разноцветными узорами тату обнаженными предплечьями вежливо поприветствовала его и объяснила, куда идти, так подробно, что понял бы даже слепоглухой человек с нарушениями интеллекта. Пришлось подниматься на второй этаж по лестнице со ступеньками столь высокими, что могли бы использоваться одним из методов тренировки. Ни одна лестница еще его так не утомляла. Найдя раздевалку с выкрашенными в яркие цвета стенами и множеством шкафчиков, он переоделся, повертелся перед зеркалом и решил, что выглядит вполне неплохо. Белый ему шел. — Бой за звание чемпиона начнется через несколько минут! — продекламировал он и вздохнул в нерешительности. Он не знал, чего стоит ждать от этого занятия, но сегодня перед ним стояла особая задача — вести себя с Се Лянем нормально, не так, как обычно, и постараться улучшить отношения. Если уж отец его выбрал… что же, Эмину придется смириться с этим и найти в ситуации свои плюсы. В конце концов, не каждый день его тренирует сам Сяньлэ. Се Лянь нашелся в зале: он на коленях сидел на мате и что-то строчил в телефоне. Даже не глядя на экран, Эмин мог с уверенностью в девяносто девять процентов сказать, кто именно был адресатом. — Ты пишешь моему отцу, — сказал он, глядя на идеально прямую линию чужой спины. Тот поднял взгляд и с легкой насмешкой в уголках губ покачал головой. — Здравствуй, Эмин. Нет, я пишу своему другу. У него проблемы с… отношениями, поэтому он временно живет у меня и все время ругает меня за хаос в ящиках на кухне. На самом деле, я и сам в них иногда путаюсь. Хм, может, поэтому суп тогда получился сладкий… — Привет, да… Это не Цинсюань-гэ? — с тревогой поинтересовался Эмин. Из друзей у Се Ляня он знал только его и искренне надеялся, что не ему достался сладкий суп. Даже звучало ужасно! — Нет-нет, ты его не знаешь. Это тот самый друг, который тоже коллекционирует чаи, помнишь, я говорил тебе? Эмин чуть смутился, вспомнив, при каких обстоятельствах узнал эту информацию. Точнее, что было после. Пожалуй, тогда он вел себя и правда по-детски. — Хм, — глубокомысленно промычал он, раздумывая, как бы извиниться так, чтобы это не выглядело будто его с пистолетом у виска заставляли. Се Лянь и не ждал ответа — легко встал на ноги и подошел ближе. Он был ниже Хуа Чэна, и Эмину не приходилось сильно задирать голову, чтобы посмотреть на него. Ура-ура. — Для начала тебе нужно научиться правильно входить. Вернись к дверям. — Я думал, — проворчал Эмин, послушно разворачиваясь, — что входить — это единственное, что я умею делать правильно. Се Лянь лишь посмеялся в ответ. Эмин чувствовал себя крайне странно и неловко, кланяясь у дверей. Как оказалось, ему требовалось заучить целый список команд — для приветствия, для того, чтобы сесть, для того, чтобы встать, для медитации, начала занятий, того-сего… Прошло времени всего ничего, а у него уже пухла голова. — Хорошо. Теперь перейдем к разминке. — А приемы? — разочаровался Эмин. — Это ерунда, я сюда ради приемов пришел. Се Лянь не обиделся, лишь улыбнулся. Иногда казалось, что этот человек в принципе обижаться не умеет. — Скажешь мне это после упражнений и двадцатого круга? Без этого никак, ты же знаешь. Вскоре, наматывая десятый круг по залу, то поворачиваясь в разные стороны и крутясь туда-сюда, то скача как чокнутый заяц, Эмин осознал, что сильно переоценил свою физическую подготовку. В школе уроки физкультуры проводили на отвали: большая часть класса либо сидела у стенки и чесала языками, либо играла во что-то, почти не обращая внимание на отсутствующего