Зелёные сливы и бамбуковые лошадки

      Рыбы играли в догонялки в прозрачной воде. Золото с серебром, они кружили друг за другом юрко и беспечно, совершенно равнодушные к каплям, падающим на водную гладь. Щёки щипало и рыбы расплывались перед глазами, а капли всё не унимались, сколько их ладонями не утирай.       — Малышка Лу! — кричали совсем далеко. Плечи хрупкие вздрагивали, и она сжималась в комок каждый раз, слыша зов. Стыдно. До ужаса стыдно, и вместе с тем боязно. Так боязно, что не пошевелиться.       Не хочу идти назад вернусь и ничего не будет как раньше. Мы закончим играть в краски и не искупаемся в озере как раньше всё исчезнет. Вдруг я не гожусь вдруг я не такая как Цуньчи вдруг слабая и смешная ничего не могу. Он так не сидел, когда пришло время, а я...       А я, а я... — качалась над водой ножка, а потом маленькие девичьи ступни погружались воду, и рыбы юркали прочь. А вместе с ними исчезало и дно — и она падала, падала...       Цуньчи вот он, здесь — руку протяни. Где-то рядом. И она тянется, тянется; сначала маленькой ладонью, потом большой, а без толку — ускользает. Вот он смеётся в лунном свете, вот он здесь, подле неё, под боком, а в следующую секунду тает, как дым потухших благовоний. Дунь — и нет его. Издевательское видение.       Глядя на рыб, проплывающих мимо в прозрачной воде, она замерла. Кружа, золотые карпы неотступно следовали друг за другом, будто играли в догонялки: против течения, озорно мотая хвостом, и по нему, почти не двигаясь и лениво подгребая воду плавником. Куда одна — туда и другая. Но стоило поместить между ними ногу, игра кончилась. Каждая поплыла своей дорогой.       Она утёрла рукой слёзы и подтянула колени к подбородку, хмуро наблюдая за бурным течением. Совсем рядом с берегом вновь показались две рыбки — те или уже другие, трудно сказать, но отчего-то казалось, что те самые. Кто же ещё приплывёт смотреть, как она тут сырость наводит?       Слеза упала в воду, вторая, третья, и рыбы закружились вокруг них хороводом резвясь. Пытались ли они её утешить? Хотели ли пожурить, смотря глазами предков на свою недостойную правнучку? Бабушка рассказывала, что их предки, покинув этот мир, всегда возвращались в новом воплощении, чтобы оберегать их и помогать советом; слушая её, девочка убегала к оваа, чтобы поговорить с дедушкой. Он почему-то молчал, и тогда она поняла, что он не в домике, а на воле. Дед всегда любил рыбалку, значит, в следующей жизни он мог перевоплотиться в одну из рыб.       Но и рыбы ничего не советовали — лишь хлопали своими пустыми глазами и резвились в прохладной воде. А она смотрела на них и думала, и думалось легче, чем в любом другом месте.       — Юная госпожа! — неслось издали, и Чилу была спокойна: пока она не захочет, её не найдут.       «Пока он не захочет, его не найдут», — вторила ей журчащая вода.       И она просыпалась.

