Ненавистный

Любовь — это игра в карты, в которой блефуют оба: один, чтобы выиграть, другой, чтобы не проиграть

— Прежде чем ты услышишь ответ, я хочу, чтобы ты кое-что узнал…       Мой тяжелый вздох и страх поднять голову и посмотреть в эти карие глаза, читавшие меня, словно открытую книгу.       Он не мог знать, что я собиралась ему сказать, но явно почувствовал, что ничего для него хорошего. Однако терпеливо ждал, когда я соберусь со своими мыслями.       Чёртовыми паршивыми мыслями. — Вчера вечером я целовалась с Эмильеном.       Мой голос прозвучал странно громко на фоне гробовой тишины, царившей в комнате, заставляя меня даже вздрогнуть, но на Стурлу это никак не повлияло: он так же стоял и хмурил брови.       Я глянула на него, пытаясь понять, что Лагрейд испытывал, но прочитать его, подобно тому, как он видел насквозь меня, я не смогла. — И как я должен это прокомментировать? — холодно отозвался Стурла, стрельнув в меня колким взглядом.       Мгновенно стало холодно, такой холодный взгляд таких тёплых глаз… Я понимала, что он имел на него право, но где-то в глубине души злилась.       Злилась в том числе на себя за ярость, которую не могла себе позволить. — Я не жду от тебя комментариев. — Тогда я жду от тебя оправданий. — Их не будет.       Норвежец удивлённо вскинул бровь и в мгновение подошел ко мне, грозно нависая и заставляя почувствовать себя такой маленькой и уязвимой. — Ты считаешь, что имеешь право так со мной поступать? — Я не… — он резко поднял руку вверх, заставляя меня замолчать, и я покорно закрыла рот. — Ты не имеешь права причинять мне боль, — он почти кричал, яростно смотря мне прямо в глаза. — Никто такого не заслуживает.       Я чувствовала себя последней мразью, хотя стоило признать, что я такой и была. И не только в глазах биатлониста. — Я совершила ошибку, — тихо проговорила я, привлекая его внимание. — У меня есть смелость признать её. — А смелость взять на себя ответственность за ошибку у тебя есть? — И какова ответственность? — Я просто уйду.       Я не хотела этого. Совсем. Но с другой стороны, я понимала, что он действительно был прав. Если бы он сказал, что целовался с Маркетой, я бы даже говорить не стала. — Если бы я не совершила этой ошибки, я бы окончательно не поняла бы, чего хочу. — И чего ты хочешь?       Я подняла голову вверх и посмотрела на него, а затем провела рукой по его щеке. Он прикрыл глаза, так же стоя, но не пытался помешать мне. — Быть с тобой, — прошептала я ему почти в лицо, приближаясь непозволительно близко. — Странные у тебя методы, — с сарказмом проговорил он, но я чувствовала, как его тело расслаблялось, вся ярость и внутреннее напряжение уходили, ему физически становилось легче. — Прости, — шепот лишь одними губами, нежно соприкасаясь с его, легко и невесомо, но так чувственно.       Нужно.       Он неспешно ответил, растягивая удовольствие и притягивая меня к себе. Его рука, почти до боли в рёбрах, сжимала меня, но я терпела — для меня было гораздо важнее просто быть с ним, касаться его кожи и вдыхать запах его тела. — Запомни раз и навсегда, — оторвавшись, произнес он. — Если ещё раз в нашей жизни появится Жаклен, я уничтожу вас обоих. — Это угроза? — Да.       Глаза пылали, я охотно верила ему. Было непривычно слышать это от спокойного и сдержанного Стурлы, но такой он тоже мне чертовски нравился.       Неожиданно он толкнул меня к стене, вновь нависая и заглядывая в глаза. — Я хочу услышать извинения, — твёрдый тон, не терпящий каких-либо возражений. — Прости…       Подчинение. Слово само собой слетело с моих губ, а Лагрейд довольно усмехнулся. Он был так похож в этот момент на Эмильена, но с каким-то своим шармом. — Ты моя, — мои губы вознаграждены поцелуем. — И только моя.       Я послала ему самую нежную улыбку, на которую была только способна, и обняла его.       Крепко-крепко. Пусть и его рёбра поболят.