половину урока учителя. Здесь же Се Лянь завалил его кучей упражнений и внимательно следил за тем, чтобы все его указания выполнялись точно и четко, а Эмину теперь казалось, что его ноги набиты ватой и он точно упадет, если сделает еще хоть пару шагов. Об этом он и сообщил: — Я сейчас умру. — Спиной назад, — ласково сказал Се Лянь, и Эмин мог поклясться, что на секунду увидел в его волосах дьявольские рога. — И вращай корпусом. Еще столько же осталось, ерунда. — Я так и знал, я же говорил, что это ловушка! — взвыл он, послушно разворачиваясь. Со стороны он, наверное, выглядел как алкаш, пытающийся обуздать гравитацию и свой вестибулярный аппарат. — Я же говорил! Это ты мне мстишь за все, точно мстишь, просто признайся! — Может быть, совсем чуть-чуть, — легко согласился тот, — но ты мне потом еще спасибо скажешь за эти минуты. — Минуты? Да уже годы прошли! Се Лянь вздохнул. — Это вряд ли. Боюсь, я не готов годами ждать, пока ты пробежишь все круги. Когда прозвучало снизошедшее с самих небес, не иначе, спасительное «шагом», он сделал два шага и рухнул на пол как подкошенный, пытаясь отдышаться. Се Лянь посмеивался в сторонке как истинный демон, явно наслаждаясь его страданиями и даже не скрывая этого. Желание извиняться таяло быстрее мороженого на солнце. — Что, стойки ты учить уже не в силах? Ах, какая жалость… Эмин скрипнул зубами, со стоном перевернулся на спину и закрыл глаза, изображая труп. — В силах. Только дай мне отдохнуть. — Хорошо, устроим перерыв. Ты молодец, хорошо держался. Голос его звучал вполне искренне. Эмин приоткрыл один глаз. — Все издеваешься? — Честное слово. Эмин довольно улыбнулся и перевалился на бок. Пол чудесно холодил щеку. Самое страшное для него осталось позади, и дальше время полетело так, что Эмин даже не заметил, как довольно долгое занятие подошло к концу. Как ему и обещалось, они выучили стойки и несколько простых приемов. — Хочу ногами махать, как в фильмах, — заявил он. Се Лянь пожал плечами. — Не все сразу, ты только начал. И до этого когда-нибудь дойдем, если не забросишь. Как тут забросить, подумал Эмин, когда ты с отцом моим мутишь, а он для тебя небо и звезды достать готов, не то что меня притащить, чтобы с тобой увидеться лишний раз. Говорить он этого, опять же, благоразумно не стал. Он покинул зал, не забыв про поклон, и вскоре Се Лянь присоединился к нему в раздевалке. Спросил: — Сильно устал? Эмин с легкой завистью поглядел на мышцы на его руках и отвернулся. — Немножко, — ответил он, понимая, что соврать тут не выйдет даже ради сохранения своей гордости. — Это хорошо. Ты же ребенок, тебе нужно много двигаться, пока в теле столько энергии. Эмин невольно вспомнил своего деятельного отца. Двадцать восемь — это же еще не старость, да?.. Так, нужно все же как-то извиниться. Что же сказать? Как только он открыл рот, решив импровизировать, Се Лянь вдруг обернулся. — Как насчет сходить в кафе? Тут рядом. Ты хорошо поработал сегодня, я угощу тебя за это чем-нибудь. Эмин захлопнул рот и прищурился. — Ты всех своих учеников угощаешь? — Только самых старательных, — улыбнулся тот, — не беспокойся, еще не слишком поздно, я потом подвезу тебя. И, глядя на эту улыбку, Эмин понял, что отказаться попросту не может. Общаться с Се Лянем и правда было легко: бесхитростный и доброжелательный, но не лишенный некоторой ехидцы, он не играл в загадки и интриги, как иногда делали отец и дядя, не давил своей бесконечной бурлящей энергией, как Цинсюань-гэ, и всегда мог найти тему для разговора или вспомнить какую-нибудь