***

      — Это ты едой называешь?       Лимао с отвращением постучала засохшей маньтоу о бортик телеги. Звонкий стук был очевидным знаком пригодности булочки, некогда мягкой и нежной, для смертоубийства, но если размочить её водой, вполне ничего. Однако госпожа, как быстро поняла танцовщица, оказалась капризной, и эти капризы действовали на нервы.       — Сестрица, тебе бы на охоту сходить. Ты обещала.       Верно. Она обещала, и с самого рассвета ей приходилось бороться с невзгодами судьбы. Лимао не нравилось ничего из окружающей обстановки. Привыкшая к роскоши и чистоте, юная госпожа плакалась из-за неудобства телеги, кочек на дороге, а ещё настаивала на каждодневном приёме ванны в близлежащих озёрах или реке, вдоль которой иногда шла дорога. Для соблюдения чистоты своего тела ей требовалась помощь, и иногда танцовщице приходилось нести её на собственной спине, кряхтя от натуги и ругаясь на чем свет стоит. Еда Лимао тоже не пришлась по вкусу: в запасе у них были закуски, которые медленно портились. Чилу (а именно так звали сестрицу-танцовщицу, сбросившую лисий хвост при побеге), привыкшая к лишениям бродячей жизни, иного с собой не носила и довольствовалась малым. И оно тоже кончалось. Пополняя запасы накануне встречи с госпожой Лимао, она не предполагала, что у неё появится дополнительный прожорливый рот.       А оно вот как получилось.       Таким образом, Чилу бегала по бесконечным поручениям своей подопечной и никак не могла уйти на охоту. Из старых запасов у них осталась лишь пара маньтоу, которые, если ничего не изменится, отойдут Лимао, а ей, по всей видимости, придётся удовольствоваться медитацией и энергией солнца.       Они избегали деревень и больших городов и выезжали к реке лишь в глубокой ночи, боясь погони. Дни шли, всё ближе подступало время что-то решать с их судьбами. Чилу хотела помочь, но понимала, что вечно их скитания продолжаться не могут, и гадала, как обсудить это с Лимао. Она казалась хрупкой, как фарфоровая ваза.       И притом ужасно бесила.       — Да, госпожа Лимао, я помню. Обещания — дело сложное: лихие ветра так и норовят унести их в далёкие дали.       Не желая ругаться, Чилу мало говорила с юной госпожой и общалась с ней по необходимости или когда хотелось немного отвести душу. Лимао обычно надувалась от обиды и молчала, пока танцовщица наливала ей чай из котелка, разогретого на огне, подтыкала под ноги одеяло и просто перетаскивала госпожу с места на место, если было нужно. Сейчас Чилу молча развернула девушку от ветра и накрыла тонким одеялом из холстины, сунула ей в пальцы пиалу и разбудила вулкан.       — Я тебе не кукла! Сама знаю, когда холодно мне, когда жарко, незачем двигать меня, как безвольного болванчика.       — Всё-то вы знаете, юная госпожа.       — И вообще: долго мы будем так скитаться? Нам надо решать, где найти пристанище, а ты носишься со мной по лесу, как разбойница, и молчишь. Куда едем — не говоришь, есть ли погоня — не говоришь, людей стороной обходишь, даже об имени своём молчишь. Думаешь, кому продать меня подороже, да?       — Думаю, как заговорить о невзгодах с баловнем судьбы вроде тебя, хрупкого цветочка, привыкшего к тому, что с него сдувают пылинки и беспрестанно поливают теплой водой. — Видя, что на глаза Лимао наворачиваются слёзы, Чилу смягчилась. — Не беспокойся, я найду выход. Тебе не стоит ни о чём переживать. — Взгляд танцовщицы ненароком скользнул по ступням, покрытым одеялом, что от Лимао не укрылось.       — Я на ноги слаба, а не на голову. Со мной можно говорить обо всём. Как с равной. — Тихо произнесла она и уткнулась в пиалу. Чилу поджала губы и отошла за снастями для охоты.       В ночь сорванной помолвки, перед тем, как выкопать Лимао из сена, она купила на базаре дешёвую телегу с клячей, грубо сделанный лук, котелок и теплые одеяла. На это ушли все деньги, заработанные с танцев. Она не горевала по ним — деваться некуда, человек в беде, нужно помочь; однако теперь у них не было ни копейки. Плата, обещанная Лимао, оказалась фамильными драгоценностями, за которые могли щедро заплатить в городе, куда им дорога заказана. Эти же драгоценности могли потом навести преследователей на их след. Поэтому оставалось надеяться лишь на дары леса и собственные силы.       Чилу до сих пор не знала точно, что за человек был тот, кого Лимао боялась звать мужем. Людей он подбирать умел: охрана паланкина оказалась хорошо подготовлена. Крепкие мужчины с острыми мечами дрались умело и с явным намерением покалечить самозванку в паланкине, а может, и убить, но уже после того, как она раскроет местонахождение настоящей невесты под пытками или от страха. За исключением одной-единственной оплошности во время шествия заклинателей, оказавшейся роковой, охрана действовала безупречно. Не сносить бы ей головы, не будь у Чилу козырей в рукаве и поразительного свойства исчезать, когда требуется.       Конечно, мертвецы не рассказывают сказок, зато их трупы или призванные духи могут рассказать правду человеку, сведущему в заклинательстве. Поэтому им с Лимао не следовало рисковать. Сама госпожа на расспросы о будущем муже молчала и становилась до странного робкой, а тишина — сигнал тревоги.       Поэтому Чилу с осторожностью раскрывала правду о себе. Будучи одиноким путником вдали от дома, ждёшь опасности с любой стороны, погружаешься в сон с открытыми глазами и ножом под сердцем. Этому она хорошо научилась в пустыне, на Великом Шёлковом пути, и ещё раньше, когда домой пришла война под дружеским ликом соседей.

