Глава 4. Среди блуждающих огней истины не видать
7 августа 2023 г., 11:39
***
«Желтый Источник под землей, мрачен в глубине! Родившись, человек непременно встретит смерти час. <...> В пределы Хаоли вызывают для проверки! Уж если умер, некого вместо себя туда послать...»
В ночь, когда по реке Ихэ устремились сотни бумажных фонариков и лодок в память об умерших, Цзян Чэн отчалил от ланьлинской пристани на небольшой остроносой лодке под покровом темноты. Безлунная, мирная ночь баюкала его в своих нежных ладонях, ввергая искореженную муками совести душу в состояние, близкое к покою; он надеялся напитаться им и запомнить на долгие годы. Отталкиваясь тонким шестом от берегов и оставляя за плечами орден белых пионов и титул (пусть и на время), Цзян Чэн невольно вспоминал свое отрочество и юность и пытался почувствовать, какого это – быть ребенком. Но все чувства — и хорошие, и плохие — тонули во всполохах воды. Он толкал их от себя шестом все дальше и дальше, пока лунная дорожка не очертила долгий путь лодки к рыбацким угодьям, где ему предстояло спешиться вдали от любопытной толпы. Дела ордена глава временно отдал поверенному, чтобы самолично разобраться в том, что в народе звали «хэнаньской неприятностью». Бумаги, доставленные ему в покои накануне, были полны противоречий и путаных показаний, притом каждый из опрошенных настаивал на правдивости своих изъявлений. В целом, слова местных жителей, которые передавали посланные на место происшествия адепты, описывали сущую чертовщину на границах Юньмэна и Ланьлина. Судя по свидетельствам, трагические события происходили и в глуби Хэнани, но сообщали о них значительно реже. Возможно, болотистая местность этого уезда затрудняла проход новостей, и известия, рождаясь, вязли в трясине прежде, чем о них успевали сообщить. Расследование осложнялось тем, что адепты, посланные решить проблему, возвращались и заявляли, что никакой проблемы нет. Как человек, который изучал отчеты с границы Хэнани уже не первую неделю, Цзян Чэн думал, что из него пытаются делать дурака, и злился так, что потом его головную боль, как и боль от дисциплинарного кнута на спине докладчика, не могло унять ни одно обезболивающее снадобье. Влияние в Хэнани, являвшейся нейтральной территорией, делили между собой Орден Юньмэн Цзян и Ланьлин Цзинь как ближайшие соседи, поэтому часть сведений поступала Цзинь Лину. Он так же, как и его дядя, был обеспокоен складывающейся ситуацией, но у молодого главы и без того забот полон рот, поэтому временно Хэнань перешла под полный негласный контроль Цзян Чэна. А он не любил, когда что-то под его опекой выходило из контроля. Поэтому, начитавшись бездарных отчетов и выслушав бездумных адептов, он решил заняться «хэнаньской неприятностью» сам. Очевидно, от него пытались что-то утаить, поэтому ему следовало действовать скрытно, не раскрывая своего имени и титула. Пурпурные одежды клана и дорогие украшения сменило простое черное ханьфу, иероглифы на Саньду оказались скрыты тряпицей, а Цзыдянь притаился на цепи под сердцем. Один лишь колокольчик остался на поясе, поскольку такие нередко носили и бродячие заклинатели. Даже волосы глава ордена зачесал на другой манер, собрав в пучок одну лишь челку, и от чего-то так напомнил себе в зеркале отца, что предпочел больше в него не смотреться. Кажется, он избегал смотреть на себя и в отражении в воде, пока толкал лодку. Но так он много меньше походил на себя привычного и все равно выглядел достойным хаосом, к которому прислушается простой суеверный люд. Подобного впечатления глава ордена и желал добиться. Без излишеств и лести, добраться до самой сути. Однако его поразило, насколько сильно влияет ишин на восприятие в обществе. Он и сам оказывался жертвой ложных ожиданий, порой встречая людей по одёжке (взять для примера, хотя бы, те позорные слепые свидания, которые ему доводилось вынести). Но никогда ему, сыну именитого рода, не приходилось прочувствовать разницу на собственной шкуре. — По сторонам смотри! — рявкнул разряженный адепт на входе в придорожный трактир, куда Цзян Чэн зашёл по следу из хлебных крошек: он вёл в единственное оживлённое место на много ли вокруг. От подобного обращения (то был первый раз) благородный глава даже на секунду опешил, но быстро оправился от потрясения: — Сам глаза разуй, щенок. — И