4. срез жизни
21 апреля 2020 г., 23:30
Какие бы мысли Деку ни пытался выразить в своем потоке сбивчивого бормотания, все они зачахли в зародыше, когда он увидел, что ждало их в самом центре следующей, идеально круглой комнаты. Белые стены и тенденция первых трех комнат предполагали, что эта должна стать новой возможностью восстановиться после предыдущего испытания, приводящей их в хотя бы относительно приемлемое состояние, в котором их пляски на потеху невидимой аудитории стали бы чуть более оживленными. Но такое оптимистичное предположение слабо сочеталось с тем, что это была гребаная гильотина — такая же белоснежная, насмешливо скалящая на них свое лезвие, зловеще мерцающее в свете вмонтированных в пол ламп.
Катсуки потянулся вперед. В список его способностей сейчас явно не входило прямохождение, и, как бы сильно его это ни бесило — он нуждался в Деку — в Деку, которого топили, обжигали и били током — чтобы помочь ему доковылять до возвышающегося над ними древнейшего устройства для казней.
— Погоди, постой, Каччан-…
К левому столбу был приклеен розовый стикер. Катсуки оторвал его, игнорируя просьбы своего соратника. Чуть более тонкой версией маркера из предыдущей комнаты на бумаге было выведено:
— «Прости за руку; Лучше избавься от нее, пока не развилась инфекция — не хотелось бы, чтобы тебе стало еще хуже».
Без единого предупреждения колени Деку подкосились, и он рухнул на пол, утаскивая за собой и Катсуки.
— Эй! — рявкнул Катсуки, почувствовав, как его равновесие пошатнулось, а мир под ногами накренился, когда он с глухим стуком ударился о землю. С противоядием или без, он все еще чувствовал себя так, словно его тащили по шоссе за лошадью, а обернутые наждачкой легкие все еще производили больше красного, чем чистого воздуха. Он знал, что Деку никак не мог чувствовать себя намного лучше, но неужели маленькому говнюку было обязательно ронять его на блядский пол?
— Моя-… Я- Я не могу, они, Каччан-… Я не могу от-отрезать с-свою руку! — Деку был близок к гипервентиляции, прикрывая левой рукой раненную правую. Выглядела она не очень хорошо: импровизированная повязка сменила белый цвет на грязные оттенки красного и желтого. Электрошок, вероятно, тоже не помог делу. Они пробыли в этой адской дыре меньше суток, но кто знал, сколько еще пройдет времени, прежде чем они выберутся отсюда? День? Неделя? Никогда? Даже если они сохранят свои жизни, вполне возможно, что они потеряют другие вещи — например, конечности. Особенно если учитывать, что их единственной «наградой» было время, а не медицинская помощь.
— Не отрежем мы твою тупую руку, — слабо и хрипло буркнул Каччан. Тональность его рычания была существенно снижена фиолетовой дрянью, которую ему пришлось вдохнуть трижды в последней пыточной камере.
Деку рассмеялся. Это был уже не первый раз, когда он реагировал на происходящий ужас смехом, и снова этот смех был лишен какого-либо веселья. Катсуки осознал, что всем сердцем его ненавидит.
— Я… Я раз за разом ломал ее, и я наконец-то-… Наконец-то начал о ней нормально заботиться, и теперь… Я всё равно ее потеряю. Господи, я потеряю руку.
— Деку, — прорычал Катсуки, хватая его за здоровую руку. — Ты можешь. Просто. Успокоиться? Они, блядь, смеются над нами.
— Ты этого не знаешь! А если это нужно сделать, чтобы пройти? Что, если подвох этой комнаты-… как камин-… о, нет, таймер-… — Голова Деку резко повернулась к часам, висевшим над выходом — точно таким же, как и те, что остались по обе стороны от двери первой комнаты отдыха. Девять часов. Щедро. Но если здесь все так же, как и в первой, то девять часов оставалось до начала следующего испытания — дверь, скорее всего, откроется раньше. И что-то наверняка взорвется.
Катсуки прилепил стикер прямо на лоб Деку, заставляя эти моргающие зеленые глаза снова сфокусироваться на нем.
— Они. Над нами. Смеются, — он выделил каждое слово тычком указательного пальца в розовую бумагу. — Кто-то был здесь уже после того, как твоя рука поджарилась. Они увидели, что произошло, пришли сюда и приклеили ебучую записку. Окей? Мы не отрезаем твою руку.