***

      — Нежная поступь охотника сулит вкусный ужин так же, как свежий ветер сквозит поступью заката, — шепчет Цуньчи, и Чилу смеётся, навлекая на себя гнев старательного брата. «Что за чушь!» — кажется ей. А теперь этот смех эхом звучит в голове танцовщицы, тихо крадущейся меж мшистых стволов в поисках добычи.       Она не жульничает и не спешит. Лес тих и на добычу жаден: с начала охоты небо успело накрениться из зенита почти к самой земле, и ей попалась лишь старка, притворяющаяся раненой. Чилу не тронула её и не отправилась на поиски гнезда с птенцами, за которых так переживала героическая мать, — не по совести это. Она оставила в покое и стаю уток, плавающих по воде вместе с выводком (чуть подросшими утятами), и Лимао, наверняка, пришла бы в неистовство из-за подобного расточительства (в руках-то у неё затвердевшая маньтоу!), но Чилу, даже испытывая лишения, старалась помнить о законах природы и правилах охоты, впитанных если не с молоком матери, то в последующие годы, когда отец водил их с братом на охоту и после, когда они с братом ходили вдвоём. Ей удаётся подстрелить тетерева на ветке. Самца, судя по чёрному оперению. Самка серая, и перья у неё в хвосте короче.       Танцовщица не идёт по лесу — словно парит; листья замерли вокруг, ветви не хрустят под ногами. С пятки на носок, дыхание ровное, тетива наготове. Чилу прислушивается давно — она слышала близкий топот. И если это не прыткий какой-нибудь гуль, значит, где-то поблизости — кролик.       Серая тушка замерла близ корявого дуба под кустом кизила. Мгновение — Чилу выдыхает. Стрела вонзается в тонкую кроличью грудь. Сегодня судьба к ним с Лимао благосклонна. Танцовщица тихо подходит к добыче.       — Прости, дружок. Спасибо тебе за плоть твою, да не пропадёт она понапрасну, — а затем аккуратно вынимает стрелу и кладёт кролика в мешок, занявшись ягодами кизила. Набрать много не получится — карманов не хватит, да и лес на кусты с плодами щедрей, чем на дичь.       Костянки, сначала сладкие, со временем вяжут язык — съесть получается лишь горсть. Остальное — Лимао. Чилу двигается по лесу, разыскивая ягоды помилей, и набирает в шляпу шелковицу в тени раскидистого каштана (сумерки ещё сгущаются), как где-то вдалеке раздаётся пронзительный крик. Она роняет шляпу вместе со всем собранным, хватает мешок и бежит к лагерю.       Кровь не согревает больше тело, она — лёд, сердце дрожит, в ушах шумно, дыхание подстать, а ноги несут её напролом, вперёд, как можно быстрее. Лес уже не тих, она слышит звон и крик, похожий на пение, и прежде, чем выбегает на поляну, где они расположились, всё стихает.       Лимао стоит у дерева, бледная как гуль в лунном свете, искупавшийся в пудре нюйкуй, и вжимается в кору, не в силах убежать. Чилу озирается вокруг ошалело, повсюду — темнота, ничем не поколебимая, костёр так же мирно пляшет над свеженькими поленьями, а у Лимао, стоит ей увидеть танцовщицу, наконец ноги подкашиваются от облегчения и усталости. Из рук её падает деревянная плошка, рядом валяется котелок.       — Что случилось? — спрашивает Чилу, помогая Лимао сесть.       — Медвежонок. — Отдышавшись, говорит Лимао. — Я увидела его за деревьями и начала громко кричать, звенеть всем, чем смогла, как ты говорила, и он убежал.       Юная госпожа помнила, что Чилу говорила петь, но до того напугалась, что все песни из головы посыпались. В этом ей было стыдно признаться, и она ждала, что бойкая танцовщица всё поймёт и посмеётся над ней, слабой и беспомощной. Сама говорить не стала — и так обузой считают.       — Повезло, что без матери, — сказала Чилу да и только, а после уселась рядом, чтобы перевести дух. Лимао украдкой посмотрела на неё и заметила растекающееся пятно крови на холщовом мешке. Похоже, ужину быть. На сегодня можно забыть о чёрством хлебе.

