Алевтина. (2 часть)

      В лесной заброшенной избушке, со всех сторон продуваемой сквозняками сквозь щели в два пальца шириной, стоял ужасный холод. К счастью, здесь сохранилась каменная печная плита. Понятное дело, обогревала помещение она скверно, и все ж огонь – есть огонь: какое-никакое тепло, а главное – относительно удобная поверхность для использования очага. Необходимо было всегда поддерживать огонь. И поэтому довольно часто Алевтине приходилось, зачастую через силу, совершать прогулки, добывая хворост. Совсем рядом с печью располагалась импровизированная лежанка из еловых ветвей и одежды девушки, что доселе томилась в ранце. На ней в мирном забытьи, укрытый одеялом, что досталось ей в дар от монахов, располагался цирюльник Рогеллек. Подбросив несколько свежедобытых хворостин в очаг, Алевтина с наслаждением погрела у вновь всполыхнувшегося пламени почти окоченевшие руки. - Ну вот!.. – Довольно шмыгнув носом, произнесла она, и перевела взгляд на цирюльника. – А ты все лежишь, и не приходишь в себя… Встав, Алевтина подошла ближе к нему: - Дыхание ровное… Испарины нет, тремора тоже… - бубнила она себе под нос, склонившись над мужчиной. Казалось, что он просто спит, после долгой утомительной работы… Несколько удовлетворенная наблюдениями, девица выпрямилась, но не сводила взгляда с него; как-бы глядела сквозь: - Уже прошло пять дней… - сама себе напомнила Алевтина. – Что еще я могу сделать?.. Она склонилась над своим планшетом с блокнотом и черканула графитом похожую больше на дневниковую, нежели отчетную запись. Алевтина по своей природе не любила вести дневник, однако некоторые события, за тот период, что мы далее осветим побудили ее к некой сентиментальности и, возможно, желанию что-либо оставить после себя в самом худом случае. К тому же она находила это дело как успокаивающим и приводящим мысли в порядок, так и не в меньшей степени забавным, так как запись она вела на своем родном языке. Она не ставила дат. Лишь обозначила номерами дни, так и были разделены те записи.

День 1.(Запись от Дня 2)

В первый день мне с немалым трудом удалось раздобыть прочных, эластичных еловых веток и соорудить из них носилки. Я планировала дотащить нас до самой корчмы, но это оказалось совершенно невозможным. Мало того, что тащить носилки со взрослым человеком было делом весьма трудоемким и утомительным, так еще и без Неруки я умудрилась заблудиться. Оставалось одно - найти убежище на ночь, пусть пришлось бы даже шалаш строить. Но фортуна нам благоволила. Вскоре нам повезло набрести на одинокую, обветшалую, заброшенную избенку. Припоминая свои прошлые приключения, я сначала сама пристально осмотрелась внутри избы на предмет, каких-нибудь рисунков на стенах, артефактов-атрибутов… подвалов с крысами… К счастью, избушка оказалась обыкновенным заброшенным строением. Вероятно, это была бывшая охотничья стоянка. И теперь, ей суждено было сослужить нам добрую службу. Кое-как затащив тело моего «подопечного» и устроив ему «лежбище» поближе к очагу, я сумела развести огонь. Мне даже удалось набрать и вскипятить немного талой воды. Немного собравшись с силами и мыслями, я решилась осмотреть цирюльника. Еще тогда, на выходе из шахт, мне очень не понравилось, как выглядели его лицо и руки: на необычайно бледном лице (то есть еще бледнее обычного) проступили капли пота, вздулись синие кровеносные сосуды, кожа покрылась язвами от ожогов. В числе пораженных участков оказались и глаза. Уже по данным признакам можно было предугадать, что этого человека ждет неминуемая смерть. Можно было его бросить... Да, это было бы куда легче, и может быть даже разумнее.... Но… кто знает? Весьма вероятно, что в ближайшие дни меня постигнет та же участь. Я понятия не имею, какую дозу облучения получила. Головные боли, рвота, лихорадка и даже насморк – вполне могут сулить смертный приговор. Таким образом, получается, что я отличаюсь от этого человека только тем, что еще способна мыслить и передвигаться... и чиркать графитом по бумаге :- ) Как бы то ни было, мы все еще живы. В свете выше сказанного, (как высокопарно для полутрупа) я просто не могу бросить его. Теперь же, в хижине, я могла бы спокойно осмотреть тело цирюльника более детально, и хотя бы оценить, на сколько все далеко зашло (Естественно в пределах своих скромных познаний). И, когда я приступила было к делу, меня охватил ужас! Но совсем не от того, что я что-то увидела. Совсем наоборот – перед глазами все стало меркнуть, прямо как перед обмороком. Признаться, я и до этого момента – сразу после того, как мы выбрались из шахт – начала замечать, что перед глазами все плывет и тускнеет, но скидывала это на сумерки, адаптацию зрения и банальное утомление. Но вот в глазах все померкло, а я все еще в сознании пытаюсь понять, какого лешего происходит. Тело ощущает, осязает. Обоняние прекрасно улавливает запах сырости, затхлости и копоти от костра. Но я ничего не видела. Совсем ничего! «Ослепла!» - меня словно огромным колоколом ударило, даже подкосились колени, от чего я немедленно упала на пол. – «Ослепла… ослепла…» - с ужасом осознавала я. Я кричала. Вопила… Как будто это чем-то сможет помочь… По щекам покатились щекотные горячие, но стремительно леденеющие капли слез. «Я ослепла…»