— Тогда зачем здесь гильотина? — тихо спросил Деку, отклеивая записку от своего лица.
Открыв рот, чтобы ответить, Катсуки закашлялся, и его желудок словно стянулся в петлю. Он почувствовал вкус железа во рту, и его глаза сузились при виде темно-алых капель на ладони.
Пара взволнованных зеленых глаз сделала то же самое.
Рядом с ними на полу у основания гильотины лежала бутылка воды и одна подушка. Щедро. Катсуки вытер руки о стремительно теряющие белизну штанины и поднял с пола бутылку, тут же откручивая крышку. Он сунул бутылку в лицо Деку. Тот выглядел так, будто собирался возразить — всё-таки, из них двоих это Катсуки кашлял кровью. Но тем больше причин не пить первым и не пачкать горлышко. В конце концов Деку взял предложенную воду, быстро изучив записку на предмет скрытых цифр и бросив ее на пол.
Катсуки смотрел, как дергалось горло Деку, пока он медленно и осторожно осушал свою половину жидкости.
Возможно, это тоже яд.
Деку протянул полупустую бутылку, и Катсуки залпом допил оставшееся.
— Слушай, наш главный приоритет сейчас — выяснить, когда она, — Катсуки протер ладонью рот и ткнул пальцем в дверь, — откроется. После этого мы отдохнем, — он встряхнул подушку и бросил ее за спину, подальше от гильотины. — С этой херовиной разберемся позже.
— Сможешь встать?
С полыхающими ушами Катсуки подавил желание послать Деку куда подальше. Какой был толк от его гордости, если он правда не мог стоять? Его гордость не осмотрит комнату. Его гордость не спасет его самого.
Не спасет Деку.
Поэтому он ее отбросил. На время.
Маневрируя со здоровой рукой Деку и — не без неприязни — гильотиной, они смогли подняться на ноги. Катсуки обвел взглядом комнату. Как и та, что с камином, она вся была белая. Но на этом сходства заканчивались; в отличие от нее эта была полностью круглой и маленькой, а стены выложены не панелями, а крупной кирпичной кладкой. Казалось, что они попали в какую-то средневековую замковую башню — или подземелье. Все внимание, естественно, оттягивала на себя гильотина в центре. По кругу стены тянулись десятки пустых фоторамок разнообразных форм. Снова — белоснежных.
Катсуки кивнул на них, кашлянув в кулак. Они двинулись бок о бок по периметру, так же, как когда исследовали комнату с камином. Только теперь они не были физически скованы одной цепью; теперь ее заменила еще более сильная связь, обусловленная их печальным положением и нуждой друг в друге. И, возможно, чем-то еще.
— Надеюсь, они будут возражать, если я слегка изменю дизайн, — сухо сказал Катсуки, проводя ладонью по рамке и оставляя на ней красную полосу. Резким рывком он сорвал ее со стены. Проверив заднюю сторону — пусто — он с грохотом бросил ее на пол. Стена за ней была такой же пустой.
Так продолжалось, пока практически вся стена не оказалась голой.
До тех пор, пока предпоследняя рамка не отказалась поддаваться.
— Бинго, — Катсуки позволил себе ухмыльнуться, убирая ладонь с плеча Деку, чтобы вцепиться в приз обеими руками. Он тянул, и тянул, и дергал, и крутил, и толкал. Он сжал зубы, когда Деку присоединился к нему, добавляя столько силы, сколько мог. Но их объединенные усилия ни к чему не привели; рамка оставалась намертво пришпиленной к стене. Возможно, будь они в нормальном состоянии, они бы и смогли с ней справиться. Но они оба были выжаты.
— Ненавижу это место, — рыкнул Катсуки. — Как же я, блядь, ненавижу это ёбаное место.
— Я тоже, — невесело усмехнулся Деку. — С матами, и всё такое.
Катсуки вскинул бровь:
— О, неужели? Я весь внимание.
Румянец, заливший уши и щеки Деку, выглядел очаровательно. Очаровательно? Иисусе, это место реально выебало Катсуки мозг.
— Н-не сейчас, Каччан! Давай сосредоточимся!
— Хмм, — хмыкнул Катсуки. Он продолжал тянуть за рамку, но всё равно не смог подавить улыбку, которая настойчиво тянула вверх кончики его губ.