***

      — Помочь хочешь? — Спросила Чилу, потроша кролика под взглядом Лимао, полным ужаса. Когда она покачала головой, танцовщица пожала плечами и продолжила своё нехитрое дело. Над костром уже стояла собранная из крепких веток тренога, на которой расположился такой же самодельный вертел, и на нём готовился тетерев, которого немногим ранее постигла та же судьба, что и кролика. Остальное Чилу планировала заготовить на будущее. Жаль, не было соли. Придётся вялить без неё.       Первый кусочек тетерева Чилу просто сожгла в огне, что очень заинтересовало Лимао.       — Зачем ты это делаешь?       — Огонь кормлю, Чжучжуна задабриваю. Глядишь, и нам свет улыбнётся.       — «Гунгун и его помощники сели на большой плот и, поднимая огромные волны, поплыли по реке, чтобы напасть на Чжужуна. Все водяные существа большой реки, видимо, служили ему боевыми конями. Наконец дух огня, не сдержав своего гнева, направил на них всепожирающее пламя и изрядно опалил полководца и его воинов. В конце концов добро победило зло – дух огня, выразитель светлого начала, победил, а зловредный и воинственный дух воды, носитель мрака, потерпел поражение». — процитировала Лимао, и Чилу улыбнулась.       — Я тоже знаю эту историю.       — Мне её бабушка рассказывала.       — И мне.       Воспоминания о бабушке, неожиданно поднятые в памяти, отозвались в танцовщице приятным теплом. Найнай давно оставила этот мир, отправившись на круги перерождения; прошло много лет с тех пор, но и теперь Чилу помнила её морщинистое лицо, голос, полный внутренней силы, мозолистые руки, присущие не аристократке, но шаману и старейшине, неизменный дымок, поднимавшийся от трубки с травами, и лучше всего — истории о мироздании, обычаях племени и жизни в целом. Найнай была её первым лучшим другом после Цуньчи, и такого уровня близости, как с ней, у Чилу не было ни с родителями, ни с кем бы то ни было.       Найнай прочно поселилась в её душе, стала её частью. Она бы рада походить на неё.       И теперь, когда черты танцовщицы вдруг разгладились и смягчились, а Лимао приготовилась слушать, Чилу говорила будто бы устами своей бабушки.       — Охотник должен быть благодарен природе за дары и вести свой промысел по законам дикого мира. Он не станет стрелять по беззащитным, по родителям, уводящим опасность от потомства, и возьмёт столько, сколько ему нужно. Ни больше, ни меньше. — говорила Чилу, бросив в костер небольшой кусочек кроличьего мяса.       Неподалеку, у ручья, к ароматному дымку принюхивались медведица и медвежонок, но ни один дикий зверь не рискнул бы выйти сейчас на поляну. Тетерев довольно быстро приготовился на костре и оказался немного жестковатым, но ароматным, и они с аппетитом ели его. Юная госпожа позабыла о приличиях и ела руками, впервые не выразив недовольства на этот счёт.       — Дай воды. — Потребовала Лимао, протянув руку.       Чилу, чей рассказ прервали так резко, подняла брови.       — Со мной можно и повежливей разговаривать. Как с равной.       На этот раз госпожа явно пристыдилась. Она привыкла не заботиться о своих словах и разговаривать со слугами, как вздумается, зная, что ей ничего не будет. А слуги единственные составляли ей компанию, подобную дружеской. С другими нельзя было поговорить ни о чём просто так. И с ними надо было держать всё в себе. Иначе беды не миновать.       — Дай воды, пожалуйста.       Танцовщица довольно кивнула и потянулась к котелку.       — Каждое дерево, цветок, травинка имеют свою душу, поэтому нельзя ничего рвать и ломать без необходимости, — продолжала она. — Не стоит вмешиваться в естественный порядок вещей. Надо жить в гармонии с природой. Мы, не только охотники, но и все люди — дети природы. Всё, что мы берём, мы должны возвратить, чтобы блюсти баланс энергии. Так мы верим у меня дома, в моём племени. У вас не так?       — Нет. — призналась Лимао. — Моя семья не слишком религиозна, мы ремесленники, но работаем вместе с заклинателями, они наверняка знают больше обо всём этом... Вернее сказать — не «мы», прости, мне не позволяли участвовать в делах открыто. Дедушка пускал в кузню, рассказывал много, но сама я мало что могу. Только беседу поддерживать, чай наливать, если принесут слуги...       — Сейчас научишься мясо вялить. — сказала Чилу и отправилась за ветками, чтобы сложить из них сетку, на которой будет коптиться разделанная туша кролика. Опасно зажигать костёр, более того — оставлять так на долго, однако им нужна еда, и обстоятельства во многом решают всё за них. Чилу решила всё ещё до того, как подстрелила кролика в лесу, и теперь не собиралась идти на попятную. Лимао по простоте души своей не думала о таких вещах, подкидывая в угли поленья, чтобы костер разгорелся вновь.       Она внимательно наблюдала за действиями Чилу, когда та вернулась с ветками и разложила кусочки мяса высоко над углями, там, где дым становился холодным. Так мясо коптилось дольше, но и хранилось после — тоже, поэтому затраты времени оправдывали себя. Когда дым поднимался чересчур высоко, Чилу легонько дула на него, заставляя стелиться по земле, и на удивлённый возглас Лимао лишь озорно сверкала глазами. А юной госпоже было интересно — каково на вкус вяленое мясо. Дома таким не кормили, и попробовать его казалось необычным приключением. Как и жизнь последних нескольких дней в целом. Лимао порой казалось, что для неё жизнь началась лишь сейчас. А иногда — что закончилась.       Задумавшись, юная госпожа смотрела на дым костра, пальцы её блуждали в волосах. От причёски, сделанной на радость мужу, не осталось ничего: она расплела тяжёлые хитросплетения прядей, заменив их на простую крестьянскую косу, и спрятала дорогие украшения, чтобы не бросались в глаза в дороге.       «Тяжело так резко изменить свою жизнь». — думала Чилу, глядя на эти рассеянные движения. Ей это было известно не понаслышке; будучи такой же молодой девушкой однажды, она тоже прыгала в омут, желая что-то изменить. Непросто как решиться на подобный шаг, так и стоять на нём после. Она не торопила госпожу с рассказами о семье, впрочем, обрадованная откровенностью: если Лимао прекратит играть в молчанку, они могут придумать что-то лучше пряток в лесу. Но в истории этой таилось что-то тёмное. Вспоминать его юной девушке было как минимум больно.       Белый пион, столь красивый, что завораживал разум, всплыл в памяти Чилу неожиданно: его принёс ветер на базаре, где она выступала, и до сих пор он был с ней, словно застывшая в янтаре реликвия. Она выудила его из внутреннего кармана ханьфу и протянула Лимао.       — Спасибо. — произнесла она, любуясь цветком. Чилу наигранно-пораженно посмотрела на неё, раскрыв рот, и юная госпожа засмеялась. — Я умею быть вежливой и благодарной! Просто... не привыкла к такой жизни. А этим пионом, между прочим, славится орден Ланьлин Цзинь. Он у тебя с шествия, верно? В том городе, где мы встретились, было собрание заклинателей, и они всегда едут к имению главы через весь город, а горожане радостно их встречают.       И Лимао рассказала Чилу о четырёх великих орденах заклинателей, о маленьких кланах, связанных с ними, об ордене Не, который закрылся ото всех после недавних событий со Старейшиной Илина. Всё это было до того не похоже на обычаи, принятые на родине, что танцовщица невольно заслушалась рассказами о делах былых устами человека, который многое узнавал из слухов, ходивших между слугами, и учил общеизвестную историю под гнётом строгого учителя.       —...Мой клан — Янь. — Подытожила Лимао с придыханием, будто отважившись на что-то. — В быту меня называют Янь Мейфенг.       — Син Чилу. — Отозвалась танцовщица, помешивая угли. Фамилия клана ни о чём ей не говорила. К концу их разговора, уже в глубокой ночи, она сняла вяленое мясо с дыма. — Рискнёшь — зови Лу. Не обращаться же тебе ко мне «сестрёнка» вечно.

***

      — Боже, это отвратительно! Уверена, даже легендарная каша старейшины Илина не настолько гадкая, как это! — воскликнула Мейфенг, тем не менее, проглатывая кусок вяленого мяса, который с трудом смогла разжевать без соли. Её лицо исказилось в муке агонии. Впрочем, она твёрдо решила соблюдать приличия, какие бы испытания ни выпали на её долю. Её знакомство с вяленым мясом провалилось.       Чилу тяжело вздохнула.       — Неподалёку есть деревня, можно обменять там соли на твою заколку. Не забоишься сидеть здесь одна?       «Нет» — был ответ. И это погубило всё, как корила себя потом Лимао, потому что Чилу не вернулась ни через час, ни через день. Она не знала, что стало с её подругой, и предполагала тысячу исходов от предательства и побега до ужасающей расправы над ней Ван Чжун Пина, о котором она ничего до сих пор не рассказала, хотя стоило бы. Она не знала и пока не могла знать, что лицо Чилу узнал торговец в деревне, потому что оно было как две капли воды похоже на лицо беглого преступника, потрет которого висел у деревенского старосты на двери, и танцовщицу посадили в тюрьму.