День 2

Во второй день, стены ветхой избушки вновь отразили вопль. Но на сей раз не полный отчаяния, но неистового ликования. - Я вижу!.. – отчиталась я всему вокруг. Пусть тускло, расплывчато, почти ничего не различая, но я, действительно, могла видеть. Конечно, это сулило не мало проблем и неприятностей, однако, принимая во внимание ужасы прошлого дня, эта новость стала глотком облегчения. К тому же, в течении дня зрение все-таки прояснялось. Доказательства чему является сам факт существования этих каракулей на бумаге… Но пусть потенциальный читатель (если он вообще сможет разобрать этот язык) не тешит себя наивными убеждениями. До нормального зрения все равно было столь же далеко, сколь от земли до самой луны: далеко, но… не непреодолимо. Впрочем, уже к середине дня, мне «хватило диоптрий», чтобы закончить то, что я запланировала сделать еще прошлым днем. А именно, осмотреть цирюльника, который по-прежнему лежал в забытьи. Его всего лихорадило, на лице и руках запеклись страшные ожоги, тело пробирал тремор. Но тем не менее, он все еще был жив. Таким образом, осмотр не показал ничего хорошего. За это время у него несколько раз произошли приступы атаксии и рвоты. Все симптомы, словно по учебнику – ему должно быть оставалось менее сорока восьми часов. Быть может, убить его – было бы милосердней… Но я не осмелюсь на подобный шаг. Единственное, что может быть в моих силах, это возможность как-нибудь облегчить его страдания. Например, снять лихорадку, с помощью драгоценного антибиотика, которого у меня осталось совсем немного. Признаюсь, мне довольно не просто решиться его использовать на заведомо умирающем человеке… Если я правильно помню… у него должна быть анемия, так как клетки крови умирают при сильном излучении. А следовательно, и иммунный ответ должен быть катастрофически низким, так как число лейкоцитов, должно быть, сильно упало… Результатом моих метаний стал еще один наивный и наверняка глупый поступок: я вколола ему «два кубика» антибиотика. Через некоторое время, цирюльнику как будто стало лучше… (или же мне хотелось так думать). Так или иначе тремор сошел – и на том спасибо. Его лицо, ранее скорченное от мук – разгладилось. Под почти белой кожей проступали иссиня-черные взбухшие кровеносные сосуды, что производило пугающее впечатление. К тому же, давали повод для некоторых сомнений. - Ну что же, завтра решающий день для тебя, Рогеллек…