Деку замер. Забыв о поддразнивании, он с головой ушел в неожиданный шторм бормотания, сорвавшийся с его губ потоком неразборчивых слов. Катсуки молча наблюдал, удивляясь собственному терпению. Через минуту или около того Деку подхватил левой рукой цепь, прикрепленную к своей лодыжке, и тряхнул ей перед лицом Катсуки.
— Рычаг, Каччан! Мы едва ли можем нормально ухватиться за рамку, не говоря о том, чтобы достаточно сильно ее дернуть. Если мы прикрепим к ней цепь — думаю, можно зацепить крайнее звено за выступ сверху — мы сможем ее оторвать!
— …Вместе с твоей ногой?
— Ох, — Деку повертел в руках конец цепи и повернул голову к центру комнаты. — Вообще-то.
Глаза Катсуки расширились.
— Ты хочешь использовать эту херовину?
— Не для того, чтобы отрезать руку! — запротестовал Деку. — Но, если мы воспользуемся ей, чтобы избавиться от цепей, их можно будет использовать в качестве инструментов или оружия, и они больше не будут за нами таскаться.
— Ладно, как хочешь. Этот план всё равно лучше, чем торчать здесь без сна еще восемь ебаных часов. — Катсуки позволил Деку обхватить рукой его талию, и они медленно подошли к пугающему механизму. Гильотине.
— О-окей, — дрожащим голосом начал Деку, освободившись из объятий Катсуки и присев на корточки напротив ключевого элемента конструкции. — Ты натянешь эту штуку, и, эм… лезвие поднимется наверх, а я продену цепь через… А потом ты отпустишь, когда я скажу. Ладно? Сможешь удержать его так долго?
— За кого ты меня, блядь, принимаешь, сраный задрот? — заворчал Катсуки, натягивая веревку, чтобы поднять тяжелое лезвие. Это было нелегко, и Катсуки определенно выжимал из себя все соки, но черта с два он отпустит и случайно отрежет Деку пальцы.
— Интересно, сможет ли она разрезать и кандалы, — прошептал Деку, усевшись на задницу и начав продевать звенья через круглое отверстие. Предназначенное для чьей-то гребаной головы.
Катсуки фыркнул.
— Поверь мне, если эта штука сможет разрезать кандалы, то туда же гарантированно отправится и твоя нога. Ты готов?
— Г-готов.
Кандалы окольцовывали правую лодыжку Деку, неловко поднятую вверх, и он отвернулся, прикрыв левой рукой голову и, насколько возможно, искалеченную правую руку. Что-то в груди Катсуки сжалось при виде этого зрелища.
— Запускаю.
Катсуки отпустил веревку, и в мгновение ока лезвие упало на платформу, с оглушительным лязгом разрезая цепь, как кусок сыра. Это произошло так быстро, что Катсуки не успел даже отследить взглядом движение. Его сердце пропустило пару ударов.
Если бы веревка выскользнула из его рук, он бы даже не успел предупредить.
Господи.
— Ага, ну, это было не так уж и плохо, — Деку неуверенно усмехнулся. — Твоя очередь?
— Ха?? — гаркнул Катсуки. — Ты не сможешь удержать ее одной рукой. Ну уж нет, блядь.
— Ох, — Деку выглядел расстроенным.
Катсуки закатил глаза:
— Идиот. Все в порядке. Давай уже просто оторвем это тупое говно от стены, мы тратим время впустую. Мне пиздец как нужен сон.
Деку забрал цепь с другой стороны гильотины, и с помощью друг друга они смогли зацепить ее за торчащий из середины верхней части рамки декоративный металлический выступ, почти похожий на крюк. Почти похожий на то, что было создано именно с данной целью.
Неприятное ощущение поползло вниз от горла к животу Катсуки.
— Это всё какая-то подстава, твоя идея использовать цепь не такая уж и гениальная — они именно этого от нас и хотели.
Деку посмотрел на него, в замешательстве сдвинув брови.
— Конечно, хотели, Каччан — это головоломка. Возможно, есть несколько решений, но они же должны дать нам способ разгадать ее, верно? Но здесь так мало… — он окинул взглядом пустую комнату. — Цепь — очевидный и логичный выбор для нас.
