The Dетки

Перехватить Се Ляня и извиниться у него не вышло — когда он, придя в себя, схватил его куртку и выскочил наружу, коридор уже был пуст. Эмин, игнорируя лифт, помчался по лестнице на первый этаж, перескакивая через несколько ступеней и пару раз едва не скатившись вниз через голову, но администратор у входа, смерив его, встрепанного и нервного, чуть удивленным взглядом, вежливо сообщила, что «мистер Се уже вышел». — Подождите, — окликнула она его у дверей и положила на стойку ключ. — Если вы вышли позже мистера Се, закройте зал, пожалуйста. Нельзя оставлять его открытым, а я не могу покинуть стойку. — Вы что, доверяете ключ незнакомому человеку? — спросил Эмин недоверчиво. Девушка улыбнулась. — Почему же незнакомому? Он сказал, что вы его сын. Эмин послушно взял ключ, поднялся на один лестничный пролет, привалился к стене и расплакался, уткнувшись лицом в ладони. Чувство вины сжирало его живьем. — Странно, — сказал вернувшийся домой Хуа Чэн, когда Эмин, не нашедший в себе сил сообщить ему о произошедшем на тренировке, вышел из комнаты на ужин. Он весь день мониторил новости и пытался дозвониться до Се Ляня, но тот не брал трубку и не отвечал на смс. С трудом, но получалось отгонять жуткие картины, где тот, например, лежит на дороге, сбитый машиной — в новостях, благо, не было ни слова об этом. — Ты виделся сегодня с гэгэ? — Да, — осторожно ответил он, подсознательно ожидая скандала — вдруг отец уже в курсе их ссоры? Но тот лишь издал задумчивый звук. — Я звоню ему уже который раз, но он так и не ответил. И все еще не вернулся. — Может, занят? — пробормотал Эмин, сам себя утешая этой мыслью. Вдруг он и правда чем-то занят? Или просто обижен и гостит у друзей, а завтра остынет и вернется? Не оставит же он тут свои вещи? Не оставит же он их? — Обычно он всегда отвечает. Я беспокоюсь. Знаешь, ты пока ешь, а я съезжу к нему, проверю, все ли в порядке. — Ладно, — со вздохом сказал Эмин и понял — вот его шанс извиниться хоть как-то. Разумеется, он сделает это еще раз при следующей встрече, но все же мысль о том, что Се Лянь обижен на него прямо сейчас, что он может думать, что Эмин все еще ненавидит его, была просто отвратительной. Невыносимой. Он бросился в прихожую вслед за отцом и схватил его за руку. — Подожди! На тренировке сегодня мы с ним немного… поссорились. Так получилось, — поспешно добавил он, заметив хмурую складку на лбу отца, — и мне очень стыдно за это. На самом деле я совсем не злюсь на него, даже наоборот, он классный, и я просто хочу, чтобы он не думал, что я… В общем, — уже тише закончил он смущенно под внимательным взглядом, — наверное, он сейчас сильно на меня обижен и не захочет видеться, так что не мог бы ты передать ему, что я очень извиняюсь и никогда ничего такого не имел в виду? И на самом деле… На самом деле он единственный, кого я мог бы назвать «матерью», если уже говорить откровенно, мысленно добавил он. В конце концов, именно Се Лянь совсем по-матерински заботился о нем, готовил с ним, терпел его глупости, поддерживал и всегда понимал на каком-то особом уровне. И его любил отец. — Хорошо. Из-за чего вы поссорились? Эмин покачал головой. — Спроси у него сам. Я не могу снова думать об этом. Ты только… забери его и привези, ладно? Что бы он ни говорил — привези. Время в ожидании текло мучительно медленно. Когда он услышал, как в дверях провернулся ключ, то выскочил в прихожую, едва не врезавшись по пути в стену, с разочарованием понял, что Се Ляня с Хуа Чэном нет, и нетерпеливо забросал вопросами: — Ну что? Он в порядке? Передал мои извинения? — но тут же осекся, увидев совершенно разбитый вид отца. Чувствуя нарастающий внутри ужас, противный, липкий, сковывающий холодом сердце и накрывающий с головой, точно ледяная океанская волна, во всю свою мощь обрушившаяся на берег, он осторожно, словно человек напротив мог рассыпаться, подошел и потянул его за руку, одновременно желая и не желая услышать, что же могло так его расстроить. С Се Лянем же… ничего не случилось, правда? Он же не мог действительно случайно — или не случайно, что еще ужаснее, — умереть на эмоциях после ссоры с ним? От такого предположения Эмину показалось, что ему пронзили грудь, хладнокровно и жестоко. — Пап? — позвал он почти шепотом. — Что… что с ним? Он жив? Он же жив, да? Хуа Чэн несколько мгновений смотрел в темноту коридора, словно не слыша его и не понимая, где вообще находится, а потом перевел взгляд на Эмина — и тот почти физически почувствовал боль, плескавшуюся в глубине его темных глаз. — Он жив, — отозвался тот так же тихо и будто бы неверяще, — и он сказал, чтобы больше я не приходил. Что между нами больше… ничего… Голос его окончательно затих. Воцарилась тишина. Эмин, широко распахнув глаза, смотрел на него, не веря своим ушам. Это что, шутка какая-то? Как Се Лянь, так искренне обожающий отца, мог сказать подобное? В каком вообще мире такое могло произойти? Неужели это… из-за его слов? В мгновение, когда эта мысль достигла его сознания, Эмин возненавидел себя и свое существование так сильно, как никогда не ненавидел. Лучше бы я родился немым, подумал