девушка, обслуживавшая стол неподалеку, воззрилась на него круглыми от изумления глазами. В её понимании монахи не могли так выражаться. Впрочем, Цзян Чэн монахом и не был. Даосские одеяния, безусловно, тоже имели вес и статусность, коих обычные бродяги были лишены, но в своём путешествии по Хэнани ему приходилось сталкиваться и с буйными пьяницами, лишёнными зрения из-за белой горячки, и с грубоватыми торгашами, и с глупыми зеленоротыми юнцами, возомнившими себе невесть что. Все они доставляли заботы, но, что удивительно, ни одна из них не породила ни морщинки на мраморном лбу главы Ордена Юньмэн Цзян. В такие моменты казалось, он непоколебим, как гладь озёрная в безветрие. Порой было достаточно резкого слова, хитрой выдумки о неизвестном, чтобы осадить пустозвона, а иногда приходилось пускать в дело кулак в качестве дополнительного аргумента. Его уроки работали всегда. Всё это ощущалось... свежо. Путешествуя по Хэнани, Цзян Чэн будто бы возвращался в дни, когда рос буйным мальчишкой в окружении таких же пустозвонов, крал лотосы с Вэй Ином и пререкался с ним по любому поводу просто так, от души, потому что хотелось. Давно забытые дни...***
Хэнань — одна из древнейших провинций Поднебесной — располагалась в долине реки Хуанхэ, что делало путешествие Цзян Чэна в некотором роде ироничным: он давно достиг её, но так и не остановился. Великая китайская культура, согласно некоторым историческим книгам, родилась здесь же, в жёлтых водах матери, и он с готовностью бы с этим согласился, не пролегай его дорога среди безжизненных болот и тихих лесов. Не похожи они на колыбель Китая. Первым делом Цзян Чэн изучил именно эти леса, нареченные охотничьими угодьями; его ждало разочарование: ни о какой охоте здесь не могло быть и речи. Вся дичь, которая была здесь когда-то, куда-то убежала или издохла (впрочем, трупы животных не попадались на пути, значит, либо никто массово не умирал, либо, напротив, все жители лесные массово сгинули в трясине), птицы не пели в кронах деревьев, и живая, светлая энергия ци, обыкновенно бившая в подобных местах фонтаном, исчезла, словно вино сквозь дырку в сосуде. Что удивительно, даже темная инь не заняла ее место. Не лес, а декорация в пекинской опере. Путь его пролегал именно через эти бумажные деревья и бутафорские мхи, притоки Хуанхэ, полные рыбы (единственная, должно быть, добываемая здесь пища), и не могло быть иначе, Цзян Чэн искал следы. Все, что угодно. Любую мелочь, которая указала бы ему на корень проблемы, первопричину, по которой все жители лесные бежали прочь, а люди пропадают в этих лесах с пугающей периодичностью. Леса молчали. Люди, опрошенные им в придорожных трактирах, оказались ненамного полезнее. Безусловно, у каждого из них была своя картина мира и собственное мнение о происходящем: кто-то винил ордены, погрязшие в междоусобицах, кто-то поминал дурным словом Старейшину Илина, другие рассказывали о взбесившихся лисах и блуждающих огнях, заманивающих путников в топи. «Как пить-дать: у меня так внучка сгинула«. «Правда говорю, господин. Не веришь?» Иные испуганно молчали и наотрез отказывались говорить о происходящем. «Вы мне гостей распугаете, господин. Ищите ответы в другом месте. Не здесь». «Говоря о беде, можно ее и на себя накликать». Такие беспокоили Цзян Чэна больше всего. Вернее, вызывали подозрения: они наверняка что-то знали, но по каким-либо причинам предпочитали держать язык за зубами. Он знал пару действенных способов этот язык освободить - например, разобрать заборчик из зубов, один за другим повытаскивать их из лунок щипцами - и послушать, что получится, но не настаивал. Пока что. Чутье подсказывало ему, что корень зла лежит совсем не в придорожных трактирах. Он ожидал, что узнает много больше в деревнях от местных жителей; торгаши - не самый лучший источник сведений. В местах, где люди живут оседло, сразу в глаза бросаются все неровности и шероховатости местного общества. Если знать, куда смотреть. А уж Цзян Ваньинь — матерая ищейка, бешеный пес, сорвавшийся с цепи — знал, на что обращать свой взор в таких местах. Его имя прочно срослось с охотой на темных заклинателей — и не даром. Он преследовал их, пока не сживал со свету, копал, пока не добирался до самой сути, изучал, искоренял и затем без устали принимался за новый вызов. И если люди пропадают по вине одного из них, он до него доберется. Всегда добирался.***
