Зелёные сливы и бамбуковые лошадки

      Ожидание сводило Мейфенг с ума. Они с ним давние враги.       Она ненавидела ждать. Как назло, делать это приходилось часто. «Благородной госпоже твоего статуса, Лимао, не пристало самой марать руки. Ты распоряжаешься — делают слуги. Тебя же надлежит лелеять и носить на руках. Радуйся и гордись тем, кто ты есть.» — Говорила мама, и Мейфенг кивала, после чего принималась за занятия каллиграфией, или вышивкой, чтением, светской беседой... Или музицировала. Ни в чем из этого она не была по-настоящему хороша (кроме, может быть, первого), однако всё то были пристойные занятия для будущей хозяйки богатого дома, коей ей и предстояло стать в ближайшем обозримом будущем. «Иного не дано», — пожимала плечами наставница — брюзгливая госпожа Фань, старая сиделка её старшей сестры, удачно выскочившей замуж по исполнению совершеннолетия. Партия оказалась воистину блестящей, и сестра не горевала. Веселилась и блистала на общих встречах, улыбаясь мужу — молодому Оуяну. Им пообещали друг друга ещё в раннем детстве. Воистину удачный брак.       Мейфенг ждала, что и ей повезёт, она вот-вот обретёт своё истинное предназначение, кое «женщина способна обрести лишь в браке», но семья никак не могла найти подходящего жениха, а свидания никогда не оставляли юную госпожу Янь в восторге и предвкушении следующей встречи. Свахи разводили руками: старшие сыновья достойных семей давно уже женаты, другие — самодуры, а третьи слишком юны или связаны давними обещаниями. Да и потом, многих людей из заклинательских семей пугают покалеченные ступни. Лучше поискать счастья в столице, там это модно и почетно.       Мама ни разу не возила её в столицу, и Мейфенг долго недоумевала почему. Когда во время прогулок по городу в открытом паланкине на неё начали заглядываться юноши в деревне, она узнала, что ждала зря. У неё уже был жених. По договору она должна отправиться к нему, перешагнув порог совершеннолетия; до тех пор помолвка хранится в секрете ото всех, включая неё саму. Почему и зачем — Мейфенг не знала, а спросить не решалась. Известия пришли к ней из разговора, подслушанного вечером за занавеской. А благородной госпоже не пристало подслушивать, и уж тем более — задавать неудобные вопросы. В семье Янь, если дети ведут себя неподобающе, их наказывают, чтобы впредь и не вздумали перечить. После спина болит несколько дней, колени ноют от гороха, а живот урчит, пока переваривает постную, пресную кашу, которая в глотку не лезет. (Тем не менее, есть её необходимо, потому что иной еды можно не увидеть три, пять, даже восемь дней). Мейфенг так и не спросила ни отца, ни мать, для чего были все эти свидания.       И теперь, сидя в лису в одиночестве, невольно задавалась вопросом, не ждёт ли она зря.       Тогда, желая узнать больше о своём будущем муже, она не решилась на разговор, зато придумала, как добыть сведения иным, более тайным способом. И залезла в отцовские бумаги, когда в комнате никого не было. Её не принимали всерьёз, а она была скурпулезна к деталям и научилась передвигаться по дому бесшумно, держась темных углов и подгадывая верный час. Она легко запоминала расположение предметов в отцовском кабинете и даже поворот веточек икебаны в вазе на входе, поэтому всегда уходила, не оставляя следов. Так она узнала, что её мужа зовут Ван Чжунпин, он намного старше неё и отец в письмах порой выражает беспокойство её судьбой, если она выйдет замуж за этого человека. Тем не менее, речи об отмене помолвки не шло. «С таким человеком просто так не нарушишь договорённости.» — Писал Янь Шенчжао своему другу в одной из переписок.       Теперь Мейфенг не могла пробраться в кабинет и прочесть в бумагах душу или совесть сестрицы Лу, которую она знала всего ничего — не более недели. Насыщенной и полной опасностей — тех, что закаляют доверие между людьми, но... Маме Мейфенг тоже верила. И отцу. И сестре.       