он яростно, глядя на мертвый взгляд отца, лучше бы я вообще никогда не рождался! — Он просто захлопнул дверь… — пробормотал тот, выталкивая слова из горла как кусок острого металла, прошел на кухню и оперся о стол, словно силы вдруг покинули его. — Просто захлопнул передо мной! Я постучался снова, я умолял его поговорить со мной, но он… он сказал, чтобы я убирался прочь. Чтобы шел домой и нашел кого-нибудь другого. — Нет, — пробормотал Эмин. — Да как это… я ничего не понимаю! Его отец вдруг рассмеялся, зло и хлестко. — Найти кого-то другого, — повторил он и внезапно яростно смахнул оставшуюся на столе с ужина посуду на пол. Звон и треск разбивающейся керамики почти оглушил Эмина, испуганно вжавшегося в стену. — Кого другого? Разве он не понимает, что это невозможно? Эмин сглотнул вставший в горле ком, глядя на то, как отец в обуви прямо по осколкам, топча их в мелкую крошку, прошел мимо него в спальню, сел на край кровати, даже не сняв куртку, опустил голову вниз и замер, словно силы вдруг покинули его. — Не подходи к столу, — хрипло велел он, — поранишься. Иди к себе и ложись спать. — Но… — пискнул Эмин и тут же замолчал, увидев покрасневшие, полные отчаянной злости — вероятнее всего, на себя, — глаза отца. — Все нормально, — выдавил тот, явно всеми силами сдерживаясь, чтобы не пугать его еще сильнее. — Завтра попробую еще. Все будет нормально, так что просто ложись спать. И, заметив, что сын не торопится исполнять просьбу, отрывисто приказал: — Быстро. Эмин демонстративно развернулся, громко протопал к своей двери, хлопнул ей, а затем на цыпочках вернулся обратно, осторожно заглядывая в комнату — он знал, что сейчас останется незамеченным. Его маленькое сердце разрывало от боли и вины, но еще хуже стало, когда он увидел, как плечи отца дрогнули. Раз, второй… Он тут же бросился вперед, когда услышал звук, который не слышал уже много лет — тихий, сдавленный всхлип. Его ехидный отец, смеющийся в лицо трудностям, отец, которого, казалось, ничего уже не могло сломить — он сидел один в темной комнате и оплакивал свою потерю, не понимая даже, что же вообще произошло. Теперь Эмин как никогда четко осознал масштаб проблемы — и силу тех чувств, которые отец испытывал к Се Ляню. — Пап, — прошептал он, подходя ближе. — Пап, не плачь… Пап, это я во всем виноват. Прости меня, пожалуйста. Он залез на кровать и обнял его сзади, прижимаясь лицом к плечу, чувствуя, как дрожит его тело, как холодная ладонь отца накрывает, сжимает его ладошку, и сам не мог сдержать слез, даже не понимая, от чего ему больнее: от таких слов Се Ляня, к которому успел привязаться, которого успел полюбить, или от боли отца, оставшегося с разбитым сердцем. Эмин не мог уснуть и, пользуясь тем, что наступила суббота, до шести часов утра закидывал один-единственный номер возмущенными и умоляющими смсками, пока все же не забылся тревожным сном. Проснулся он в полдень от звука пришедшего сообщения, тут же распахнул глаза, в которые словно песка насыпали, и схватился за мобильник, едва не выронив его из подрагивающих рук. Его сердце едва не остановилось, а затем торопливо, суматошно забилось, когда он увидел на экране непрочитанное сообщение от Се Ляня. «Ты прав. Это моя вечная проблема, я слишком много на себя беру и вмешиваюсь в чужую жизнь, думая, что этим помогаю людям. Прости, больше вас не потревожу, только береги себя, пожалуйста, я беспокоюсь за тебя. Берегите себя оба. Извинись за меня перед своим отцом, люби его, помоги ему стать счастливым и никогда не бросай». Эмин плюхнулся на подушку и перечитал еще раз, повнимательнее. Вся эта речь, если честно, до усрачки его напугала. Нужно было поторопиться, найти Се Ляня и поговорить, пока не стало слишком поздно. Он набрал номер еще раз, но никто не ответил. Затем набрал Цинсюаня-гэ - та же картина. Вымерли все сегодня что ли, подумал он с досадой, вскочил с кровати, встрепанный ото сна и с нечищеными зубами, выбежал в коридор и замер у двери в гостиную. За окном уже светлело, солнце заливало комнату холодным, тусклым светом. На столе рядом с пустой бутылкой из-под алкоголя лежала та роза из фоамирана, которую Се Лянь когда-то сделал под его надзором, что-то бормотал на фоне телевизор, а отец спал на диване, скомкав плед и свесив одну руку вниз, и даже во сне его лицо было омрачено усталостью и каким-то растерянным страданием. Эмин застыл в дверях, задыхаясь от нахлынувшей любви и нежности. Им овладело бессильное желание сделать для него хоть что-нибудь хорошее, уберечь его от невзгод — так же, как он старательно оберегал его все эти годы. — Я поговорю с ним, — прошептал он ласково, прикрывая дверь. — Все будет хорошо. Наскоро натянув джинсы и свитер, он накинул куртку, даже не застегнувшись, влез в обувь и выскочил из квартиры. Эмин понятия не имел, где живет Се Лянь, но точно знал человека, который может ему помочь. Правда, все было бы куда лучше, ответь он на звонок. Выбежав из подъезда, он увидел, как машина соседки как раз выезжает со своего парковочного места. В голове тут же сформировался план, как можно добраться до места быстро и