Катсуки нахмурился. Если бы он оставил Деку умирать в воде, у него бы больше не было цепи. Если бы Деку выбрал ключ, а не антидот, и Катсуки задохнулся, цепи бы при нем тоже не было. Если только Деку не захотел бы втащить его мертвое тело в следующую комнату.
Похитители совершенно точно знали, какие выборы они сделают.
Потому что на самом деле никакого выбора у них и не было.
Он реально очень, очень сильно ненавидел это ебаное место.
Катсуки дернул за цепь. Ничего. Он уперся ногой в стену и потянул со всей силы, которая у него осталась, а Деку взялся за цепь левой рукой.
— Блядь, да сдохни ты уже! — заорал Катсуки, но это не возымело никакого эффекта. — Да вы, сука, издеваетесь надо мной, — выдохнул он, выпустив из рук цепь и прислонившись к стене, медленно сползая на пол. Он накрыл лицо ладонями. Кровь стучала в его ушах так сильно, что у него кружилась голова и к горлу подступала тошнота. На языке солоноватой пленкой растекалось железо. — Я не могу, Деку, — эти слова были так же отвратительны на вкус, и его желудок скрутило судорогой. Непрошеные слезы, горячие и злые, собирались под его веками.
—Э-эй, всё в порядке, — неуверенно произнес голос над ним. — Мы можем сделать перерыв. Число, вероятно, небольшое, мы можем немного отдохнуть. Первое мы вообще нашли только через несколько часов.
Катсуки сжал зубы.
— Тем больше причин для того, чтобы это число было через пять ебучих минут, — прошипел он, подняв глаза и яростно сверля взглядом гордо возвышающуюся над ними гильотину. — Жаль, что мы не можем просто отрезать от стены эту хрень. По крайней мере, потянуть за сраную веревку я всё еще могу.
Деку тихо подошел к последней рамке и снял ее со стены. Ничего на ней, ничего за ней.
— Просто проверил, — прошептал он. — Может… Может, внутри подушки-...
— Погоди, — перебил Катсуки. Его сердце заколотилось как бешеное, когда идея кольнула уставший и перегруженный мозг. — Думаю, мы можем ее использовать. Эй, помоги встать, — он протянул руку Деку, который на мгновение вытаращился на нее перед тем, как поднять Катсуки на ноги. Он кивнул на вышеупомянутое устройство, и они подошли к нему. — Посмотри, есть ли на лезвии что-то, за что можно зацепить цепь.
— Тут несколько больших болтов… Хотя она все равно не дотянется, — заметил Деку, указывая на тянущуюся за ними цепь. Даже если ее натянуть до предела, длины едва ли хватит до основания гильотины.
— Идеально.
— Что?
— Смотри, задрот, — Катсуки ткнул пальцем в верхушку конструкции. — Верх этой штуковины ближе к уровню рамки, и расстояние короче. Мы поднимем лезвие, прикрепим цепь, а потом отпустим. Эта цепь явно прочнее клея, или на каком там дерьме держится рамка — и она оторвется от стены. Бум! Теорема Пифагора.
Деку тупо смотрел на него пару секунд, пока шестеренки не начали вращаться:
— Оу! Ну конечно! — он расплылся в улыбке, глупой и кривой. — Каччан такой умный!
— Пф. Не забегай вперед. Нам еще нужно как-то поднять тебя, чтобы зацепить ее.
— Ох, верно.
Катсуки прикусил ноготь, осматривая гильотину снизу вверх.
— Ладно. Я думаю, если ты встанешь на мои плечи, я всё еще смогу натянуть веревку. Тебе придется прислониться к столбу животом, и, возможно, задействовать больную руку. Справишься?
Деку не смотрел на Катсуки. Он весь залился краской.
— Эй, тупой Деку, ты меня слушаешь? Ты справишься?
Он не мог поднять обе руки к лицу, поэтому только левая ладонь оказалась в своем типичном смущенном положении.
— Каччан, — выдавил Деку. — На мне нет штанов.
Катсуки фыркнул.
— Да, я, блядь, в курсе. Твои хрен и задница всё это время маячат у меня перед глазами. Ты справишься или нет?
— Каччан! — пискнул явно обиженный Деку. — Если я встану на твои плечи..!
Что.
Почему он настолько сильно смущался из-за наготы? Когда на кону были их жизни? И почему уши Катсуки горели?