— Пей, господин. Пей. — причитал рядом согбенный хозяин очередного трактира, на этот раз, деревенского. Очень назойливый тип в годах, щедрый на угощение, если видит, что гость при деньгах. — Байцзю разжижает кровь, здоровее будешь. — Да-а, таких советов старик Шу ему еще не давал. Нанять этого в лекари, что ли? Смеха ради. — Как кончится, еще бутылочку принесу. Добавки тефтелек? — Всего достаточно. Поди прочь. — прервал его Цзян Чэн, желая скорей от него избавиться. Не так интересовала трапеза, как здешний круг посетителей; он наблюдал, слушал и запоминал. Как в любом другом трактире и в деревнях до этого, искал жертв, утративших близких, суеверных сплетниц и разумных старост всех, для кого происходящее в лесах не было пустым звуком. Кто видел и понимал, что происходит вокруг. Чувствовал чертовщину кожей. Круг, как водилось, наблюдал за ним тоже. Краешком глаза, перешептываясь, украдкой из-под широких шляп; скромные любопытные шпионы. Цзян Чэн понимал подобный к себе интерес и неизменно подмечал пользу маскировки: будь он при полном параде, слухов ни за что не удалось бы избежать, и они разошлись бы по провинции как круги по воде, заставив всех крыс попрятаться по норам раньше срока. Иногда эти глаза и уши осмеливались подойти и попросить за упокой родственника, избавить от какой-нибудь домашней нечисти (он не отказывал); иногда они так и оставались стоять в отдалении. Сегодня первый случай завалился в трактир споткнувшись и рухнул ему в колени в слезах. — Даочжан! — воскликнул пожилой мужчина с отчаянием. Его трясло, глаза воспалились, а крепкие, большие руки работяги сложились в молитвенном жесте. Цзян Чэн изогнул бровь и отпил байцзю. — Помоги. Молю тебя, — проситель вдруг узрел в ногах «благородного даоса» золото, не иначе, и примкнул к ним лбом. Пришлось одёрнуть ногу, от чего обезумевший пошатнулся и пару раз моргнул, понемногу приходя в себя. От него несло страхом. — Вижу её постоянно. В снах, наяву, в дурмане. Повсюду вижу, куда ни пойду. Под порогом вечно груши нахожу, каждый день, не верите — приходите, покажу! — бегающие глаза вдруг зацепились за что-то у прилавка позади Цзян Чэна, он обернулся посмотреть, но мужчина возвратил его внимание к себе, вцепившись в подол ханьфу. «Да что за...» — у Цзян Чэна, должно быть, стало ужасно злое лицо (девушка, принёсшая к соседнему столику суп-солянку, убежала на кухню мимо, не забрав пустую посудину из-под тефтелей), но он не успел ничего с этим сделать, поскольку мужчина не останавливался: — Я любил ее, любил всем сердцем, а она... она... — он захлебнулся сухим рыданием, лицо его сморщилось, как чернослив, — сжить меня со свету хочет! — тут голос работяги сорвался на визг, он уткнулся в ладони, затрясся и замолчал. Цзян Чэн выпил ещё стопку. Трактир погрузился в какое-то тягостное молчание — по всей видимости, никто не собирался поднимать этого мужчину с колен, всё придётся делать самому. — Встань, — бросил он, брезгливо глядя на согбенную фигуру у себя в ногах. Когда она не пошевелилась, повторил резче: — Встань и сядь за стол, не будь убожеством, — мужчина по-прежнему молча плакал, поэтому Цзян Чэн рывком поднял его на ноги и усадил за стол, прислонив спиной к стене. Кажется, страждущий стукнулся затылком. Это привело его в чувства. — Господин!... — воскликнул он и опять чуть в ноги ему не бросился: Цзян Чэну пришлось снова ткнуть его в стенку и пригвоздить тяжелым взглядом. «Ни с места, раздери тебя начетверо». Затем он поставил перед ним стопку с байцзю. — Пей, — наказал Цзян Чэн. Мужчина выпил. Он налил ему ещё. Тот опять выпил. Цзян Чэн поставил следующую — и ту он тоже выпил. Так продолжалось некоторое время, пока плечи работяги не расслабились, а взгляд не поплыл. Он снова притих, но теперь, хотя бы, не ревел. Просто уставился в одну точку. — Рассказывай, — распорядился теперь Цзян Чэн, и мужчина послушался. — Она всюду ставит мне песочные часы... — начал он, и Цзян Чэн внимательно слушал. Горячительное подвесило язык рассказчика к нужному месту — разобраться, что к чему, вдруг стало значительно проще из более связной речи. Как оказалось, около месяца назад жена плотника умерла, и с тех самых пор с ним творится какая-то чертовщина. Пропадают вещи, хлопают двери, по