День 3

Мое самочувствие улучшилось, как и зрение. Рвота и насморк практически перестали досаждать. Правда голова продолжает болеть. У меня оставалось еще немного антибиотиков – на две или на три порции – дозу которых, я подумывала вколоть себе… но не решилась. А вот дела у моего подопечного обстоят куда хуже. Общее его состояние почти совсем не изменилось: лихорадка, тремор, приступы атаксии и рвота. В целях сбить Рогеллеку температуру, «мою» дозу антибиотиков я пожертвовала ему. Мать Тереза была бы мной довольна, хех… В сознание цирюльник и не приходил – куда там! Мне жалко на него смотреть, а порою – особенно во время атаксии – даже страшно. Его, уже и без того изуродованное ожогами и сине-черными сосудами, выступающими сквозь бледную кожу, лицо странно деформируется. Вероятно, он испытывает ужасную боль, ибо даже сквозь беспамятство издает истошные почти звериные стоны. «Что же я делаю?!.» - в такие моменты меня очень часто посещает именно этот вопрос. Я в отчаянии опускаюсь на пол после предотвращения приступа. – «Какого же черта я делаю?.. Ведь я даже не врач! Так зачем?..» Данный вопрос остается риторическим. Из раза в раз, я собираю себя в кучу и продолжаю заботиться о нем: обрабатывать ожоги, если требуется (как мне кажется) вводить антибиотик, омывать и дезинфицировать тело. Да уж, а если задуматься, ты поразительно живучий тип, Рогеллек. Нет, правда! Прошло более сорока восьми часов, а ты все еще корчишься в муках!.. Впрочем, едва ли сей факт обнадеживает в достаточной мере. «Было бы здорово устроить переливание крови… Как цирюльнику, так и мне…» Эта мысль блеснула и тут же была подавлена условиями окружающей действительности. Ни об оборудовании, ни о доноре, и уж, конечно, ни об опытном специалисте в данной области и думать не приходилось. Оставалось одно – надеяться на силы организма. На силы обоих организмов… Черт возьми, как двусмысленно и нелепо звучит, когда читаешь!

День 4

- Монстр! Чудовище!.. Хватит с меня!.. С этими криками я выбежала на улицу. Остановилась, и, облокотившись спиной на дверь, сползла и села на колодку, что выполняла функцию порога. Раненая рука истекала кровью и пульсировала от боли. (Впрочем, болит она и до сей поры). - Я так больше не могу… Не могу!.. Монстр… Чудовище… - хныкала я. На четвертый день мой подопечный – о диво! – был еще жив. Нельзя не восхититься его упорству и стремлению к жизни. Однако, состояние его не изменилось. Все те же ожоги, лихорадка, тремор и атаксия. Набухшие, синие, почти черные кровеносные сосуды так и призывали к одному средневековому методу. Однако, понимание того, что ни к чему, кроме анемии (а в нашем случае и к скорейшей смерти) это не приведет, заставило меня поскорее отринуть сию мысль. У меня оставалась последняя ампула антибиотика, которую я, пусть и скрепя сердце, вогнала ему. Тут-то я заметила странную вещь. Чуть выше локтевого сгиба правой руки образовался довольно внушительный нарыв. Странность заключалась еще и в том, что нарыв появился за относительно небольшое время, ибо я каждый день обрабатывала антисептиком ожоги цирюльника. Да и антибиотик должен был предотвратить попадание инфекции. Изначально, я решила ограничиться лишь обработкой нарыва. Но к вечеру состояние Рогеллека изрядно ухудшилось (хотя казалось, что хуже быть уже не может). И что-то навязчиво подсказывало, что дело в этом нарыве. Вернее, в нарывах. Ибо на другой руке и под коленями образовались точно такие же. Так я решилась на единственный известный мне метод: вскрыть нарывы и выпустить гной. Ланцета у меня не было. Зато был небольшой ножичек, выигранный мною у одного ловкача в таверне (которого мне удалось обыграть, припоминая один математический фокус). Этот ножичек был в достаточной мере острым, чтобы все сделать с должной ловкостью. Конечно же, лезвие я стерилизовала на огне, а тряпицы, которым было суждено послужить бинтами и салфетками, прокипятила в воде. И вот наступила страшная кровопролитная и кропотливая работа. Мне удалось расправиться с нарывами под коленями и на одной руке. Несмотря на дрожь и страх, все шло довольно неплохо… Но, когда я наконец взялась за последний нарыв, у цирюльника случился очередной приступ. Еле собрав мысли в кучу и решив сначала разобраться с приступом, я было приступила к уже привычным действиям. Тут произошло что-то необъяснимое и жуткое. Вся кожа цирюльника вдруг деформировалась, совершенно изменив его облик. Его черты стали более отточенными, губы прибрались к деснам, обнажая острые конические зубы. Нос стал более плоским, но с расширенными ноздрями. Лицо стало отдаленно напоминать морду нетопыря. Уши стали длинными и заостренными, как у эльфов. Тогда цирюльник более походил на хищного зверя, нежели на человека. На его руках выросли огромные саблевидные когти, длиною в двадцать-тридцать сантиметров. Причем оказались они острее бритвы. «Чудовище» пронзительно и ужасающе взревело, словно испытывало невыносимую боль, и машинально взмахнула руками. Не знаю, как я успела отскочить – монстр лишь задел мою руку. Но даже этого незначительного соприкосновения с его когтями хватило, чтобы мой разорванный рукав окрасился красным. В ужасе я с криком выбежала за дверь: «Чудовище!.. Монстр!.. Хватит с меня!..» Мне нужна была передышка. Прохладный свежий воздух несколько остудил мой пыл, и помог собрать мысли в кучу. К тому же, чудовище, по всей видимости, совершенно не пыталось преследовать меня. Я взглянула на руку: «Черт возьми, сколько крови… Надо бы это обработать…» - были первые мысли, что посетили меня. Так или иначе, пальцы все еще двигались, онемения не произошло – вероятно, не все было настолько плохо, как показалось на первый взгляд. «У страха глаза велики…» - войдя обратно мысленно повторяла себе я эти слова. «Монстр» неподвижно лежал на том же месте. Да и не монстр это – существо вернулось в прежний облик – то был Рогеллек. Наспех обработав свою рану, я – хоть и не без опаски – вернулась к процедуре. Вернее, собиралась вернуться. К моему очередному удивлению и недоумению у цирюльника все зажило – буквально! Кожа лица и тела была чистой и бледной: ни ожогов, ни нарывов, ни ран. Невероятно, но каким-то образом это существо… Рогеллек сумел регенерировать. Не веря себе самой, я решила проверить… Сделала небольшой надрез на пальце цирюльника (когти на его руках, к счастью, тоже исчезли, превратившись в обычные, хотя и слегка заостренные – на что я раньше не особенно обращала внимание – ногти). И что же? Ранка в мгновение ока затянулась и исчезла, как и не бывало. Поразительно! Невероятно!.. Более-менее успокоить роящиеся мысли мне помогло лишнее напоминание себе, что я нахожусь в ином мире, где все вполне может быть по-иному, нежели в том, откуда я родом.