— Господи Боже, Деку, — рявкнул Катсуки. — Как будто мы не были в одном онсэне! Не переодевались в одной раздевалке! Мы недавно лежали голые под одним одеялом! Мне напомнить тебе, что это вопрос жизни и смерти, и у нас нет времени на твои бредни невинной школьницы? Не буду я смотреть на твой сраный член, а теперь полезай, блядь, на мою спину! — Катсуки практически вскипел от ярости — что контрастировало с пустяком, которым, предположительно, являлась причина конфликта.
Они знали друг друга всю жизнь, и видели друг друга голыми не один раз. Катсуки вообще никогда не парили голые люди! Какого хрена это внезапно стало так неловко?!
Деку ничего не сказал, но перестал теребить свой изодранный в клочья халат пальцами раненной руки. Он кивнул и молча встал позади Катсуки. Он выглядел так, будто вот-вот расплачется.
Катсуки ненавидел это место.
— Окей, — выдохнул Катсуки, опускаясь на корточки. Он подобрал цепь и протянул Деку, который вздрогнул, робко принимая ее из его рук. Длины цепи хватало ровно настолько, чтобы держать ее на вытянутой руке от столба. — Лезь.
Деку забрался на его плечи, неловко цепляясь за них пальцами босых ног в попытке удержаться. Несколько оставшихся на его лодыжке звеньев прошлись ледяным холодом по спине Катсуки.
— Готов?
— Угу. Готов.
Глубоко вдохнув, Катсуки начал подниматься, подтягивая себя наверх по столбу, полностью полагаясь на руки. Дополнительный вес был невыносимым; ожог под кандалами, который он старательно игнорировал, вспыхнул острой болью, волнами пронзившей всю его ногу. Его мышцы напряглись, пот хлынул из каждой поры, и он стиснул зубы так сильно, что чувствовал каждый нерв от челюсти до черепа. С чего он решил, что сможет это сделать? Он был не в состоянии даже стоять.
— Каччан удивительный, — донесся сверху благоговейный шепот.
Да, мать вашу, Каччан удивительный.
С резким гортанным рыком Катсуки выпрямился в полный рост. Тяжело дыша, он прислонил голову к столбу, пытаясь перевести дух и успокоить сердцебиение. Он знал, что ему нужно было продолжать двигаться — даже просто удерживать Деку в вертикальном положении становилось невыносимо трудно, и это едва ли можно было назвать передышкой — но, боже, если бы у него была хотя бы секунда.
Нет. Он упрямо сжал губы в тонкую линию. Он не мог позволить себе медлить. Осторожно, стараясь не трясти Деку слишком сильно, он переместил руки со столба на веревку и начал поднимать лезвие. В этот раз это оказалось намного, намного сложнее. Понемногу. Вдох за вдохом. Сантиметр за сантиметром. Капля пота за каплей пота. Пока оно наконец не достигло вершины. Деку, шатаясь, потянулся к нему, неуклюже елозя цепью по лезвию. И елозя, и елозя.
— Деку, — сквозь сжатые зубы прошипел Катсуки, крупно дрожа. Его пальцы грозили вот-вот ослабнуть и выпустить веревку.
— Прости, прости, Боже, я почти-… дотянулся! Есть!
Катсуки почти отпустил.
Это было бы так просто.
— Слезай, — прохрипел он.
В кои-то веки Деку не стал возражать. Настолько быстро, насколько он был способен с одной функционирующей рукой, Деку засуетился, неловко сползая по столбу и спине Катсуки.
— СЕЙЧАС ЖЕ!
Катсуки выпустил веревку из рук, резко отшатываясь от гильотины и утаскивая Деку на пол вместе с собой. Полмгновения спустя лезвие рухнуло вниз, срывая со стены рамку. Едва не обезглавив их цепью, рамка c грохотом врезалась в лезвие. В голую спину Катсуки впились полетевшие от нее щепки, но по сравнению со всем пережитым, урон от них чувствовался как комариный укус.
— Бля-ядь, — простонал он, переворачиваясь на живот рядом с Деку. Каждый гребаный сантиметр его тела вопил в агонии. Его бензобак был пуст. Абсолютно и безоговорочно на нуле.
— Поверить не могу, — прошептал рядом Деку.
— А?? — Катсуки приподнял голову настолько, насколько смог, чтобы отследить траекторию взгляда Деку.