дому внезапно веет холодом там, где его быть не должно, будто стоит кто-то рядом с того света. Зажжёшь лампаду, чтоб прогнать, — на следующий день все труты в доме отсырели так, что искры не выжечь. — Иду, бывало, ночью с работы, как луна взойдёт по полуночи, и имя своё за спиной слышу. Она зовёт. Обернусь — нет никого. Только огни в воздухе повисли. Это ещё в самом начале было, потом она перестала так появляться, хотя я до сих пор иногда её слышу. В голове своей... Цзян Чэн не желал сбить темп рассказа, хотя при этих словах неодобрительно нахмурился. Каждому деревенскому известно, что нельзя так оборачиваться на ночной дороге, когда мертвецы зовут. Или те, кто рядом быть никак не может. — Фасад наш на север повёрнут, — говорил мужчина, — не подумал, когда строил; перестал ходить с «парадного», стал через окно лезть. Не помогло. Прочно укоренилась она в доме. Ещё груши эти, намеки... Чего я только не делал, чтобы от неё избавиться! — снова крик, резкий, как выстрел из лука. Он ещё что-то прошептал под нос себе неразборчивое и поник. В животе у него заурчало, и только теперь Цзян Чэн заметил, до чего плотник худ и бледен — будто не спал и не ел не один уже день. Махнул девушке, подающей угощения. Через какое-то время принесли суп. Мужчина съел пару ложек, а потом увидел что-то в тарелке и опять зарыдал от ужаса. Ложка звякнула об стол, расплескав содержимое. Из неё выпала короткая лапша — длиной не больше фаланги пальца. — Я обречён! Конец мне, бренному, конец!... — ревел мужчина, пока Цзян Чэн чесал затылок, глядя на это предзнаменование беды весьма скептически. Не всё, о чём толкуют приметы — чистая правда. Некоторые из них — бред чистой воды. Как, например, присказка «Демоны — вон, удача — сюда» или обычай двадцать два раза мешать чай для отвода злого рока. Он уже замечал подобное в этой провинции и даже в этом трактире. Ещё до появления плотника. — Как зовут тебя? — спросил Цзян Чэн словно бы для того, чтобы спросить хоть что-то. На самом деле он уже решил заняться этим делом и поспрашивать в деревне, если найдёт желающих говорить — пополняя копилку странностей, здесь на улицах в час Шэнь царило безлюдие. — Ци Джианг, господин. Цзян Чэн задумчиво кивнул. — Посмотрим, Ци Джианг, какова твоя женушка. Где она похоронена?***
Могила Ци Жилан была рядом с домом, в котором она некогда счастливо — или не очень — жила с мужем; возможно, при погребении нарушили ритуал, и душа молодой женщины вместо того, чтобы защищать обитателей дома (одного лишь Джианга, с детьми им не повезло) от нечисти, решила буйствовать. Хэнь могла не отделиться от по должным образом, память у мертвецов никчемная, дырявая, и обрывки прошлого «отравили» труп как инфекция, приводя к серьёзным последствиям. Именно поэтому хоронить усопшего нужно как следует, а для надёжности — звать священника или заклинателя. — Кто-нибудь приходил на похороны? — спросил Цзян Чэн, осматривая могилу. С виду всё в порядке — именная табличка на месте, благовония зажжены (даже с избытком), по словам Джианга, вместе с умершей лежало зеркало, фонарь и её украшения, входящие в приданое от матушки. Голова смотрит на северо-восток, как и должно. — Нет. — Ответил, поджав губы, Ци Джианг. — Я звал, никто не пришёл. Мы вдвоём были, когда хоронили: я да молодой парень, помогавший могилу копать. Мне уж со своей спиной тяжко это дается, да и сами понимаете... Жена ведь... Только я и плакал, когда не стало её. В барабан бил, как полагается, чтоб путь нашла в мир загробный. Значит, тихие похороны никому не нужной женщины. Странно, что никто не пришёл — обыкновенно суеверные деревенские приходили не то чтобы поддержать соседа, так от себя беду отослать: в народе ходило поверье, чем горестней ты на похоронах, тем легче избавиться от покойника. Поплачь сегодня, чтобы смеяться завтра. Странно, поистине странно, что никто не пришёл, но это объясняет, почему местные носу из дома не кажут и в домах покрепче ставни закрывают. Беды боятся. Может, боялись и в день похорон. — Она была беременна? — Возможно, мужа преследовал вовсе не дух жены, а дух нерождённого ребёнка, принявшего её облик: жажда непрожитой жизни может оказаться очень сильна, особенно, если дитё было благословлено на великие свершения и оторвано от своей судьбы внезапно. А хоронить его надлежит головой на