А они ей врали. Братья, наверное, ничего не знали — с ними Мейфенг чувствовала себя спокойней, как и со слугами, которые менялись каждые несколько лет (так семья Янь уберегала таинства кузнецкого искусства, которым славилась). И всё ж не могла открыться, запертая в своей головешке.       Заперта она была и сейчас. Страх рос в ней быстро и неумолимо, будто всегда сидел в ней, ожидая благодатной почвы; может, она родилась с грибницей страха внутри, и теперь она перестала бояться солнца. В лесу солнца не было — день, когда Чилу ушла на рассвете, выдался пасмурный.       Мейфенг куталась в одеяло, хлюпая носом и ожидая её возвращения. Так она просидела час или два, а потом не смогла сдерживать беспокойные мысли, съедающие её изнутри.       «Она бросила меня.» — Убеждала первая из них, наиболее назойливая и поверхностная. Её Мейфенг забивала логикой: Чилу ушла практически ни с чем и в никуда, оставила здесь кобылу, драгоценности и все заготовленные припасы. Если бы она решила уйти, наверняка покинула бы её ночью, прихватив что-нибудь с собой. А иначе к чему все эти приготовления? Переживала за судьбу Мейфенг: как она без неё? Припасы всего лишь купят ей у смерти несколько лишних дней и неизбежно закончатся. К тому же, Лу столько уже для неё сделала, что поворачивать назад сейчас было бы уже... смешно. Зачем столько возиться, если потом бросишь? Почему не бросить через день, два, когда стало ясно, что к чему? «Нет, после всего этого она явно не могла меня бросить». — Рассуждая таким образом, решила Мейфенг, и противный голосок мысли-брошенки зазвучал приглушенно.       Громче стала другая: «Я ей надоела. Сколько можно испытывать судьбу? За нами по пятам идут слуги Чжунпина, вокруг полно других мусорных людей. Она ищет, кому бы отдать меня. И уже далеко ушла с добычей. Что ей старая кляча, купленная на гроши? Что драгоценности? Все эти хлопоты со мной давно превысили их ценность». Эту мысль, более оформленную и полную, заглушить было трудней, и Мейфенг кусала губы, прокручивая её в голове снова и снова и пытаясь что-то ей противопоставить. «Нет», — убеждала она себя, — «не станет она так поступать». Убедительных доводов, помимо сказанных, у неё больше не было — только чувство тепла, родившееся в груди, когда Чилу учила вялить мясо и рассказывала о поверьях своего клана. Довольно далекого, должно быть. Северного или южного. Мейфенг читала о северянах и их соседях, монголах и тюрках, о Великом Шёлковом пути, начинавшемся где-то там, в горах... Невероятное и непостижимое. Сказочное. Может, она носит шелк, доставленный караваном, ест заморские фрукты, пережившие шторм, но рассказы о пустынях и морях для неё так же далеки, как чайная церемония для муравья. Как муравей никогда не станет императором, так и юной госпоже вовек не стать мореплавателем.       Неделя в лесу — вольность. Взгляд в окно украдкой. Скоро ставни закроются.       Может, их закроет Чилу. Мейфенг чувствовала, что порою (очень часто) раздражает её. Госпожа Фань учила читать настроения в людях (полезное качество для хозяйки дома). Но вот чему ни госпожа Фань, ни мать не учили, так это искусству быть хорошим другом или чутким напарником в приключениях. Ненужная мишура, которой обрастают люди, заводя друзей, обошла Мейфенг стороной: она не заводила дружеских знакомств, сидя дома за книгами и другими благопристойными занятиями, не предусматривающими общение. Светская беседа на то и светская, что лишена личного. А беспечная болтовня со слугами кончается там, где проходит граница между их положением.       Эту границу и мама, и госпожа Фань, и сама Мейфенг неоднократно жирно обводили кистью. А потом слуги менялись, и всё повторялось снова, пока девочка не перестала искать друзей в людях, которые должны были за ней ухаживать и служить семье Янь.       