бесплатно. — Миссис Блэнчард! — закричал он, бросаясь вперед. — Миссис Блэнчард, стойте! Машина взвизгнула шинами и остановилась. Окно с водительской стороны опустилось вниз. — Ты что это делаешь! — возмущенно вскрикнула соседка, женщина в возрасте, время от времени с какой-нибудь едой заглядывающая к ним домой в те периоды, когда на время отъезда отец нанимал ему нянь, чтобы убедиться, что те выполняют работу и Эмин сыт, одет и накормлен. Он знал, что она докладывает отцу, и однажды, оставшись с няней, которая ему очень не понравилась, специально нажаловался на нее миссис Блэнчард, придумав кучу всяческих прегрешений. Та пришла в ужас, отчитала бедную женщину и до возвращения отца на несколько часов забрала Эмина к себе в квартиру, где напичкала едой почти до тошноты и влила в него пять чашек чая настолько мерзкого на вкус, что он еще пару дней не мог на него смотреть. — Я же могла тебя сбить! Маловероятно, подумал Эмин, ведь я не выскакивал перед машиной. Но сейчас было некогда спорить. — Миссис Блэнчард, — умоляюще проныл он, — пожалуйста, отвезите меня в одно место. Это очень-очень срочно! Дело жизни и смерти! — Где твой отец? — требовательно спросила женщина. — Он в курсе, что ты собрался ехать куда-то? Женщина эта была довольно подозрительна, но в то же время невероятно наивна — крайне странное сочетание, ставящее Эмина в тупик, но благодаря этому ему никогда не составляло труда ее обмануть. Вот и в этот раз он наплел ей какую-то историю про дополнительные занятия с репетитором, даже не вдумываясь особо в свои слова, и добился-таки своего — она согласилась его подвезти. Дверь открыл Хэ Сюань, похожий на вестника смерти во всем черном, даже дома не изменяя своим предпочтениям в цветах и одежде — и с так выбивающейся из образа оранжевой кружкой с кроликом в руке. На площадку выплыл ошеломительный запах, от которого рот Эмина тут же наполнился слюной, ведь в спешке он забыл даже поесть. Они молча уставились друг на друга. — Кто там? — донесся из глубины квартиры голос Цинсюаня-гэ. Эмин моргнул, но не успел и рта открыть, как Хэ Сюань, не меняясь в лице, схватил его за плечо и затащил внутрь. За спиной хлопнула дверь. — Почему ты так одет? — сердито спросил он. — На улице холодно. Отец за тобой вообще не смотрит? — Смотрит, — огрызнулся Эмин и запахнул куртку. Впрочем, смысла в этом уже не было. — Я просто торопился. Дядю это не убедило совершенно. — Торопился куда, к нам в гости? — фыркнул он, и, даже не уточняя, за каким чертом он вообще явился, велел деловито: — Иди в ванную, включай горячую воду. Я пока найду что-нибудь в шкафу. — О, Эмин! — Цинсюань-гэ выскочил откуда-то совершенно бесшумно и навалился на него с объятиями — дядя благоразумно отошел с его пути. — Рад тебя видеть. Хочешь фриттату? Так вот что это за запах… Он сглотнул слюну и с сожалением покачал головой. — Я ненадолго. Се Ляня у вас, случаем, нет? Они переглянулись. — Нет, как видишь, — удивленно ответил Цинсюань-гэ. — А что случилось? Эмин коротко пересказал им сюжет последней серии того сумасшедшего сериала, который он называл своей жизнью. — Папе очень плохо, — закончил он, тяжело сглотнул и продолжил: — Я боюсь, что он может… ну… что-то с собой сделать. Его дядя скептично фыркнул: — Ничего он с собой не сделает, — сказал он так уверенно, что Эмину вдруг стало гораздо легче. Если дядя так говорит, то он полностью уверен в своих словах. А если он в чем-то уверен — то обычно так и происходит. К тому же, кому знать отца лучше человека, прожившего с ним бок о бок большую часть жизни? Но теперь в голову ему пришла еще одна не менее жуткая мысль — а не сделает ли с собой что-то Се Лянь?.. — Так, — Цинсюань-гэ ткнул в них пальцем с видом настолько решительным, что они замерли, как кролики перед удавом. — Вы. Сели на диван. Я сейчас сам ему позвоню. Они послушались, даже не споря. — Но ему все равно плохо, — продолжил упрямо Эмин. — Он пьет. И плачет. Вот последнее для Хэ Сюаня явно было куда удивительнее. — Серьезно? — недоверчиво спросил он. — Сам видел? — Сам, — подтвердил Эмин, поежившись. — Пожалуйста, мне нужно узнать адрес Се Ляня и поговорить с ним. Это очень важно! Цинсюань-гэ шикнул на них и прижал к уху мобильник плотнее. Они тут же затихли, глядя на него. Эмин разочарованно поник, когда тот покачал головой и сбросил звонок. — Не отвечает. Теперь мне стало как-то тревожно, знаете ли. Обычно он отвечает всегда. — Позвони его приятелям, — посоветовал дядя. — Тем двоим, которые в клубе спорили. В клубе? Эмин с сомнением поглядел на них — вот, значит, как они развлекаются? Неужто и Се Лянь по клубам с ними шастает? Следующий звонок был уже удачнее — на него хотя бы ответили. Цинсюань-гэ отошел к окну, обрисовал проблему и нахмурился, слушая ответ. Пальцы его нервно барабанили по подоконнику. Эмин машинально считал удары: раз, два, три; раз, два, три… — Му Цин говорит, что ему сегодня позвонили как указанному в договоре доверенному лицу и сказали, что Се Лянь не пришел на работу, — прикрыв динамик ладонью, сообщил Цинсюань мрачно. — Слушайте, мне все это не нравится. Эмин с дядей