северо-запад, поэтому нередко, если живот у беременной уже округлился и она умерла, её разделяли с ребёнком и клали его ей на грудь под правильным углом в том же самом гробу. Не все так делали, разумеется, но то был самый надёжный способ избежать негодования мёртвых. — Нет. — Снова поджав губы, ответил Ци Джианг с какой-то сдержанной злостью. Цзян Чэн коротко взглянул на его лицо, неприятно поразившись этой перемене в облике страдающего мужа. Обманулся ли он, заметив, что он слишком уж переживает о своей шкуре и слишком мало — о благополучии умершей в мире мёртвых? Ритуалы, конечно, соблюдены, но многие из потустороннего страха соблюдают их лишь для галочки, опасаясь за собственную жизнь. — Женушка моя не способна была, как оказалось. Знал бы сразу — ни за что б замуж не взял. Только деньги мои проедала. Ни потомства с ней, ни покоя... — Как она умерла? — Последовал следующий вопрос. — Лихорадка, господин, — с готовностью сказал Ци Джианг. — Унесла её за сутки, я и моргнуть не успел. Цзян Чэн кивнул и выпрямился: до этого он склонился над могилой, рассматривая погребальные атрибуты по периметру. Здесь даже нашлось место для защитных амулетов грубой работы, которые, очевидно, оказались как мёртвому припарка. Земля уже успела улечься и не выглядела свежевскопанной: значит, со дня похорон прошла, как минимум, пара недель. А жена всё никак не забудет мужа. — Кто эти амулеты сделал? — Какие? А. Паренёк, который копал могилу. Денег не взял, сказал, по доброте душевной помогает. Хотел ему курицу дать, так он как в пропасть провалился. Цзян Чэн хмыкнул. Небось, этот паренёк убрался подальше подобру-поздорову, лишь бы больше не входить в этот дом. — Всё в порядке. — Сказал Цзян Чэн. — Ритуалы соблюдены, всё как полагается. Плохо, что никто не пришёл на похороны, но и вас должно быть достаточно, вы ведь так её любили. Должно быть, горе сломило вас, и в чёрный день вы были безутешны. — При этих словах Ци Джианг будто бы ссутулился и потемнел лицом. Случайно или изображает горе? — Остаётся лишь ждать. Я могу переночевать в вашем доме, чтобы посмотреть на всю ту чертовщину, о которой вы говорили. Но вряд ли при мне она станет подходить близко. А стоит мне уйти — начнёт по новой. Вы поругались перед её смертью? — Нет! — Поспешно воскликнул Ци Джианг. — Вы что, господин, мы жили душа в душу! Спорили иногда, бывало, но с кем не бывает. Вы и сами наверняка знаете, как с ними, с жёнами. Надо держать их в кулаке и иногда гладить по головке, чтоб не кусали. — Мужчина засмеялся, подмигнув Цзян Чэну. Цзян Чэн не вернул ему улыбки, и он скис. — Есть один вариант. Мы можем раскопать могилу и провести над телом вашей жены обряд упокоения. — Раскопать могилу? — Да. Это единственный способ. — Цзян Чэн, конечно, немного привирал, но очень уж ему хотелось взглянуть на труп Ци Жилан: он о многом может поведать в этой истории. Тем более, если он не тронут разложением, это лишь подтвердит одержимость энергией янь. Сейчас сказать тяжело — вся деревня в целом оставляла тяжкое впечатление. Будучи под толщей воды, не почуешь дождя. Ци Джианг аж побледнел от ужаса. — Нет, вы что, господин! Ни в коем случае. «Почему?» — задался вопросом Цзян Чэн, но вслух ничего не сказал, лишь пожал плечами: — Тогда я ничем не могу помочь. Тут Ци Джианг сел на колени и принялся умолять, долго и с надрывом. Цзян Чэн был непреклонен и в конце концов согласился переночевать в его доме одну ночь, чтобы убедиться в своих подозрениях. Как он и ожидал, при нём призрак не явился. Наутро Цзян Чэн вернулся в трактир.***
Сутки спустя Ци Джианг снова пал ему в ноги и пролил его суп. — Я согласен! — он попытался поцеловать сапог заклинателя, Цзян Чэн одёрнул ногу. — Она опять меня мучает, опять, опять! Спасу нет! Еле ночь пережил! Видите седую прядь? Это она сделала! Спасите, господин! На вас вся надежда!... Цзян Чэн выпил умиротворяющий бальзам, мысленно вопрошая богов, за что ему это. Он не был удивлён возвращением плотника, он ждал его, но надеялся, что тот не явится. Дело окрашено в чёрные цвета, слепому ясно, и купаться в этой грязи у него нет ни желания, ни времени. — Раньше надо было думать. — Равнодушно бросил Цзян Чэн. Ци Джианг посмотрел на него со слезами на глазах, как на карающего бога. — Я с тобой возиться не намерен. — Прошу вас!... — залепетал плотник