На стене — на том месте, где была рамка — красовались числа, которые они искали.
Ноль. Ноль. Один. Три.
Тринадцать.
То же самое блядское число из первой белой комнаты.
— О, великолепно. Просто охуительно. Знаешь, что? Хуй с ним. В пизду всё это. Я вырубаюсь нахуй. Разбуди меня никогда.
И Катсуки вырубился нахуй.
~
На сей раз, когда Катсуки снова проснулся в этом кошмаре, вид нависающего над ним Деку был нежеланным зрелищем только потому, что сразу же лишал его всяческих иллюзий относительно их местонахождения. Его волосы выглядели как полная катастрофа — даже хуже, чем обычное зеленое гнездо — торча во все стороны одновременно, включая лоб. Темные круги расплылись под измученными, красными от лопнувших сосудов глазами. Ярко-изумрудные радужки потускнели и утратили свой привычный блеск. Даже его веснушки, казалось, побледнели вместе с кожей за то время, что он провел в этом негостеприимном месте. Это было одновременно лучшим и худшим из всего, что могло его разбудить. — Прости, Каччан, — мягко сказал Деку. Его голос звучал так, будто он плакал. — Я хотел дать тебе поспать подольше, но я боюсь, что скоро потеряю сознание — не хотелось бы пропустить счастливое число тринадцать. Катсуки посмотрел на часы, повернув голову на каким-то чудом оказавшейся под ней подушке. Осталось два часа. Два часа?? Он резко сел, чувствуя, как ускорился его пульс. Восстановившаяся энергия наполнила его вены, хотя чувство, будто его сбили грузовиком, никуда не делось. — Тупой задрот, ты идиот, — буркнул он. — Ты позволил мне проспать шесть гребаных часов? Нам нужно делить отдых поровну-… да что с тобой не так? — Прости, — тихо повторил Деку, забирая себе подушку и тут же ложась на нее на левый бок. Он вздохнул, подтянув колени к груди — даже не задумываясь о том, насколько эффективно открывает Катсуки обзор на свою неприкрытую филейную часть. Обескураженный Катсуки прикусил язык, сдерживая уже готовую пламенную речь. Идиот уже выключился, как лампочка. И, поскольку он почти не оставил себе самому времени на сон, Катсуки не собирался будить его своим ором. Даже если ему очень, очень хотелось. Блядь. Катсуки зарылся пальцами в перепачканные сажей и кровью волосы, стараясь вернуть своему сонному мозгу полную работоспособность. Деку действительно просидел здесь шесть часов, смотря как Катсуки спит, совершенно один? Конечно, Катсуки и сам потратил примерно столько же, присматривая за Деку после его утопления, но тогда задрот проснулся спустя лишь половину отведенного им времени. Помимо того, Катсуки тогда был просто замерзшим и слегка уставшим. И у него не было необработанных ожогов третьей степени, разъедающих его изнутри. И, если уж быть совсем честным, телесная близость успокаивала и Катсуки тоже. Не то чтобы он когда-либо кому-либо об этом расскажет. Деку выглядел таким маленьким. Таким хрупким. Катсуки знал, что это не так: даже не используя причуду, Деку умел выживать. Но свернувшись калачиком, тихо посапывая, отведя правую руку вбок как жуткое напоминание об опасности, в которой они находились, — он выглядел моложе и слабее, чем есть. И он отдал возможность поспать четыре часа за то, чтобы Катсуки поспал шесть. Катсуки ненавидел его. Но всё же. Он обнаружил себя неосознанно перебирающим волосы Деку — прежде чем отдернуть руку. Что за херню он сейчас делал? Он отодвинулся на полметра, чувствуя, как колотится в груди сердце. Что за херня что за херня что за херня. Я так и не сказал тебе… Ладно. Ты, наверное, и так всё знал. Ты же всё-таки удивительный. Нет, этого не могло случиться. Не здесь. Не сейчас. Никогда. Это просто… Какая-то подсознательная, спровоцированная психологической травмой нужда в поиске комфорта в экстремальных стрессовых условиях, или что-то вроде того. Катсуки внезапно оказался благодарен жертвенности Деку, потому что это значило, что ему не придется проводить слишком много времени наедине со своими предательскими мыслями. Это будет долгий час.~