переглянулись. — Может, он заболел? — предположил он, вцепившись в подлокотник дивана. Цинсюань покачал головой и вернулся к разговору, кивая время от времени и с чем-то соглашаясь. — Цинсюань не раз ругал его, когда узнавал, что он опять пошел на работу с температурой, — сказал Хэ Сюань бесстрастно. — Се Лянь сверхответственный работник. Если он и заболел, то явно очень сильно. — Ты не помогаешь! — возмутился Эмин, которому от этих слов стало еще страшнее. Они вновь замолчали в ожидании новостей. Цинсюань закончил говорить, сбросил звонок и пошел в спальню. — Посидите пока, — крикнул он оттуда. — Я скоро вернусь. — Ты куда? — Эмин вскочил с дивана, не обращая на просьбу внимания. — Ты знаешь, где он? — К сожалению, нет. Му Цин сказал, что после того звонка пришел к Се Ляню на квартиру, но ему никто не открыл, хотя соседи заявили, что вечером там кто-то шумел. Эмин прислонился к стене у двери в спальню, сплетая и расплетая заледеневшие пальцы. — Если Се Лянь не откроет, он думает как-нибудь отпереть дверь, чтобы убедиться, что… что там действительно никого нет, — Цинсюань вышел в гостиную, уже одетый в джинсы, футболку и кардиган, и погладил его по плечу. – И у него, кажется, есть идея. Все будет хорошо, ладно? Не беспокойся, мы разберемся. — Я еду с вами, — упрямо заявил он и, заметив, что взрослые уже открывают рты, чтобы возразить, тут же сменил тон на жалостливо-несчастный. — Пожалуйста! Это я во всем виноват, я хочу извиниться сразу же, как только найду его. Я не буду мешать, честное слово, возьми меня с собой! Цинсюань надел пальто, вздохнул, переглянулся с мужем и пожал плечами: — Только не отходи от меня. Будет неловко, если я потеряю тебя снова. — Это было всего раз! — Нам с Хуа Чэном хватило и раза. Эмин тактично отвел взгляд, чтобы дяди могли обменяться поцелуями. — Я останусь тут. Будь на связи, — сказал Хэ Сюань, — держи в курсе. — Конечно. Эмин, пойдем. Только застегнись сначала. — Зачем? Мы же на машине, — заворчал он. Цинсюань-гэ щелкнул его по лбу: — Потому что я так сказал. Ну что за упрямый ребенок — весь в отца! Се Лянь, как оказалось, жил совсем недалеко — буквально через две улицы, в широком светлом доме. На лифте в напряженном молчании они поднялись на пятый этаж и увидели в длинном коридоре у одной из дверей двух незнакомых Эмину человек. — Никто не открывает, на звонки тоже не отвечает. Я позвонил его родителям, — встретил их молодой парень в черной куртке. — Они сказали, что сейчас приедут и привезут ключи. — Спасибо, Му Цин. Но что насчет полиции? — уточнил Цинсюань, не торопясь стягивать с рук перчатки. — Нас не арестуют, если мы вскроем двери чужой квартиры? Парень, названный Му Цином, закатил глаза. — Кто? Это же его родители. К тому же, тебе ли бояться полиции, муж копа? Он замолчал и вдруг перевел взгляд на Эмина, хмуря брови. — Так. На кой черт ты привел ребенка? — А это, случаем, не пацан того хахаля Се Ляня? — подал голос второй парень, до этого молча наблюдавший за ними. Впрочем, Эмин не знал никого из них, а вот они его, кажется, знали. — Как тебя там, Кевин? — Эмин, — поправил он, глядя исподлобья — ему не понравилось, что отца так снисходительно назвали «хахалем». Цинсюань, словно почувствовав его недовольство, положил руку ему на плечо и притянул ближе к себе. — Это Му Цин и Фэн Синь, — сказал он. — Они друзья детства Се Ляня. Эмин подумал, что таких неподходящих для дружбы друг с другом людей сложно придумать. — Окей, почему приехал он, а не его отец? — спросил тот, кого назвали Фэн Синем. — Мы бы хотели с ним побеседовать, знаешь ли. Прозвучало это довольно зловеще. Даже дурак понял бы, что под этими словами подразумевается далеко не мирное решение вопроса, а Эмин дураком себя не считал — и тут же вскинулся на защиту отца: — Он тут ни при чем! Это я поругался с Се Лянем, а потом он ушел. Папа пытался поговорить с ним, но ему даже дверь не открыли! — Когда это было? — уточнил Му Цин, прислоняясь к стене и скрещивая руки на груди. — Время. Поточнее, если можно. — Ну… — Эмин обвел взглядом коридор. — Папа вернулся примерно в десять вечера, наверное. Минут тридцать на дорогу, предположим, если не больше, плюс у него был алкоголь… — Он еще и пил при тебе? — возмутился Фэн Синь. — Что за алкоголика Се Лянь себе нашел? Эмину страстно захотелось наступить ему на ногу и попрыгать — до лица бы не достал. — Папа раньше никогда при мне не пил, — процедил он. — Он вообще почти не пьет, лишь по праздникам с семьей. И он не алкоголик! Научись узнавать людей перед тем, как их оскорблять, ясно? — Тихо, тихо, — пробормотал Цинсюань, оттягивая его, шагнувшего вперед, обратно к себе. — Никто никого не оскорбляет. Правда, Фэн Синь? — он уставился на того, под этим напором с двух сторон явно почувствовавшего себя неловко. — Хуа Чэн действительно хороший парень. Я муж его брата и член семьи, я знаю, о чем говорю. — Вот именно! — снова влез Эмин. — Так что не говори про него всякие вещи, как будто ты ревнуешь, что выбрали его, а не тебя. Фэн Синь, явно такого не ожидавший, от изумления распахнул рот, подавился воздухом и закашлялся. Му Цин, явно