и ударился лбом о пол в низком поклоне. Он повторил это несколько раз, что-то нечленораздельно бормоча, пока окончательно не вывел Цзян Чэна из себя: он, глубоко вздохнув, так громко стукнул чашей о стол, что непременно разбил бы её, будь она керамической, а не деревянной, и своим громогласным голосом погрузил трактир в глубокое молчание: — Думаешь отделаться от последствий того, что наворотил! Думаешь, извёл жену до смерти, а теперь свистнешь первого попавшегося заклинателя — и заживёшь припеваючи? Да пропади ты пропадом! Жги лампады, бросайся амулетами, мне всё равно! — на глаза ему попался персик в вазе с фруктами, и он швырнул его притихшему мужчине. — На тебе! Персики духов отгоняют, не знал? Обвешайся ими, обожрись и живи с грузом содеянного! Нашёл тут себе помощника! Я, по-твоему, что, ради себя сюда приехал? — Цзян Чэн вперился в Ци Джианга орлиным взгляном, и тот испуганно замотал головой, как болванчик. Заклинатель снова глубоко выдохнул. Девушке с подносом, наблюдающей за ссорой из-за угла, показалось, будто из него выходит пар. Вечером она клялась мужу, что буквально видела этот пар, а где-то далеко в небе во время тирады злого незнакомца гремел гром. Бедному Ци Джиангу не поздоровилось! «И поделом», — отвечал ей муж. — Не буду я изгонять этого духа.— Немного успокоившись, продолжил Цзян Чэн. От него веяло холодом неприязни. — Сам решай, какая у твоей жены последняя воля и как её уважить. Враньё своё засунь себе поглубже в глотку. Ци Джианг какое-то время сидел на полу подле его ног, пока Цзян Чэн пил чай, и он уже подумывал пнуть этого плотника от себя подальше, как тот встал и на трясущихся коленях поплелся к выходу в явной спешке, провожаемый взглядами — сочувственными, непонимающими и иногда злорадствующими. — Любовь до смерти, — хмыкнул Цзян Чэн. — Как романтично. Вечером того же дня он пошёл к дому плотника, чтобы посмотреть, что будет, издалека. Пусть ему и не хотелось вмешиваться из-за подозрений Ци Джианга в убийстве жены и попытке умыть руки, дело казалось необычным и оттого интересным. Воплощение Ци Жилан явно набирало силу в полнолуние, и её могущество было велико; она не столько хотела нанести вред своему мужу, сколько запугать его до смерти, заставить испытывать муки совести, и потому неизменно напоминала о себе невинными шалостями вроде груш или песочных часов. В отличие от Джианга, Жилан, вероятно, была девушкой незаурядного ума и куда меньшей злобы. Ближе к полуночи Ци Джианг, озираясь по сторонам, взял в руки лопату. То тут, то там вокруг него вспыхивали голубые огоньки, от которых он нервически отмахивался. Наверняка ему казалось, они пришли по его душу, но Цзян Чэн заметил их здесь очень давно. И не только возле дома с призраком. Рядом расположилось большое кладбище, где мертвецов хоронили больше, чем было жителей в деревне, и испарения от тел создавали блуждающие огни, пугавшие деревенских. Но он не чурался их, зная, что то лишь законы природы, а не происки потустороннего. Ци Джиангу он об этом, конечно, не сказал. Пусть это будет один из череды уроков, подготовленных для муженька Жиланью. Ци Джианг копал долго. Наконец, когда он открыл крышку гроба, лунному свету предстало лицо, прекрасное в своей белизне и совсем не тронутое порчей. Оно будто светилось в ночи. Жена его, умершая около месяца назад, выглядела спящей, а не мёртвой. Только платье истрепалось. Ци Джианг заплакал, а когда открыл глаза, она поднялась над своей могилой в виде духа. Он впервые стоял с ней лицом к лицу после её смерти. Так прошло несколько безмолвных секунд: она просто смотрела на него, паря в воздухе, а он смотрел на неё, ожидая расплаты. Он заговорил первым. За всем этим Цзян Чэн наблюдал из-за широкого дуба неподалеку, держа руку на эфесе меча. Как бы сильно он невзлюбил Ци Джианга, заклинатель не желал ему смерти. — Прости! — взвыл Ци Джианг, упав перед призраком на колени. Жилан не шелохнулась. — Я не хотел убивать тебя! Ну зачем, зачем ты начала говорить все эти вещи? Да, я не идеальный муж, я знаю! Но я кормил тебя. Ну, хожу на сторону, так кто не ходит? Подумаешь! Будто тебе есть дело. Ты тоже не была идеальной женой! Кто не дал мне наследника? — Ци Джианг пустился на крик, будто имел на него право. — Так и чего удивляться, что я пробую с другими. Но я не выгнал тебя на