К тому же, все они знали своё место и вели себя с ней лучше, чем она того заслуживала. Чилу, напротив, с ней не сюсюкалась. Поначалу это возмущало, но потом юная госпожа задумалась: может, так выглядит настоящая дружба?       Где-то в то же время она начала задумываться, что ей, возможно, не следует гордиться тем, кто она есть.       Кто она?       «Я плохой друг.» — Думала Мейфенг, пока жевала несолёное вяленое мясо вперемешку со слезами. Они катились по щекам непроизвольно, губы щипало. Кожа на них давно пересохла. Солнце уже перевалилось за закат, а вода в котелке плескалась на самом донышке. Мейфенг берегла её. Она не знала, как далеко водоём и сможет ли туда добраться сама. К тому же, впереди ждала ночь — возможно, самая страшная и одинокая в её жизни.       — Кому нужна эта соль, — плакала она, — вечно я только о себе и думаю. Её там могли схватить и убить, а мне соли подавай. Она старалась, а я плююсь, как дура неблагодарная!       Глаза приходилось утирать воротником ханьфу или грязными руками — у госпожи Фань волосы бы на затылке дыбом встали. А брови улетели в небеса от негодования. Эта мысль Мейфенг веселила, и она улыбалась, дрожа под двумя колючими шерстяными одеялами. Изо рта у неё вырывалось облачко пара — его хорошо было видно в воздухе под ликом луны. Пальцы на ногах окоченели, приходилось их растирать.       Костёр развести не получилось.

***

      В вышине ухала сова, да так громко, что сердце в пятки уходило. Сон баюкал её, как дурман тропического цветка баюкает мух, которые обречены на погибель. Мейфенг мёрзла и боялась засыпать. Вернее, боялась больше не проснуться.       Замерзают ведь насмерть?       Вокруг — тишина; она упустила, когда сова замолчала, оставив ее совсем одну в этом лесу, столь спокойном, что становилось жутко. Мейфенг казалось, он замерзал вместе с ней. Плавно покрывался корочкой льда, неспешно, так, что и не заметишь, когда всё умрёт. Всё, включая неё саму. Мысли замедлялись, дыхание тоже. Приходилось щипать себя за сгиб локтя и раздувать огонь внутри (вдох-выдох, вдох-выдох), чтобы не замедлиться совсем.       Ещё Мейфенг пела песни — негромко, но с самоотдачей. Все, какие приходили на ум, кроме колыбельных. Почему-то лучше всего шли стихи о горной заклинательнице, услышанные недавно на базаре, в ночь, когда ей удалось бежать от своего ужасного незнакомца-мужа.       «Почему-то», - усмехнулась Мейфенг. «Ясно, почему». Перемежая думы с песней, она активно двигала руками, ногами, пока не уставала — мышцы не привыкли к большому количеству упражнений. Так становилось теплее, хотя холодный воздух проникал под одеяла. Она делала это в несколько заходов, отдыхала, продолжала снова, потом пригревалась под овечьей шерстью. Клюя носом, начинала по новой.       Всю ночь напролет.       — Вернись, — шептала она в моменты отчаяния, когда казалось, что ноги совсем окоченели, — пожалуйста, вернись. Одна я не выживу.       Иногда... часто из глаз брызгали слезы. Они неприятно застывали на лице, холодили его, поэтому Мейфенг старалась не плакать; выходило из рук вон плохо. «Благородной госпоже», — нашептывала она себе уроки наставницы Фань, — «не пристало марать свой лик проявлениями слабости». А от себя добавляла (отчего-то голосом Чилу): «Выше нос!» За этим обыкновенно следовал очередной поток слез, более бурный, чем предыдущий.       Сейчас Мейфенг была готова на всё, даже вернуться домой, даже, возможно... к жениху. Не должно там быть хуже, чем здесь. Там наверняка тепло и пахнет благовониями, есть еда, а за углом не ждёт какая-нибудь нежить, мечтающая разорвать ей глотку. Там ждет Чжунпин, глотки разрывающий собственноручно...       «Ах, зачем я на всё это решилась!» — горячилась Мейфенг в полусне, борясь из последних сил. «Впутала другого человека, навлекла бед на его голову. Столько наворотила, чтобы умереть здесь...» И следом: «Нет, нет, нет...»       Так продолжалось до утра. С рассветом Мейфенг заснула.