День 5.

Боли в голове и тошнота продолжаются. И все же мое самочувствие заметно улучшилось. И будто бы нарочно, на улице стоит на редкость хорошая погодка – весенний ясный солнечный денек. На небосводе, в который вонзаются макушки елей, вяло проплывают, подгоняемые легким ветерком, кучерявые облака. Даже земля в лесу выглядит благородно и чисто: снег, и в растаявших прогалинах подушки из травы – не чета вязкой грязи и лужам на большаке. Воздух полнится ароматами сырости и еловой хвои. Стоит замереть, прислушаться – и ты погружаешься мир удивительных звуков леса, неразличимых в суете: шорохах между кустами, птичьих перекличках, трепетах крыльев; где-то хрустнет ветка, шелохнется листва от легкого прикосновения ветерка… Как здесь не проснуться поэтическому чувству? Естественно, в такой денек совершенно не хочется думать о плохом. Признаться, я сама уже устала от этого. Иногда, человеку нужно во что-то верить. И верить непременно в хорошее. Так и мне хочется хотя бы ненадолго отвлечься, и попробовать поверить… Поверить в то, что облучение было не таким уж и сильным; что последствия сего инцидента окажутся не такими уж фатальными, как раздула моя фантазия. Хотелось верить, что мне повезет еще разочек… Хотелось верить, ибо абсурдно. Что же до моего подопечного, то дела с ним обстоят весьма странные и, можно сказать, обнадеживающие. После того, что с ним произошло днем ранее, он еще не приходил в себя. Однако, за весь день у него не наблюдалось никаких приступов, а его кожа была чистой, словно и не было тех «радиоактивных» ожогов и фурункулов – даже шрамов не осталось. Он лежал в таком блаженном покое, что я даже испугалась: жив ли он. Однако, еле заметно, но регулярно вздымающаяся грудь и четко прощупывающийся равномерный пульс, все ж успокоили меня. В каком-то смысле мне стало даже завидно. Так безмятежно спал Рогеллек. Впрочем, учитывая все то, что с ним произошло… что с нами произошло, нет ничего удивительного в том, что измученный организм требовал отдыха. Кто знает, что ждет нас впереди? Мне оставалось лишь надеяться, что все же я увижу, как откроются эти антрацитовые глаза. А пока мест мне следует вернуться к делам насущным. Избавиться от тех радиоактивных вещей, до которых еще не дошли руки. Позаботиться об одежде, что было весьма проблематично в данных реалиях. Как данное, быстро закупиться новой – невозможно. А потому придетсяь проявить немало усилий, чтобы обработать ее, уповая на то, что в скором времени все же появиться возможность ее сменить. Так же нужно было проверить оставшиеся вещи при помощи самодельного «счетчика Гейгера», и скомпоновать их. Да уж, это будет насыщенный денек!