Когда оставалось сорок пять минут, Деку зашевелился сам. Придурок даже не собирался в полной мере воспользоваться теми крохами времени, которые себе оставил. Быстрым движением Катсуки отодвинулся от того места, где он определенно не позволял мерзким дековским ногам оплести его голень. — Спи дальше, идиот. — Ннн, ньяях, Каччан, — зевнул Деку. — Я хоч… Хочу встать. Встаю. Встал. Он выглядел, как сонный котенок, и, еще раз: что за ебаная херня. Протерев глаза, Деку поморщился, когда попытался опереться на правую руку, чтобы сесть. Он дышал быстро и слабо, и, откровенно говоря, выглядел еще хуже, чем когда ложился спать. — Как рука? — Катсуки не был уверен, на кой хрен он спросил. Он знал ответ. — Плохо. — …Ожидаемо. Между ними повисла тишина — вероятно, в первый раз с тех пор, как это было обусловлено водой. Они редко прекращали орать друг на друга — а сейчас Катсуки внезапно было нечего сказать. Даже Деку, у которого в принципе отсутствовала кнопка выключения бубнежа, был тихим и подавленным. Их взгляды были прикованы к часам с обратным отсчетом. Вероятно, они думали об одном и том же. Что произойдет на тринадцатой минуте? Получат ли они еще больше травм? Переживут ли они следующую комнату, когда они уже оба едва цепляются за жизнь? Или… переживет только один? — Я не могу больше смотреть, как ты умираешь. Слова прозвучали мягко и едва различимо, но Катсуки всё равно бросил на него скептический взгляд, чувствуя, как под ребрами закипает знакомая ярость. — Забавно это слышать от того, кто подыхал на моих глазах в разы чаще, мудила. Мрачное выражение на лице Деку быстро сменилось возмущенным. В его мерцающие глаза даже вернулось немного света. — Чаще? Ты забыл посчитать предыдущую комнату, где ты забрал пять наказаний? — Не брал я пять наказаний, идиот, — усмехнулся Катсуки. — И мне пришлось смотреть, как тебя ебашат током, а потом — как твоя тупая туша лежит бездыханной минуты три! С трудом выпрямившись, Деку встал, пошатываясь, как маленький олененок, и сжал кулаки. Его голос тоже дрожал: — Мне тоже пришлось на это смотреть! И их было пять! Жар, ток и три!! Три яда! Пять!! А потом ты умер! Ты умер, Каччан! Катсуки оказался на ногах раньше, чем понял, что ему больше не нужна для этого помощь. Его мозг прокручивал события предыдущей комнаты. Он что, действительно принял пять наказаний только ради того, чтобы Деку прошел через пыточные камеры настолько невредимым, насколько возможно? — Ну, ты, вообще-то, тоже! — парировал Катсуки, делая шаг вперед и оказываясь лицом к лицу с Деку. — Как, по-твоему, я себя чувствовал, когда увидел, как твой труп плавает на дне бассейна? Когда тащил тебя наверх? Твое сердце не билось! Ты не дышал! Мне пришлось делать тебе искусственное дыхание! — Катсуки перешел на крик — хотя и сам не знал, почему. Весь оставшийся цвет вмиг исчез с лица Деку. — Делать… что? — Ха?? Ты не пом-… Ох. Ну конечно, он не помнит. Он был мертв. Левая ладонь Деку накрыла губы, а глаза в панике расширились. — Я… Я никогда… Ощущение полыхающих ушей в последнее время преследовало Катсуки слишком часто, и он уже начал презирать его так же сильно, как ненавидел всё остальное в данный момент своей жизни. — Это не… Это не поцелуй, кретин! Даже если это было именно то, о чем думал Катсуки, когда делал это. Слезы покатились по щекам Деку, и всё его лицо сморщилось, приобретая знакомые оттенки красного. Он вцепился пальцами в свои волосы. — Мой первый поцелуй, а я даже не помню!.. — ЭТО БЫЛ НЕ-… — Катсуки подавился собственными словами. — Тебя, — начал он, тяжело дыша через нос, — расстраивает то, что ты его не помнишь? А не… не то, что это был… Я? Влажный смех вырвался из горла Деку — впервые по-настоящему искренний, а не вызванный стрессом и страхом. Его нижняя губа дрогнула, когда он попытался улыбнуться. — С чего бы мне расстраиваться из-за того, что это был Каччан? Разве я мог хотеть, чтобы это был кто-то другой? Катсуки