с трудом сдерживавший смех, с кривой усмешкой похлопал его по спине так, словно пытался сломать позвоночник. — К несчастью, у него уже есть кого ревновать, и это не Се Лянь, — сказал он. — По крайней мере, в том самом смысле. — Сочувствую этому бедняге, — буркнул Эмин. Му Цин со вздохом кивнул: — Да, спасибо. Эмин хотел было сказать еще что-нибудь, но осознал смысл этих слов, уставился на него в смешанных чувствах и неловко замолчал, пока Цинсюань насмешливо пофыркивал за его спиной. Спустя минут пять молчания он вновь подал голос. — Можно спросить? Все повернулись к нему. — Конечно, — тут же ответил Цинсюань-гэ. Эмин задал вопрос, который мучил его еще с того момента, как он вышел из квартиры дяди: — Почему вы все перепугались так, что даже собираетесь открывать его квартиру? Вновь повисло молчание. Эмин освободился от рук дяди, отошел и обвел их взглядом. — Он послал какое-то стремное сообщение, у меня была причина подумать, что с ним могло что-то случиться. Но почему вы так решили, если еще даже не говорили с ним? Взрослые переглянулись. — Видишь ли… — пробормотал Цинсюань, но Фэн Синь решительно перебил его: — Потому что он однажды пытался повеситься. И перед этим тоже не отвечал на звонки и не открывал дверь. Именно поэтому мы сейчас так перепугались, ясно? Эмин подавился словами и уставился на них с открытым ртом. В его голове словно бы все замкнуло. Се Лянь? Тот Се Лянь, которого он знал — улыбчивый и спокойный, мягкий, ласковый и терпеливый, который советовал ему быть стойким и утешал после неудач? Пытался покончить с собой? Повеситься? Он? Эмин привалился к стене, пытаясь хоть как-то сопоставить эти слова, но не мог. Они не подходили друг другу, словно разные кусочки пазла. Совсем никак. — Ты думаешь, кому это говоришь? — зашипел Му Цин, сердито ударив кулаком Фэн Синя по плечу. — Перед тобой ребенок! — Рано или поздно все равно это бы вскрылось, — огрызнулся тот. — Ничего бы не вскрылось, если бы все держали язык за зубами. Это не та информация, о которой должны знать все! Какого черта, у меня что, у единственного тут есть голова на плечах? — Ты в порядке? — пока они ругались вполголоса в стороне, Ши Цинсюань присел на корточки перед полностью деморализованным Эмином и торопливо забормотал, глядя на него снизу вверх: — Это просто… это ничего не значит. Не значит, что он и сейчас пошел бросаться под машину или прыгать с крыши, хорошо? Все мы творим глупости на эмоциях, тем более в молодости. — Он и сейчас не старый, — пробормотал Эмин еле слышно. Губы двигались с трудом, словно чужие. — И попытка умереть — это не «глупость на эмоциях», это… это… — Иногда это действительно именно глупость, — перебил дядя, покачав головой. — Если ты уже надумал в своей голове, что виноват в чьей-то смерти, то прекращай сейчас же, слышишь? Он в порядке, я уверен, просто где-то гуляет. Мы обязательно его найдем, хорошо? Эмин понуро молчал, глядя в пол. Прохладные ладони сжали его щеки и приподняли лицо. Он взглянул в чужие глаза, с тревогой глядящие на него. — Хорошо, Эмин? Ты мне веришь? Нет, хотелось ответить ему, я поверю только тогда, когда его увижу. Но, на самом деле, верить дяде хотелось очень сильно. Так же сильно, как было страшно думать о другом исходе. — Я слышал, что у неудавшихся самоубийц есть высокая вероятность повторной попытки, — сказал он, комкая в пальцах край куртки. — По телевизору. Цинсюань не успел ответить. Зашумели открывшиеся двери лифта, по коридору разнесся звук шагов: тяжелая мужская поступь и торопливый цокот каблуков. Ругающаяся парочка тут же замолкла и обернулась. Эмин провел ладонью по лицу и тоже повернул голову. К ним приближались высокий, крепкий мужчина и миловидная женщина, с трудом достающая мужу даже до плеча. Если бы Эмин не знал заранее, кто это, то сразу бы понял. Их черты каким-то плавным, изящным образом переплетались в лице Се Ляня: глаза, брови и высокие тонкие скулы матери, губы и прямой нос отца. — Ну что? — с надеждой спросила женщина, подрагивающими руками расстегивая пальто, пока ее муж искал в кармане ключи. — Есть новости? Эмин смотрел, как они говорят с остальными, и думал об их чувствах — чувствах родителей, которые однажды едва не потеряли единственного ребенка, а теперь не знают даже, где он и что с ним, — и ощутил к ним острое, щемящее душу сочувствие. — Ох, — услышал он рядом с собой и поднял взгляд. Мама Се Ляня присела напротив и с ласковой нежностью смотрела на него. Гены и правда здорово поработали над этой семьей — они все выглядели куда младше своего возраста. А этот взгляд — божечки, да ведь он видел его уже столько раз! — Ты Эмин, правда? — Да, мэм, — вежливо кивнул он. — Рад… Он не успел договорить, когда она схватила его за руки и сжала их своими, глядя блестящими, влажными глазами. — Да, да, наконец-то я тебя увидела! А-Лянь так много говорил о тебе, иногда мне казалось, что он уже успел тебя тайно усыновить. И о твоем отце… он здесь? — она обвела взглядом комнату и печально улыбнулась. — Кажется, что нет. Я очень хотела познакомиться с ним. — Папа не виноват, — торопливо сообщил Эмин. — Он очень