***

      Я захлопнула чемодан и уставшая села на кровать. Сборы в конце сезона были тяжелым испытанием. Благо в последней гонке мне удалось, так сказать «хлопнуть дверью» — я прибежала к финишу восьмой.       Масс-старт выдался достаточно удачным для сборной России — Эдик занял высокое второе место, уступив только Дестьё, а мы с Ульяной вошли в десятку лучших, что несомненно было большим плюсом.       Сама Ульяна, которая была моей соседкой на последнем этапе Кубка Мира, куда-то упорхнула, и я могла насладиться своим одиночеством.       Мысли возвращались к очаровательному норвежцу, который, к величайшему сожалению, проиграл борьбу за главный трофей сезона своему товарищу — Йоханнесу Бё.       Но тем не менее, он был невероятно счастлив, получая малые кубки и понимая, что о таком он не мог и мечтать в самом начале.       Я усмехнулась тому, что мы никогда не говорили с ним о его победе или проигрыше. Будто бы за пределами дистанции мы были просто Светой и Стурлой, которые просто хотели поддержать друг друга.       Наверное, это и нравилось мне больше всего — лёгкость и простота в общении. Однако и её сейчас не было.       Я тяжело вздохнула и подошла к окну, вглядываясь в окружающий пейзаж. Уже скоро растает снег, распустятся почки, и мир станет совсем другим.       А когда наш мир со Стурлой станет другим? Несмотря на формальный статус официальных отношений, всё было не идеально — он с недоверием относился ко мне, хотя очень пытался это скрыть и забыть историю с Жакленом, но у него получалось откровенно плохо.       Я не понимала, зачем тогда все это было начинать, если у него нет доверия ко мне. Только доверяя, можно построить что-то в дальнейшем.       Я понимала, что виновата перед ним, понимала, что сама проявила инициативу, но зачем он тогда соглашался? Для чего? Чтобы с подозрением и ревностью смотреть, как мимо проходил игнорирующий меня Жаклен?       Потому что любил?       Я прикрыла глаза. Если мне было сложно, то в каких сомнениях метался сам Лагрейд тяжело было даже представить.       Мои размышления были прерваны бесцеремонным открытием двери, и я с удивлением обнаружила на пороге представителя французской сборной.       Да только это был не Эмильен Жаклен, а Хлоя Шевалье.       Она лёгкой походкой прошлась по комнате и остановилась напротив меня с блаженной улыбкой. — И тебе привет, Хлоя, — с сарказмом произнесла я, но кажется, на француженку это не произвело никакого впечатления. — Я пришла тебя спасти.       Вот так заявление. Интересно, конечно. Я ожидала чего угодно, но не этого. Интрига, однако. — От чего? — Скорее, от кого. — На меня охотится какой-то страшный медведь? — рассмеялась я, не сдержавшись, но на лице Хлои по-прежнему была милая улыбка, в которой я видела что-то зловещее. — Скорее, петух.       Я удивленно вскинула брови и с непониманием посмотрела на француженку. Она, явно довольная произведенным эффектом, прошла вдоль комнаты и, посмотрев на меня в отражении зеркала, холодно произнесла: — Ты снова с Жакленом? — Нет, — я почти выкрикнула эти слова, а на губах моей собеседницы появилась ухмылка. — Ясно.       Я глубоко вдохнула воздух и поджала губы. С Эмильеном не было ничего. Ничего? С Эмильеном? Как же это абсурдно звучало.       Да Хлоя бы убилась за то, чтобы у неё с ним было такое «ничего». Ей-то он в любви явно не признавался никогда в жизни.       