улицу, заботился о тебе. Жила бы себе и жила. Я что, многого прошу? Приласкай меня, как с работы приду, приготовь ужин, уберись в доме да занимайся своими делами. К чему пилить меня? — Жилан неподвижно парила в воздухе, смотря на него сверху вниз. Лицо её было мрачно, волосы ниспадали на плечи. — Ты сама виновата в своей смерти! Я тут ни при чем! И тут она вдруг ожила — глаза её налились кровью, а рот раскрылся так широко, как редко способен открыться рот живого. И из него раздался крик — надрывный и громкий, как ветер в бушующем море, скрипучий, как тысяча дверей в старом доме, и отчаянный, как крик матери, похоронившей своих детей. Или женщины, что провела всю свою жизнь с последней тварью и горевала по тому, что лишилась её. По тому, что уже ничего не могла изменить. Она кричала ему всё это в лицо — бессвязно и без слов, но почему-то всё становилось ясно. Волосы Ци Джианга развевались и будто серебрились в ночи, он схватился за сердце и не двигался, сжавшись в комок. Он не в силах был опустить лицо и убежать. Его сковал ужас. Самый настоящий паралич. В доме трещали окна, двери сходили с петель. Словно буря налетела, внезапная и беспощадная. Цзян Чэн вышел из-за дуба и двинулся в их сторону, но тут Жилан вдруг закончила кричать и взглянула на собственное тело. Кажется, по её призрачной щеке потекла слеза и сорвалась вниз каплей лунного света. А затем она... пошла прочь. Ци Джианг дёрнулся за ней, пополз на четвереньках. Она не оборачивалась и шла вдаль, паря над землёй на несколько чи. А затем исчезла. Где-то в соседских дворах протяжно выла собака. Возможно, это значило, что Ци Жилань наконец-то попала в лучший мир. Ци Джианг смотрел на неё, пока ещё мог её видеть. И остался лежать на дороге, когда она скрылась в тумане. Цзян Чэн же осмотрел труп, действительно хорошо сохранившийся. На шее он увидел тени — россыпь синяков из-под сильных мужских рук. Видимо, так Ци Жилан погибла. Цзян Чэн ушел, оставив плотника в одиночестве лежать в пыли.***
— Сестрица! — окликнул Цзян Чэн девушку с подносом, проходящую мимо, ту самую, которая наблюдала за ним не первый день и распространяла слухи. Она вздрогнула. «У меня что, настолько грубый голос?» — не понял заклинатель и решил говорить как можно мягче. Ему тяжело давалось общение с прекрасным полом. — Ли Сонг к вашим услугам, господин. Как к вам обращаться? — Даюн, — недолго думая бросил заклинатель. Какая разница, как к нему обращаться под прикрытием. — Знаешь паренька, который могилы копает и делает погребальные амулеты? Ли Сонг призадумалась и чуть закусила нижнюю губу, устремив глаза куда-то в сторону. Выглядела она при этом довольно лукаво. — Был такой, — наконец изрекла она. — Уж несколько месяцев как пропал куда-то. — Понизила тон. — Думаю, он преуспел в боях, и его перевели в высшую группу, где ставки повыше и больше куш. Вы наверняка слышали о боях на окраине деревни, неподалеку от кладбища. Молодые люди стекаются туда за наживой, как мотыльки на лампаду — работы здесь не то чтобы много, — но возвращаются не все из них. Бои жестоки. Правил нет. Кто сильнее — тот выживает. В них участвуют и обычные деревенские, и самый отъявленные разбойники, а ставки, поговаривают, делают даже высокопоставленные чины, обладающие склонностью к подобного рода... развлечениям. Сбежать оттуда не так уж просто — проблем потом не оберёшься. Если понравился зрителю, будь добр продолжать. Стражники, староста тоже в курсе... Всё это Ли Сонг преподносила шепотом как строжайшую тайну — листва в лесу шелестит громче. И если сказанное и было строжайшей тайной, удивительно, как девушка отважилась на подобного рода откровенность. Вероятно, её успокаивали собственные наблюдения за господином, которого она давно взяла на примету. Цзян Чэн же решил, что язык у неё без костей, и дело времени, когда она его лишится. Тем не менее, благодарности были принесены, плата за обед оставлена с избыточной щедростью, а вечер обзаведен интересными открытиями. Цзян Чэн отправился взглянуть на бои лично и вновь предпринял попытку узнать что-то у местных жителей. «Разбойники, бесстыжие разбойники там ошиваются, да и только!» — ворчала старуха на опушке. — «И те развращают молодёжь, чтоб она такой же становилась! Знала я одного...» «Всё это выдумки», — отмахнулась молодая мать, покачивавшая на руках