любит Се Ляня. Это я виноват. Я наговорил всякого, но на самом деле я так не думаю и мне очень-очень жаль! Напротив них дверь в квартиру беззвучно открылась. — Вы идете? — спросил мистер Се. — Хотя… лучше бы вам все-таки остаться тут. Его жена, не сводя с Эмина теплых, грустных глаз, качнула головой, сжала его руки последний раз и встала. — Никто не виноват, милый. В жизни разное случается. Главное — уметь вовремя все исправить. Она так сильно напомнила Эмину Се Ляня, что он с трудом сдержал слезы. Они цепочкой прошли в просторную прихожую. Эмин схватился за руку дяди, молясь о том, чтобы Се Лянь просто спал дома или что-то вроде этого. Тот понимающе улыбнулся и успокаивающе погладил его ладонь большим пальцем, хотя сам был не менее напряжен. Они заглянули на кухню, совмещенную с гостиной, в спальню — Эмин специально проверил шкаф, вещи из него никто не забрал, — и небольшой кабинет с полками, забитыми книгами. Все комнаты были выполнены в белых, бежевых и кофейных тонах, с картинами на стенах и зеленью в углах и на подоконниках. Эмину нравилась своя квартира, но в этой, теплой, уютной и солнечной, словно бы чувствовалась энергия ее владельца — и ему вдруг захотелось тут остаться. Представлять, что Се Лянь все еще где-то здесь, в соседней комнате, и сейчас выйдет, растрепанный и домашний, чтобы пригласить их выпить чаю. Непроверенной оставалась только ванная — и Эмин с дядей, понимая, что это может значить, вцепились друг в друга так, что не отодрать. — Останьтесь, — попросил Фэн Синь. — Мы с Му Цином сами посмотрим, что там. Две спины скрылись за дверью, повисла напряженная тишина. Эмину казалось, что его пальцы сейчас превратятся в лед — так крепко он сжимал руку дяди. — Его тут нет, — наконец, с заметным облегчением сообщили им. Отец Се Ляня обнял уткнувшуюся ему в грудь жену. Цинсюань накрыл ладонью лицо, качая головой, а Эмин сполз по стене вниз, неловко плюхаясь на задницу — облегчение захлестнуло его с головой. — Значит, он где-то в городе? — пробормотал он. — Но как мы его теперь найдем? И найдем ли вообще, повис перед ним невысказанный вопрос. — Тогда предлагаю сделать так, — подал голос мистер Се. — Вы его друзья, так что вспоминайте его любимые места и объезжайте их. Если его нет и там, проверим больницы и… — он глянул на Эмина, затем на побледневшую жену и кашлянул, — ну, в общем, вы поняли, что еще. — Если и там не найдём, — подхватил Му Цин под его одобрительный кивок, — то поедем в полицию и напишем заявление о пропаже. Он бросил на Фэн Синя и Цинсюаня вопросительный взгляд, ища поддержки. — А мы будем ждать тут, — сказал отец Се Ляня. — Сообщим, если он вернется. — Ох, — пробормотала миссис Се, — только бы он вернулся. — Что же… Тогда решено, так и поступим. Эмин переводил взгляд с одного человека на другого, не влезая, но, услышав вердикт, тут же вскочил на ноги. — Я с вами! — Вот уж нет, — сказал Цинсюань-гэ и взял его за руку. — Мы сами. Я отвезу тебя домой. — Но я должен знать! Я должен его увидеть! — И ты обязательно увидишь. Вечером я позвоню тебе. Эмин только осознал, что прошло лишь чуть больше часа — казалось, они провели в этом доме целую вечность. Вечером… слишком поздно. Слишком долго. Разве он сможет спокойно ждать в неизвестности? — Нет, — сказал он твердо и требовательно потянул дядю за отворот пальто, — звони мне каждый час. Я не буду есть, если ты не позвонишь. Ни крошки в рот не возьму! Му Цин и Фэн Синь переглянулись. Первый уже привычно закатил глаза — Эмин мог примерно представить, что он о нем думает после таких заявлений. Впрочем, ему было плевать. Цинсюань вздохнул и поднял руки вверх, признавая поражение. — Ты такой упрямый, — сказал он, но вместо недовольства в его голосе звучала почти гордость. — Хорошо. Каким бы ни был результат, ты узнаешь обо всем первым. Не считая нас, разумеется. Доволен? Эмин не мог не признать — от этих слов ему стало гораздо спокойнее. — Да, — кивнул он. — Спасибо. Найдите его, пожалуйста. — Да уж постараемся, — хмыкнул Фэн Синь. — Не тебе одному он дорог. — А теперь поспешим, — Цинсюань попрощался с остальными и чуть подтолкнул его в спину. — Твой отец точно с ума сойдет, если проснется и не найдет еще и тебя. Дядя высадил его у дома и проследил, чтобы он зашел внутрь — Эмин с трудом убедил его, что не нужно провожать до квартиры. Выждав в подъезде какое-то время, он вновь сбежал по лестнице вниз, открыл дверь и выглянул наружу. Машины уже не было. С другой стороны дома уже давно кто-то очень ответственный поставил качели для детей. Эмин не знал, кто именно это был, но качаться там могли все — вот и сейчас ему вдруг очень захотелось немного посидеть на них, подумать и перевести дух. Он боялся зайти в квартиру, словно бы пропитанную горем, и просто не мог сейчас прямо смотреть в глаза отцу. А если уже слишком поздно? Он же никогда себя не простит! На качелях уже кто-то был. Эмин подкрался ближе, планируя какой-нибудь хитростью согнать наглого захватчика, но присмотрелся к сидящей к нему полубоком фигуре и ошеломленно покачнулся, хватаясь за стену, чтобы не упасть. Ему казалось, что он