Зелёные сливы и бамбуковые лошадки

заглуши меня вечной тьмой, голос мой потеряй в тиши, я бежала сквозь свет за тобой, потеряв половину души.

      Изящным мазком кисти мастера, гибким, как ветвь гингко на лице воителя расцветала улыбка — сдержанная и полная внутреннего чувства. Тяжело было понять, что у него на душе — тихая радость или затаенная печаль, но Чилу всегда видела и то, и другое, когда смотрела на эту картину. Зал Времён, где частенько обитала бабушка, был посвящен предкам клана Син. Всем главам до неё и всем после. Их лика, закреплённые в вечности краской и кистью, выстраивались в длинный ряд камня и шелка.       Каждый из них восседал на белом тигре, скалящем пасть; кто-то держал меж его зубов копье, сдерживая животную ярость, другие пронзали голову окровавленным мечом, третьи просто смотрели на неё, таинственно улыбаясь. Самая первая картина (вернее, то была фреска, совсем старая и уже порядком выцветшая), изображавшая родоположника их семьи, отличалась трагичностью повествования — на ней единственной воин в сияющем доспехе был тяжело ранен, его «железную» спину рассекала ужасная царапина. Грудь тигра тоже обагрена красным, и он, загнанный в ловушку внутри горы, замахивался лапой для следующего удара.       Син Шаньян действительно носил на своей спине глубокие шрамы от когтей, и никто не знал, откуда они взялись. Легенды гласили, что Шаньян встретил на своём пути Бай-Ху и сразился с ним, чтобы его клан, кочевавший в те стародавние времена по всей Поднебесной, мог свободно пройти к безопасности. Бой длился много дней, пока тигр не был усмирён, но победа далась Шаньяну большой ценой — он умер от ран. Тогда во главе кочевников стал его младший сын и продолжил дело отца. При нём они нашли свой дом на севере среди золотых гор. Близ дверей в царство мёртвых, где часто встречались заблудшие души, которым они помогали найти дорогу домой.       Следующая фреска изображала Младшего Сына уже верхом на Бай-Ху с победоносно воздетой рукой, но о бое, случившемся, согласно поверьям, сто восемь лет спустя, более упоминаний не было, как и о следах когтей на его теле. Каждого последующего главу — владычицу Сиванму, мудрого Сунь-Цзы и других — изображали в подобной позе с различными атрибутами, намекавшими на особенности личности нового героя, коего непременно ждал на пути главенства бой с Бай-Ху.       В далеком детстве Чилу искренне верила в существование этого тигра, и от мыслей о нём сердце уходило в пятки, но со временем к ней пришло осознание, что тигр, скорее, символ, чем реальный враг. Символ испытаний, выпадающих на долю каждого главы клана. Суть была не в убийстве потустороннего зверя, а в пути.       Она часто смотрела на эти фрески и картины, отдавая почтение предкам вместе с бабушкой и её курильницей для благовоний, и, кажется, запомнила все истории о «великих стариках». Так они с братом прозвали их за глаза.       Он бывал здесь редко.       — Бабушка, — спрашивала юная Лу с серьёзными глазами, — а кто нарисовал все эти картины? Они такие старые! Откуда шаман знал, кто придёт? И почему папа с усами...       — Папа с усами, потому что в юности белены объелся. Повезло тебе, что не видела. — Отвечала бабушка. — А кто картины нарисовал — мне неведомо... Теперь их уже никто не рисует. Моя бабушка, совсем как я тебе сейчас, рассказывала, что первым шаманам приходили сюжеты этих картин во сне. В них Черная Черепаха посылала им видения будущего, и они, просыпаясь, переносили их на бумагу. Сразу брались за работу и сидели денно и нощно, пока она не была кончена. Коль память свежа, а образ не размыт, кисти из рук не выпускали — то было предсказание для будущих поколений.       — Папе идёт! Папа всегда красивый. Но ведь не понятно ни-че-го в предсказаниях, бабушка. Видно только лицо. И тигра. Папа говорит, ни с каким тигром он никогда не дрался, зато соседских кланов гнал с нашей земли славно, и монгол пару отрядов...       