***

      — Важно следить за температурой, птичка, — учил её дедушка в кузне, похлопывая по столу рукавицами. Когда уроки кончались, Мейфенг часто сидела у него, подкупив какого-нибудь слугу, чтоб принес её. Самой ходить ей не нравилось — очень долго получалось и неприятно, тяжело. Ей нравилось наблюдать за тем, как он работает, слушать о премудростях кузнечного искусства, которое ей никогда не доведется постичь по-настоящему. Это судьба для её братьев и дедовых подмастерьев, а она может иногда подсмотреть в замочную скважину.       Дедушка Яо говорил о литье мечей как о магическом искусстве. Поговаривали, на рассвете семьи Янь их предка посетил небожитель, поведавший ему секреты наделения металла необычными свойствами, а также особые техники поиски подходящего материала и обращения с ним. Для изготовления воистину хорошего меча они использовали камень, прибывший со звёзд, и часто мешали меж собой те или иные стали, получая лезвие, способное разрезать горную породу.       — Когда делаешь меч, надо быть спокойным, иначе буйство нрава передастся и клинку, — поучал дед своих учеников, а Мейфенг запоминала. Тема спокойствия перекликалась с тем, что советовала госпожа Фань. Порой дедушка работал помногу часов и выделял на сон лишь время между сумерками и глубокой ночью. Измельчал породу, заливал форму, охлаждал, шлифовал, оставлял стыть, брался за другой... Мейфенг не видела всего, но знала, что на выходе получался весьма впечатляющий клинок с гордым именем, каждый из которых высоко ценился среди солдат. И даже заклинателей.       Она знала, что иные клинки дедушка полировал годами, чтобы «забить поры породы» и сберечь оружие от разрушения ржавчиной на долгие годы. Столетия, возможно. Потрясающая работа. Мейфенг закрывала глаза и помнила звуки, исходившие из-под пальцев деда, жаркое тепло из печи, от которого шелк лип к коже. В яньских кузнях никогда не тушили пламя совсем — лишь давали ему спасть и затем вновь раздували его из тлеющих углей.       Ох, как бы она хотела сейчас вернуться в жар кузниц — закрыть глаза и перенестись туда не только мысленно, но во плоти. К сожалению, Мейфенг могла только вспоминать, чем она и занималась, когда проснулась на закате следующего дня, и ею завладела паника перед наступлением ночи.       Во сне она отогрелась — дневное солнце пока ещё дарило тепло совсем как летнее, но в ночи его власть стала много слабее, чем раньше. Разложение ещё не охватило деревья красной кровяной печатью, а звери не удалились в спячку до лучших времён; тем не менее, холод потихоньку отвоёвывал позиции у тепла, и каждый кустик ещё недолго мог оставаться родным домом.       Хорошенько выспавшись, Мейфенг прожевала пару кусков вяленого мяса, которое больше не казалось мерзким, доела ягоды кизила и принялась ползать в поисках хвороста. Привязанная к дубу кобыла смотрела на неё тупыми глазами и неловко топталась на месте.       — Да, водички бы сейчас. — Пробормотала Мейфенг согласно. На самом деле она понятия не имела, чего хочет от неё эта кляча. — Подобной роскоши не имеем.       И отчего-то ей до того стало смешно с этих слов, что она звонко расхохоталась. В телеге лежала гора самоцветов и золота — скорее горка, — на роду у неё стояла гордо фамилия Янь, манеры были безупречны в любом светском обществе, но кого ей купить сейчас, кого умаслить, чтобы выжить? Острым краем ожерелья можно только попытаться вспороть себе живот.       