спит. Он зажмурил глаза и потряс головой, но когда открыл вновь, маленькая, печально сгорбленная фигурка в светлой куртке все еще была там. Легонько оттолкнувшись ногами от земли, Се Лянь поднял голову, глядя на бледные точки квартирных окон, и прислонился виском к холодному металлическому подвесу. Эмин сделал шаг, другой, затем сорвался на бег, чувствуя, как громко шуршит под подошвами земля, застывают на холоде текущие по лицу слезы, а дыхание срывается в хрип. Се Лянь повернул голову — услышал шаги или его громкое хлюпающее сопение, разносящееся, как казалось Эмину, на всю округу, — и даже на расстоянии было видно, как изумленно расширились его глаза. Или это лишь иллюзия? Он шевельнул губами, встал с качели, делая шаг навстречу — и Эмин на полной скорости врезался в него, обхватывая руками и плача навзрыд, тыкаясь в куртку лицом, словно потерянный щеночек, нашедший хозяина, и цепляясь так крепко, что пальцы свело до боли. Облегчение накрыло с головой, оставив захлебываться и барахтаться на дне, ему казалось, что его сейчас разорвет от чувств, но самым важным было то, что Се Лянь в порядке. Он здесь — и он в порядке. Они ничего не говорили, просто молча обнимали друг друга. Се Лянь гладил его по волосам, закрывая собой от холодного ветра, а Эмин мочил слезами ткань чужой куртки и молился, чтобы это был не сон. Не может же он сейчас просто проснуться в постели или машине Цинсюаня-гэ и осознать, что все ему лишь привиделось? Мир не мог быть к нему так жесток, правда? — Мне так жаль, — выдавил он наконец сквозь сдавленное спазмом горло, затем забормотал, торопливо, глотая буквы, словно мог не успеть сказать все: — Мне очень жаль! Я не хотел это говорить! Не уходи! Я не хотел, чтобы ты ушел, я тебя люблю! Это все неправда, я никогда так не думал, я все наврал, — он задохнулся, втянул побольше холодного воздуха и закашлялся. Горло болело, как будто он пробежал километр. — Я пойду куда ты скажешь, на все праздники, на которые меня позовут, я никогда больше тебе не скажу ничего плохого, никогда-никогда, только не уходи больше! Се Лянь прижал его крепче. Он все еще молчал, и это Эмина очень беспокоило. — Я буду самым послушным на свете! — с жаром пообещал он, а затем тихо сказал: — Только… только, пожалуйста, не бросай папу, ему очень плохо. Он тебя любит и не переживет, если ты уйдешь. Я тоже тебя люблю и тоже не переживу. Без тебя вообще все не так. И отчаянно добавил, надеясь сыграть хотя бы на чувстве вины: — Папа ведь ничего плохого не сделал. Ты не можешь вот так разбить ему сердце! Не дождавшись ответа, он отстранился, насколько смог в хватке чужих рук, поднял голову и замер, когда на щеку ему упало что-то влажное. Се Лянь тоже плакал, закрыв глаза и болезненно скривив плотно сжатые губы. На его порозовевших от мороза щеках блестели в солнечном свете мокрые дорожки. — Эй, — изумленно пробормотал Эмин. Сердце его сжалось. — Эй, ты чего? Ну не плачь, ну… Это же я виноват, мне очень-очень жаль! Се Лянь открыл глаза, взглянул на него и вновь зажмурился, быстро качая головой. Втянул в себя воздух с всхлипом и выдавил: — Нет! — и пока Эмин соображал, что значит это загадочное «нет», и не ответ ли это на просьбу остаться, тот чуть отдышался и вдруг, отпустив Эмина и быстро вытерев глаза, опустился на колени, прямо на холодную землю, оплел его плечи руками и вновь обнял, прижимаясь щекой к его виску. — Нет! — повторил он хрипло. — Ты ни в чем не виноват. Боже мой, да как ты вообще мог быть виноват? — Но это я тебе всякое наговорил, а потом ты ушел, — напомнил окончательно растерявшийся Эмин. Плечи Се Ляня часто задрожали. Лишь спустя пару мгновений стало ясно, что он уже не плачет, а смеется. Головой, что ли, поехал, испуганно мелькнуло в голове у Эмина. Вдруг его все-таки сбила какая-нибудь машина? — Сколько раз ты мне разное говорил? — сказал Се Лянь сквозь нервный смех. — Я никогда не принимал близко к сердцу. Но в этот раз я вдруг начал думать о всяком… Думал: вдруг тебе однажды настолько тошно станет, что ты уйдешь из дома из-за меня, — ведь однажды ты уже пытался это сделать, я знаю, — и попадешь в беду. Или рассоришься с А-Чэном так сильно, что ваши отношения больше никогда не получится восстановить, а виноват в этом буду только я один, ведь я влез в вашу жизнь, из-за меня ты столько раз с ним ругался! Я не хотел… не хотел сделать все хуже, понимаешь? И из-за этого наделал много глупостей. Так что если кто и виноват, то это только я сам. — Да с чего ты-то вдруг виноват? — воскликнул Эмин в сердцах и с досадой стукнул его по спине — несильно, впрочем. Шмыгнул носом. — Взрослый, а такой глупый! Я благодаря тебе с папой помирился, только ты нам снова поссориться не давал. С тобой все классно стало, я впервые так сильно почувствовал, будто у меня действительно есть семья, а ты тут ерунду какую-то говоришь. — Я пришел сюда снова, не сумел сдержаться. Искал окна и представлял, как бы все могло сложиться. Как он? — пробормотал Се Лянь, отстраняясь и вглядываясь ему в глаза. Он действительно был похож на свою мать, особенно сейчас. — Как твой папа? Я наговорил ему