Вообще не уверена, что он признавался кому-то: не в его характере. Не свойственное для него поведение.       Эмильен Жаклен не способен чувствовать. Он — точно айсберг, в котором нет ни грамма тепла, а когда смотришь в его глаза, можно и самой превратиться в лёд.       Не способен любить. Это аксиома. Света, заруби себе это на носу.       Тогда почему ему хочется верить? — Он снова обманет тебя, — Шевалье повернулась и посмотрела на меня странным взглядом. — Если уже не обманул.       Я впервые увидела в её взгляде что-то похожее на сочувствие или жалость. Откуда этот взгляд? — Что ты имеешь ввиду? — Он играет нами. И тобой, и мной, — она буквально выплюнула эти пропитанные ненавистью слова. — Ему так удобнее: всегда есть какой-то вариант. — Вас давно уже ничего не связывает, зачем ты тут? — резко ответила я, но в ответ услышала только громкий смех. — Бедная наивная Света. Неужели ты думаешь, что всё это время он плакал в подушку и целовал твою фотографию? — Может быть и нет, но он сказал, что с тобой у него не было ничего, — уверенно произнесла я, но, посмотрев на биатлонистку, сама засомневалась в своих словах. — И ты ему веришь?       Я не смогла ответить на этот вопрос. Единственный вопрос, на который я бы не смогла ответить самой себе, даже если бы очень хорошо подумала.       Верила ли Эмильену Жаклену? Я не знала.       Хлоя, заметив мое замешательство, достала телефон и показала мне фотографии своей галереи.       Я горько усмехнулась, увидев то, чего боялась, но будто бы подсознательно знала, что все так и должно было быть.       На фотографиях Хлоя и Эмильен целовались, вместе лежали в кровати, проводили какие-то совместные ужины, завтраки — я уже не сильно всматривалась.       Единственное, что мне бросилось в глаза — татуировка в виде солнца. Не было сомнений, что эти фотографии были сделаны тем летом. — Он снова соврал мне… — тихо прошептала я, сама не замечая, как по щекам потекли соленые слезы.       Я вновь была обманута Эмильеном Жакленом. Как это глупо. Константа моей жизни. — Зачем тебе это? — без эмоций в голосе спросила я. — Хочешь лишний раз доказать мне, что он будет возвращаться к тебе? — Нет, — легко произнесла Хлоя и пожала плечами. — Я даже сама не знаю, зачем решила поведать тебе это. Мне стало тебя жаль. — Жаль? — воскликнула я, а француженка кивнула. — Я знаю, что такое любить, — она сделала шаг в мою сторону и аккуратно положила ладонь мне на плечо. — Я знаю, что такое невзаимно любить Эмильена Жаклена. — Хлоя, я… — Не реви, — строго произнесла француженка. — Не набиваюсь тебе в подруги, но послушай совет: забудь Жаклена и строй жизнь с Лагрейдом. Я знаю, о чем говорю.       Я скептически посмотрела на неё. Откуда в ней этот сентиментальный порыв? Действительно просто жалость к несчастной россиянке? Или другие цели?       Впрочем, это всё было не важно. Эмильен обманул меня. В очередной раз. В такой привычной манере. — Я отпустила его и построила новые отношения. Я счастлива, — с улыбкой произнесла девушка. — С Фабьеном. — Это неожиданно. — Я знаю, — согласилась она и отступила. — Не теряй головы.       За Шевалье закрылась дверь, а я не могла подобрать слов.       Я не знала, что я должна была сказать, но я точно знала, что я должна была сделать.