Ничего не подозревающая Мейфенг своим смехом как нельзя кстати спугнула подальше любопытного медвежонка, бродившего по округе отдельно от матери. Его привлекал запах кроличьего мяса и мёда в улье, который жужжал на полянке Мейфенг. Да и в целом там всё такое любопытное было...       «Вот комедия получится, если Чилу вернётся, а я тут одеревенела совсем», — думала Мейфенг и тёрла прут. Порой выходило выбить искру. Добыть из искры пламя — нет. «Одеревенела и опростоволосилась, а мясо жуёт медведь. И меня жуёт. Без соли.»       Ладони уже горели. Кажется, вместо добычи огня она попросту стерла себе кожу; неважно. «Я не буду мёрзнуть сегодня ночью.» — Решила Мейфенг и тёрла, и тёрла, тёрла... С остервенением, отчаянно, безрезультатно.       — Да! — завизжала она, перепугав кобылу, когда листья на камне занялись пламенем. И тут же засуетилась, раздувая затухающий огонь ртом, загораживая его ладошками. Ещё сухих листьев, кусочек бумаги, потом — ветки маленькие, затем ветки побольше... Совсем скоро на поляне плясал приличный костерок, и Мейфенг так собою гордилась, как никогда в жизни. Жаль, никто не видел, кроме пчёл, суетящихся рядом.       Какое-то время, пока ещё не совсем стемнело, она ползала и ковыляла по лесу в округе, собирая ветки и поленья — огонь ел много топлива, и на ночь ей понадобятся все сокровища, которые она сможет найти. Совершенно не привыкшая к физическим нагрузкам, Мейфенг держалась на радости духа недолго, со временем стала делать перерывы всё чаще и чаще и вскоре устало плюхнулась на то место, где обычно спала. Плодом её усилий стала небольшая куча хвороста и ноющая боль в мышцах. Они тоже горели огнём.       Всё сегодня горело, и это было приятно. Мейфенг подкармливала свой костерок долго, думая о прошлом и надеясь на будущее. Когда она уснула, истратив все палочки, костер прогорел ещё около часа и потух. Только угли тлели у её ног, окутанных теплом.       Наутро она проснулась от холода. Чилу по-прежнему не было.

***

      Мясо кончилось на третьи сутки с ухода Чилу. Пить хотелось нестерпимо, и иногда, надеясь, что это поможет, Мейфенг пожевывала траву по примеру своей единственной парнокопытной подруги. Сколько человек может прожить без воды? А без еды? В наставлениях госпожи Фань не было ответов на эти действительно жизненно важные вопросы, а связать себе стакан воды Мейфенг не умела, да и из чего вязать...       Грязная и уставшая, юная госпожа кое-как встала с помощью треноги и поковыляла к кобыле. Медленнее, чем накануне. Тело сковала слабость, переработавшие мышцы отказывались работать, и так хотелось спать... Кобыла беспокойно наворачивала круги вокруг сухого дуба. Что если она умрёт? Травы рядом больше нет (только сейчас Мейфенг подумала, что стоило кормить чем-то и лошадь, сама та справлялась неудовлетворительно). Вода кончилась. Нет кобылы — нет надежды спастись отсюда.       Чилу, может, и не вернётся.       А Мейфенг не знает, как обращаться с лошадьми. Даже сейчас, стоя на почтительном расстоянии и смотря на худую, изможденную кобылу, она не решалась подходить ближе, погладить её по носу, как делала Лу. А уж о том, чтобы сунуть что-нибудь лошади в пасть, если найдёт шелковицу, и речи не шло.       Мейфенг боялась лошадей так, как люди боятся всего неизвестного. Почтительно и хтонически.       Простоять удалось недолго, она вскоре устала и уселась, где стояла. А может, ослабленно упала. Рука неосторожно соскочила с треноги, служившей опорой то котелку, то ей, и куда-то под кожу загналась заноза. Мейфенг уткнулась лицом в ладони. Облизала губы пересохшим языком.       «До чего тяжело.» — Стонала она мысленно. Сил даже говорить не осталось, голова совсем дурная стала, и чем дальше, тем будет хуже. Поначалу преисполненная страхов и надежды, теперь Мейфенг почему-то верила, что Чилу не вернётся. Почему — она не знала. Возможно, действительно попала в беду, нуждается в помощи... А кто ей поможет? Если в деле люди Чжунпина, единственное лекарство — вернуть украденное.       В данном случае, вернуться самой.       Иного выхода нет — оставаясь на этой поляне, она медленно умирала, отсрочивая неизбежное полумерами. Всё это зелёные сливы и бамбуковые лошадки. Пора взрослеть.       С этими мыслями Мейфенг встала через несколько часов (она провалилась в сон и не заметила) и медленно подошла к телеге шатаясь. Тренога протестующе выла под весом юной госпожи. Трещали от напряжения мышцы рук. Слабела спина, ревел позвоночник. На ноги она вовсе старалась не вставать, а когда приходилось... Ох.       «Ступни горят очищающим пламенем», — нараспев неслось в голове, пока Мейфенг накидывала на лошадь упряжь по примеру сестрицы Лу и ненароком её душила. Непросто вязать узлы трясущимися пальцами. Когда кобыла протестующе заржала, Мейфенг опомнилась и поспешно убрала все веревки.       — Прости, — прошептала она и плюхнулась наземь.       Посидев с час, встала опять и размазала по лицу слезы вперемешку с землёй. С красным свадебным платьем в листьях и комках чернозёма образ выходил гармоничный.       Кажется, с четвертой попытки ей удалось правильно завязать узлы.       — Судьба-шутница, — пробормотала Мейфенг и кое-как забралась в телегу. Тоже не с первого раза. А затем, оглянув поляну на прощание, дёрнула за поводья.       Кобыла не двинулась с места. Мейфенг дёрнула ещё раз.       Затем ещё раз.       И ещё.       — Да иди же ты! — взвыла она в негодовании. — Иди! — и кобыла, о чудо, медленно потащилась в туман. Мейфенг понятия не имела, как справляться с упряжкой и заставить животное идти, куда требуется, но также она не знала, куда именно надо ехать, поэтому положилась на чутье лошади и позволила себе немного отдохнуть.

***

      Когда Мейфенг разомкнула веки, первым, что она увидела, была лакающая воду кляча верх ногами. В воздухе пахло тиной. В щеку тыкался камыш.       — Ты неправильно стоишь, — заметила она спросонья и вдруг поняла, что свисает с телеги вниз головой и держится бог знает на чем. Чтобы поправить это положение, пришлось поднапрячься, рискнуть жизнью и пережить головокружение.       Возможно, на днях у неё вырастет пресс.       Оглядевшись, Мейфенг обнаружила себя на берегу реки с быстрым течением. Вода в ней была жёлтоватой, а посередине резвилась рыба — то и дело выскакивала из воды. В животе сразу заурчало, но Мейфенг не тешила себя надеждами, что сможет до этой рыбы добраться. Зато до воды — да.       Она плюхнулась с телеги наземь, как мешок с картошкой, и подползла к кромке воды рядом с лошадью, после чего опустила в воду ладони и начала жадно пить до полного насыщения. Затем умыла лицо, шею, руки. Сбросила туфли и опустила в реку ноги.       — Блаженство, — прошептала она и обняла лошадиную морду рядом с собой. Кобыла не возражала, а Мейфенг, взглянув поверх её головы вдоль речного русла, увидела вдали огни. На землю вновь спускалась ночь, и лампады хорошо виделись в темноте.       — Деревня должна быть близко. — Пробормотала Мейфенг. — Может, Лу там.