ужасных слов, чтобы он перестал обо мне думать, и за каждое хотел язык себе вырвать. Он лучший человек на свете и никогда не должен был услышать подобное, никогда. Мне так жаль… Эмин вспомнил разбитого отца, не понимающего, за что его бросили, и мстительно стукнул человека напротив еще раз. Он любил Се Ляня, но тот действительно никогда не должен был так поступать с его папой. Впрочем, папу тоже нужно было стукнуть — но это он оставил на потом. Сказал: — Он пил и плакал. И разбил посуду. И ему очень-очень плохо. Ты должен сейчас пойти со мной, извиниться перед ним и сказать, что его любишь, ясно? С каждым его словом лицо Се Ляня бледнело и мрачнело, но посветлело, когда он услышал последние слова. — Конечно! — сказал он. — Обещаю, я все исправлю. — Да уж постарайся. Он помог Се Ляню встать с колен и отряхнуть брюки, а затем схватил за руку и потянул за собой. Однако не успели они подойти к двери дома, как она распахнулась — а на пороге стоял его отец. — Эмин?.. Эмин! Где ты был? Кажется, он все же проснулся раньше, чем полагалось, не нашел его в квартире, как и боялся дядя, и испугался. Эмин застыл, чувствуя, как рука Се Ляня сжимает его ладонь почти до боли. Хуа Чэн был одет лишь в футболку и домашние брюки, выглядел сонным, растрепанным и встревоженным, однако при виде их на лице его неуловимо проявилось какое-то ранимое, растерянно-недоверчивое выражение. — Гэгэ, — выдохнул он. Се Лянь рядом с Эмином прерывисто вдохнул. — Я… — выдавил он, но смешался, замолчал ненадолго и вновь неловко попытался: — Я… Мне очень… Прости, я… И снова затих, сглотнув. В воцарившейся тишине Эмин слышал приглушенный шум машин и шелест веток. Рука, держащая его руку, отчетливо дрожала. Се Лянь смотрел на его отца, а тот на него, не сводя глаз, воздух между ними пах затаенной надеждой, болью и виной — и почти искрил. Надо бы, подумал Эмин, дяде позвонить. Но сначала я хочу побыть с ними сам. — Пап, — сказал наконец он, не выдерживая больше этого напряжения. — Пап, он совершил ошибку. Он просто немножко глупый и очень хочет вернуться. И я тоже глупый. И тоже очень хочу, чтобы он вернулся. Хуа Чэн лишь неверяще покачал головой.  — Гэгэ, ты правда?.. — Я люблю тебя, — выдохнул Се Лянь, и это, кажется, было единственным, что он мог сказать, даже не раздумывая. — Очень. Он отпустил руку Эмина и шагнул вперед, торопливо, но неуверенно, словно ребенок, который видит конфету в руках незнакомца: хочется, но страшно. — Если я, — произнес он тихо, — скажу, как сильно я люблю тебя, миллион раз, это покроет хотя бы часть моих ужасных вчерашних слов? Если я скажу, что ничего из них не было правдой, простишь ли ты меня хотя бы чуть-чуть? Если… Он не сумел договорить. Они бросились навстречу, прижались, обхватили друг друга руками, тело к телу, кожа к коже, словно одно существо. Хуа Чэн вжался губами в макушку Се Ляня, закрыв глаза, пока тот слепо гладил его по спине, цепляясь пальцами за ткань футболки. Эмин позволил им некоторое время побыть наедине в своем собственном мире, а затем подошел ближе и скромно приткнулся сбоку. Сверху он услышал мягкие смешки и неожиданно оказался уже не сбоку, а в центре, чувствуя, как они обнимают его с двух сторон, защищая от холода, тревог и мерзкого чувства одиночества. — Если не хочешь, — сказал Се Лянь, — то не ходи на праздники, или спектакли, или еще что-нибудь. Главное — это чтобы ты был счастлив. И мне очень нравится, когда ты рядом, так что можешь приходить ко мне на работу когда пожелаешь, хорошо? — Так ты не был против? — осторожно уточнил Эмин. Се Лянь, кажется, здорово удивился его вопросу: — Почему я должен был быть против? — Папа сказал, что тебе это не нравится, — наябедничал Эмин. — Я не говорил, что ему это не нравится, — тут же возмутился тот. Эмин не видел, но подозревал, что Се Лянь сейчас смотрит на него взглядом, далеким от одобрения. — Я говорил, что это неприлично. — Что в этом неприличного, А-Чэн? Я сказал всем, что он мой сын, — Се Лянь заметно смутился, но продолжил так же уверенно. — И мне куда спокойнее и приятнее, если он где-то рядом. Не надо никого делить, помнишь? Мы же говорили об этом… — Уж простите меня, грешного, за мою глупую ревность, — фыркнул его отец. — И, откровенно говоря, ревновал я все же вас обоих. Только, гэгэ, такая вот проблема… это, кажется, семейное. Се Лянь засмеялся. — Я люблю вас, — сказал он сквозь смех. Прозвучало это радостно, но с легкими нотками светлой обреченности: как когда ты знаешь, что не сможешь изменить что-то даже при сильном желании. — Я так сильно вас люблю… — Эй, — позвал Эмин, шмыгая носом и чувствуя, как у отца в одной футболке пальцы уже стали холодными как лед. — Мы тоже тебя любим, но тут папа в снеговика превращается уже. Пойдемте домой, а? Надо позвонить Цинсюаню-гэ, а еще я замерз и хочу какао. — Обязательно, — сказал отец, беря его за руку. — Самое вкусное. — В большой-большой кружке, — широко улыбнулся Се Лянь, взяв за другую. Эмин, чувствуя внутри необычайную легкость, поднял голову и, подчиняясь внезапно возникшему желанию, подергал его за руку. Спросил: — А ты будешь какао, пап?