***

— Выглядишь херово, — услышал я за спиной голос Антонина и горько усмехнулся. — Отличный комплимент, друг, — с иронией прокомментировал я, на что Гигонна просто улыбнулся.       Под конец сезона вряд ли кто-то выглядел хорошо. Все были морально и физически изнурены — хотелось просто домой.       Но ещё больше мне хотелось поговорить с российской биатлонисткой. Мне надоела пелена непонимания между нами, мне было больно смотреть на неё и Лагрейда, который на что-то ещё рассчитывал.       Я ревновал, сильно ревновал. Стоило это признать.       Я не был дураком, чтобы понять, что сейчас идет выбор между нами, и победитель получает главный приз — Светлану Миронову.       Но мне было абсолютно наплевать на исход — она моя, слышите все? Она моя!       Я глубоко вздохнул, вспоминая прикосновение к её телу, запах волос, одурманивающие поцелуи, от которых просто сносило крышу, и слова… Слова, которые сами собой сорвались с губ. Я люблю тебя       И странная реакция девушки. Абсолютное непонимание, нежелание принимать, смятение.       Солнце, а набралась ли ты смелости сказать своему ненаглядному обо всём? Уверен, что нет.       Ты же святая для него. А я искушающий дьявол.       Резкий звук, в мои плечи впиваются ногти, разворачивая к себе, и я вижу перед собой такие прекрасные и любимые глаза, которые в этот момент полыхали яростью. — Зачем ты это делаешь? — почти крикнула Света, явно не замечая, что в комнате, кроме нас, есть ещё Антонин. Но сейчас ее внимание было сосредоточено на мне. — Делаю что? — прохладно спросил я, чувствуя, как её пальцы ещё сильнее сжали мои плечи. — Играешь со мной. — Не помню, чтобы кидал тебе мячик.       Момент, и моя щека начала гореть от резкого удара ладонью. Я инстинктивно приложил руку к месту удара и с гневом посмотрел на девушку. — Ты чокнулась? — Ты говорил, что у тебя ничего не было с Хлоей, — почти одними губами прошептала Миронова, а по щекам покатились соленые слезы. — Зачем ты соврал? — Свет… — Ты трус, Жаклен, — блондинка выплюнула мне эти слова в лицо, гордо подняв голову.       По её щекам текли слёзы, но взгляд… Было заметно, как ей было больно, но она всем своим видом показывала, что не была сломлена. Слишком гордая для этого.       Она смотрела на меня, как на последнее ничтожество, не стоящее её внимание. — Тебе не хватило смелости сказать правду. — Я боялся тебя потерять, — это все, что я мог сказать.       Да, я знал, что я моральный урод, но я не мог по-другому. Мне было тошно знать, что она злиться на меня, возможно, уже с кем-то другим, а я тут убиваюсь.       И я глушил эту боль. С помощью Хлои, которая тоже намучилась со мной. Она ведь любила, всё прощала, а я что? А я плевал на всё. Эгоистичный подонок. — Ты уже меня потерял.       Я знаю, Света, я знаю. Сам виноват, но ведь я искренне люблю тебя, это правда, здесь я не врал.       Но я молчал, эти слова так и остались не произнесенными. Они не были ей нужны. — Зачем ты соврал, что любишь меня? — Я не врал. — Зачем ты соврал? — крикнула она, ударив меня куда-то в район груди, и зарыдала ещё больше, прикрывая лицо ладошками. — Хотел показать, что тебе не нужен Лагрейд, — ответил я первое, что пришло на ум, но кажется, её вполне убедил мой ответ. — Я действительно не люблю тебя. — Тебе плевать на чувства других, ты мне чуть жизнь разрушил, — несколько мгновений, и спина девушки резко выпрямилась — она нашла в себе силы остановить истерику и холодно произнесла. — Я не хочу тебя знать, Жаклен. Просто знай, что я буду счастлива. И не тебе на зло, а просто потому что достойна.       Миронова развернулась и покинула комнату, громко хлопнув дверью.       Я смотрел на то место, где ещё минуту назад стояла она. Она, которая теперь ненавидела меня всем своим сердцем. — Зачем ты ей сейчас соврал? — аккуратно спросил Антонин. — Ты же действительно любишь её. — Откуда тебе знать? — грубо спросил я, посмотрев на друга, но тот только улыбнулся. — Меня ты не обманешь, будем честны.       Хоть раз.       Я глубоко вздохнул и со всей дури ударил себя по лбу. Какой же дурак, таких ещё нужно поискать. — Ей не нужны мои признания. — Она тоже любит тебя. — Разлюбит, — холодно произнес я, — Она не будет счастлива со мной, а Лагрейд сможет сделать её счастливой. Мне стоит перестать быть эгоистом и увидеть это. — Одно твое признание, и она бы была твоя. — Я признался, а что толку? — горько усмехнулся я. — Она всё равно с ним. Лучше пусть она проживет боль о моей очередной лжи, но будет счастлива, нежели будет мучиться с моими признаниями. — Даже не знаю, благородство ли это или дурость. — Это необходимость.