сжал в дрожащем кулаке воротник халата Деку. Он посмотрел в блестящие от влаги зеленые глаза на уставшем, грязном лице, каким-то образом остающимся раздражающе очаровательным. Он стиснул челюсти. — Я же сказал, это был не поцелуй. Вот поцелуй. И он бесцеремонно дернул Деку на себя, впиваясь в его губы своими. По правде говоря, несмотря на вызывающие комментарии в электрической камере, Катсуки был в этом ровно настолько же опытен, насколько и Деку. Он, конечно, знал базовые принципы из фильмов и видел, как целуются родители, но всё это вылетело из его головы, и он просто делал, как считал нужным. Они оба были грязные; Катсуки чувствовал вкус крови, пота и боли, а не мяты, солнечного света и роз — или какими там должны были быть поцелуи на вкус. Но среди грязи и отчаяния был свежий поток чего-то, что связывало их. И, прежде всего — этот вкус был правильным. Они отстранились так же, как и поцеловались — резко отступив назад и глотая воздух. Безумно смотря друг на друга, тяжело дыша и чувствуя, как на них обоих обрушается вес значимости произошедшего. — Что мы делаем, — прошептал Деку — его тон больше напоминал мольбу, чем вопрос. Зачем делать это сейчас, если они в любом случае умрут? — Сваливаем отсюда, — заявил Катсуки. Всё. С него хватит. Они пробовали пойти по пути Деку, играя во все эти игры и выплясывая под чужую дудку, но Катсуки заебало. Черта с два он просто ляжет пузом кверху и сдохнет в какой-то пыточной камере недоделанного злодея — когда ему нужно разобраться с этим дерьмом. Обведя комнату диким взглядом, Катсуки зацепился за первый же план, пришедший ему в голову, посылая все предосторожности прямиком нахуй. Он подлетел к гильотине и начал поднимать лезвие. — Каччан?.. — Когда весь основной вес будет наверху, — прорычал Катсуки, — тяни цепь. Опрокинь ее. Она упрется в стену прямо под вентиляционной шахтой. Деку вытаращился на него. Его левая рука незамедлительно легла поверх бесполезной правой, накрывая травму. — Я знаю, что у тебя только одна здоровая рука, и что ты спал полторы секунды, тупица. Но еще я знаю, что ты сможешь. Плюс ультра. Растянув губы в кривой, решительной улыбке, Деку кивнул. Он подхватил цепь и занял свою позицию у стены под шахтой. — …Плюс ультра. Когда лезвие поднялось на самый верх, Деку натянул цепь, крича от напряжения, и Катсуки сменил угол, под которым держал веревку, чтобы добавить свою силу. Медленно, но верно конструкция накренилась, отрывая основание от пола, пока гравитация не взяла свое. Верхушка ударилась в каменную стену сантиметрах в сорока под потолком. Немного подергав столбы из стороны в сторону, чтобы расположить ее между камнями поустойчивее, они медленно опустили лезвие, надеясь, что гильотина просто не встанет на место. Она осталась у стены. Катсуки наконец выдохнул — все это время он задерживал дыхание. Он снял с болта цепь и начал взбираться по столбам — как по лестнице без ступенек. Добравшись до верха, он обернул звенья вокруг кулака и выбил решетку вентиляции. — Давай, Деку, — позвал Катсуки, забираясь в шахту. Его собственная цепь всё еще болталась позади него. — Если за нами наблюдали, они ведь все равно нас догонят? — Катсуки мог слышать, как, несмотря на сомнения и затрудненное дыхание, Деку всё же карабкался по столбам. Без помощи второй руки это получалось несколько медленнее. Когда он поднялся почти до самого верха, Катсуки протянул ему руку. Деку посмотрел на него с каким-то нечитаемым выражением лица, но принял предложенную руку. Катсуки напрягся и с усилием втянул его в узкое отверстие. — Возможно, — пожал плечами Катсуки. У него не было никаких гарантий на этот план, но он не смог сдержать звериный оскал. — Но, по крайней мере, мы больше не решаем их ебучие загадки с одним вариантом ответа. Теперь мы начинаем новую игру. Прикусив губу, Деку кивнул. Его брови сдвинулись, а глаза зажглись решительным пламенем. — Если со мной будет Каччан… То я готов рискнуть.