забавную историю, чтобы его повеселить. А еще он был красавчиком. Ничего удивительного, наверное, что отец, падкий на эстетику — если это не касалось его почерка, ага, — не сумел пройти мимо. Кафе действительно находилось рядом: они вышли из здания, пересекли дорогу и уткнулись прямиком в нужную дверь. Народу в небольшом зале было немного, из колонок играла прилипчивая попсовая песенка, в ритм которой Эмин уже спустя минуту начал мычать мелодию себе под нос, а в воздухе стоял запах выпечки. Почти так же пахло от отца в тот день, когда он узнал о существовании человека, рядом с которым сейчас шел. Он сам не понимал, почему вспомнил тот эпизод — мало ли каких пекарен на свете? Се Лянь, кажется, принял выражение его лица за что-то другое и вдруг начал оправдываться: — Тут простенько, но вкусно. Иногда забегаю перекусить между уроками. — Ты бывал тут с папой? — спросил он, первым выбирая столик у стены и бросая на сидение куртку. — Иногда. Когда он приходит ко мне на работу. Не совсем его уровня место, как мне кажется. — Нормального уровня, — внезапно оскорбился за кафе Эмин. — Папа не какой-то там сноб, он когда-то в похожем месте официантом работал. Мимо пробежала, цокая каблучками, официантка с ярко-розовыми волосами, заплетенными в множество тонких косиц. Подмигнула им. Се Лянь с улыбкой кивнул ей, словно старой знакомой. — Я ничего не говорил про снобизм. Но сфера, в которой он работает сейчас, и то, какое впечатление он производит одним своим видом… Это, знаешь, все равно что короля привести в закусочную где-нибудь в Бронксе. — Я скажу ему, что ты считаешь его королем! — О, нет, ты этого не сделаешь! Эмин хихикнул и оперся локтями о столик, разглядывая людей вокруг. Девушка с косичками отошла от другого стола, поймала его полный детского любопытства взгляд и направилась к ним. — Надо же, твой сын совсем на тебя не похож, — сказала она громко и радостно. Эмин смешался — его уже второй раз принимали за чужого сына. — А вот на того милашку, что приходит с тобой иногда… Ну скажи, это же твой муж? На них обернулось несколько человек. Эмину захотелось нырнуть под стол и затаиться там. — Эмма, прошу тебя, — смущенно пробормотал Се Лянь, — не так громко. Он не мой муж. И Эмин не мой сын. Может быть, так падал свет, но Эмину показалось, что он покраснел. — И часто тот человек с ним приходит? — подал он голос. Девушка покрутила в пальцах ручку и надула губы. — Хм, ну, раза два в неделю точно, иногда чаще. Такое знакомое лицо… где же я его видела? Эмин вспомнил ночные клубы в отцовской вотчине и с невинным видом пожал плечами. Когда пришло время заказывать, он не стал скромничать и надиктовал все, что понравилось в меню. — Молодец, малыш, — отчего-то обрадовалась официантка, — детки должны хорошо кушать! Услышав это «малыш» и «детки», Эмин вдруг захотел словно случайно наступить ей на ногу, прямо на ее блестящие босоножки, но не успел — она ускользнула раньше, наигрывая каблуками незатейливую ритмичную мелодию. Повисло молчание. Се Лянь задумчиво скручивал салфетку в рулетик, а Эмин сосредоточенно размышлял. Два или больше раза в неделю приходит, значит? И находит же время вечно занятой человек! — Так… Ты знаешь, что папа уехал по делам? — спросил он. — Неужели тебя оставили дома совсем одного? — кивнув, уточнил Се Лянь. — Нет, скорее всего, придет какая-нибудь няня. Но обычно меня забирают дядя или... можно сказать, почти еще один дядя. Я и один, если что, остаться не боюсь. — Могу я навестить тебя завтра? Просто чтобы убедиться, что