плачущего младенца в нарядной рубашке. Мальчик, видимо. Понятно, почему она и думать о всяких ужасах не хочет. В будущем столкнётся. «Да, да...» — шептала другая старуха, более сговорчивая и отчего-то напуганная. — «Правда всё это. Мой внучок ушёл туда... и сгинул. Совсем юный был. Говорила я ему, предупреждала, а он не слушал меня, гордец! Не знаю, что с ним сталось... Хоть бы весточку подал, или эти поганцы послали что-то. Тишина... Не ходи туда, господин. Хоть ты послушай. Не к добру всё это, да и ни к чему. Помешать не помешаешь, а сам в ловушку угодишь. Главарь их, говорят, страшный человек. Руководит деревней где-то в провинции. И не деревня то, а настоящая крепость... Столица разбоя. Кто с ним не согласен, с тем разговор короток. Глянешь в зеркало — и прощай.» — Лиуланг Бей — вот кто был хорош. — Низкорослый торговец в цепях потирал ручки как муха перед загоном, в котором проводились бои. Найти место оказалось нетрудно — достаточно оглядеться вокруг и проследить за богачом, накануне собравшем подать с крестьян. Вот куда здесь шли налоги. — Убёг, сорванец. Сейчас даже и не знаю, на кого поставить. Все новички. Вокруг все активно делали ставки; рыжеватый паренёк ходил вокруг да около, собирая дань, и разжигал в толпе кураж — местный заводила. Бросая в стакан монету, Цзян Чэн заметил, что на руке у него не было безымянного пальца; паренёк явно ждал ещё чего-то, но, глупо постояв рядом чуть дольше положенного, пошёл дальше. Все вокруг спорили, на кого следует ставить, и предвкушали начало боя, которое не заставило себя ждать. Зрелище началось под радостные крики и было довольно-таки... безыскусным. Два молодых юноши, раздетых по пояс, валялись в грязи. Удары сыпались один за другим, как и оскорбления (их же подбрасывали зрители, таким образом стараясь подбодрить своего фаворита), и от боя, каким его привык видеть Цзян Чэн — грациозного и ловкого, в котором виден опыт и сноровка, — здесь не было ничего. Просто два юнца с силой в ладонях бьют друг друга по голове, по животу, ниже пояса. В ход идут зубы, пальцы цепляются за волосы, лезут в глаза. Ни оружия, ни ритма. Просто два зверя на арене дерутся за мясо. Побеждает самый яростный из них — крепкий боров, вбивший голову противника в землю. Цзян Чэн следил за этим убожеством с выражением непоколебимого спокойствия. Кажется, побеждённый ещё шевелился. Победитель, вскинувший в ликовании руку с победным рыком, тоже это заметил и обернулся. О, лучше бы он этого не делал. Раздался мерзкий хруст, когда он снова пнул «врага» по голове и снова обернулся, демонстрируя зрителям оскал. Толпа задохнулась от восторга. Цзян Чэн стоял в тени неподвижно. Только теперь он разобрал, что скандирует толпа: — Кингшенг! Кингшенг! — То было имя забивалы. — Кингшенг на Су! Нашлись и те, кто горестно молчал — слишком много поставили не на того. Они опускали головы и шли к выходу безмолвно. — Ты на чьей стороне сегодня, господин? — Радостно поинтересовался у Цзян Чэна, по-видимому, один из победителей, когда он уже собрался уходить. — На стороне разума. — Помолчав, сказал Цзян Чэн. — Здесь нет его представителей. — И ушёл, оставив выигравшего в некотором помешательстве, но ненадолго. Деньги дурманят разум похлеще вина, как и пролитая кровь.***
— Ли Сонг, — обратился Цзян Чэн к местной сплетнице, якобы случайно повстречав её во дворе трактира ранним утром. — Что случается с проигравшими? Невооруженным взглядом видно — встреча оказалась неприятной неожиданностью, от которой не совсем было ясно, как бежать. Уйти неловко и страшно, сказать, может, ещё страшнее. У Ли Сонг часто случались подобного рода дилеммы. Особенность жизни в пограничье, в деревне меж одним крупным городом и другим, меж честью и бесчестьем. — Кто цел, — осторожно сказала девушка, набирая ведром воду из колодца с непринужденным видом — явно боялась, что кто-то лишний услышит, опять говорила вполголоса, — уносит ноги и на бегу их теряет. Кто нет — навеки исчезает. — И умолкла. Цзян Чэн помолчал, помогая ей отнести вёдра внутрь таверны. Малая плата за сведения. — Так не всегда, — неожиданно заговорила Ли Сонг, когда они вернулись за оставшимися вёдрами. — Некоторых ловят и возвращают. Одного нашли недавно, сидит в темнице, она при доме старосты. Поищите там, если интересно. Стражи любят суйское вино и карты.