все в порядке, я не стану мешать. Он лишь пожал плечами. Немного обижало, что его принимали за ребенка, который о себе самом позаботиться не может, но, в то же время, забота от другого человека была, пожалуй, довольно приятной. Вскоре принесли еду. Се Лянь сравнил размер их порций. — И ты съешь все это? — с недоверием спросил он, склонив голову на бок, словно так он мог бы понять, куда денется куча еды в маленьком детском теле. — А вот увидишь. Ты не подумай, — предупредил он на всякий случай, — папа меня хорошо кормит. Я не голодаю. Судя по взгляду, Се Ляню такая мысль и вовсе не приходила в голову. — Я знаю, — ответил он. — Все в порядке, кушай спокойно. За окном постепенно окончательно стемнело. Эмин упрямо очистил все свои тарелки под чужим изумленным взглядом, но теперь ему казалось, что его живот от любого движения может лопнуть как воздушный шарик. Пожалуй, он все же перестарался. Они вышли из кафе — ему пришлось пообещать словоохотливой официантке передать отцу привет от нее, что, судя по всему, Се Ляню по душе не пришлось, — и побрели к ближайшей парковке. Его, как и обещали, собирались довезти прямо до дома. Вдруг внезапно для себя самого он сказал: — Прости. Се Лянь, шедший чуть впереди, повернул голову и чуть удивленно посмотрел на него. — За что? — Ну… — растерялся Эмин. Немного не такую реакцию он себе представлял. — Я делал тебе всякое, помнишь? В общем… Мы с папой поговорили вчера. И я понял, что это было нехорошо. Я расстраивал папу, хотя он столько для меня сделал. И ты вроде… ничего. Так что… Давай начнем заново, а? Се Лянь молча смотрел на него, и этот внимательный взгляд заставил его невольно сделать шаг назад и вскинуть было руки, чтобы в привычном жесте прижать их к щекам, но тут же опустить. Он глубоко вдохнул и торопливо выпалил: — Я думаю, что ты должен просто сказать мне «я тебя прощаю» или что-то вроде, потому что мне, если честно, немного жутко, когда ты вот так просто стоишь, молчишь и смотришь. Се Лянь моргнул и поспешно отвернулся, словно только сейчас заметил, что именно делает. — Прости, — сказал он, — просто я немного удивился. Знаешь, ты действительно похож на своего отца. — Да ну? — Сильнее, чем думаешь, — и в голосе его Эмин уловил скрытую ласковую, но тоскливую печаль. — Знаешь, я не преследую никаких скрытых мотивов — на случай, если ты когда-то подозревал меня в этом. Твой отец, он... он правда мне дорог, очень сильно. Я никогда такого не чувствовал. И я его не обижу, клянусь. Эмин с трудом представлял ситуацию, где его отца кто-то мог обидеть, ну серьезно, но от этой речи ему вдруг стало так приятно и спокойно, словно это именно ему сейчас признались в чувствах. Его отец действительно заслуживал любви, и он сломал бы нос любому, кто осмелился бы поспорить с этим! — Я уже скучаю по папе. Он и этого не планировал говорить, но сейчас, после тех слов, вдруг подумал, что этот человек может его понять — и слова сами сорвались с языка. Се Лянь действительно понял — остановившись, он повернулся к нему лицом и внезапно осторожно, словно Эмин был диким зверьком, обнял его. От него пахло той самой выпечкой, чем-то цитрусовым и немного одеколоном — запах слабый, почти выдохшийся, но приятный. Эмин застыл, не зная, как реагировать, но почти физически ощутил, как сильно вдруг забилось сердце. Что за день объятий сегодня? Не то чтобы он был против, но… так и привыкнуть можно, знаете ли! — Я тоже, — тихо произнес голос сверху. Эмин невнятно мгукнул и уткнулся лицом в ткань его светлой куртки. — Я тоже.