Действительно, за всю историю клана Син на его долю приходилось множество тяжб и горестей. Издревле им приходилось бороться с набегами печенегов и племен с более северных территорий, порою объединяя усилия с другими кланами — особенно в те времена, когда они были совсем маленьким северным племенем кочевников, не освоившим занятые территории в полной мере. Случались и страшные предательства. Всегда они принимали тех, кто нуждался в приюте, — бродячих путешественников, желающих постичь таинства заклинательства и узнать секрет татуировок, дарующих единение с вечным. Не все из них относились к этому доверию с уважением: многие, получив знания, пытались поделиться ими с врагами, и клан Син терпел посягательства многие годы, пока не разросся до сильного ордена, с которым приходилось считаться. Они по-прежнему были готовы принять бродяг, открытых к познанию, но за предательство наказывали жестоко и беспощадно. О себе они предпочитали либо не говорить вовсе, либо мало; отношения с соседями редко выходили за рамки торговли и общих склок за территории. Многие тяжбы и горести приходились на долю клана, и тем не менее, главы его изображались на картинах в компании Бай-Ху.       Всегда — Бай-Ху. Этот образ пугал её, пока не сросся с кожей, не пропитал тело вместе с родниковой водой.       — Бабушка, а это кто? — спрашивала юная Лу, глядя на полотно, следующее за её отцом.       — Ты что же, думаешь, я знаю всё на свете?       — Нет, — подумав, признавала она. — Просто ты часто знаешь такие вещи, о которых я даже не подозревала. Например, что вода берётся из колодца, а не из реки.       Бабушка смеялась. То был хрипловатый грудной смех доброй старушки.       — Это глупости, Лу. Со временем ты узнаешь много таких вещей. А что до остального — никому не ведома вся истина этого мира.       И Чилу замолкала, подолгу глядя на эту фреску, как в отражение. А лицо неизменно смотрело в ответ. Кто бы ни был нарисован на картине, он носил доспех из рыбьих чешуек и искусно украшенный шлем: золотые драконы на зелени, красное навершие.       «Красивый», — думала Чилу. Или: «Красивая».       А затем обыкновенно разглядывала тигра — свирепого, с разинутой в остром оскале пастью, в которой виднелись все зубы и темнота глотки. Она смотрела в эту пасть, представляя, что исчезает в ней, и зубы эти смыкались с грозным рыком на её голове, выдернутой из таза с ледяной водой. Раньше ей никогда не доводилось угодить в плен. Какой позор!       — Где меч? Говори! — кричал кто-то сверху, пока Чилу жадно глотала воздух и дрожала в темноте. Довлевшая над затылком рука пропадала, и у неё появлялось несколько мгновений, чтобы перевести дух.       С двумя молодыми людьми, находившимися в комнате помимо неё, они познакомились порядочно давно, но она, стыдно признаться, до сих пор не была уверена, за что её держат здесь и чего пытаются добиться. Дело в том, что Чилу вела не совсем законную жизнь в Поднебесной. Тяжело путешествовать бродягой без гроша за душой, иногда приходится и на скользкую дорожку завернуть: где-то картошку за ворот припрятать, лошадку из стойла увести, где-то стражника пристукнуть, тайком пробраться в пустующую комнату постоялого двора... Всякое случалось. Чилу предпочитала жить охотой или трудом, но у народа не всегда водились деньги, чтобы платить за представления или помощь по хозяйству, изгнание духов, поэтому она не брезговала искать иные способы выжить во время своего путешествия. Она вступала в бой, если возникала необходимость, дралась с солдатами, но никогда не разбойничала и не била детей и женщин (за редким исключением). Обычно ей удавалось смыться с места преступления бесследно, но из столицы она спасалась бегством. Там её разыскивали за кражу коня и, кажется, на окраине висели портреты.       Кажется, эти люди не хотели от неё коня и не собирались клеймить. Во всяком случае, в назидание, а вот иных целей ради — вполне вероятно. Они только начали, и перед ними лежала долина восхитительных возможностей: отрезать нос, отрубить руку (или обе), кастрировать (их ждал сюрприз), поджарить на медленном огне, поджарить на быстром огне, зарыть живьем в землю, вырвать пару ребер, пробить голову... Банально умертвить. В общем, при достатке фантазии арсенал обширный.       Судей, которые вместо отсечения ноги прописали бы ей окрашивание колена в красный цвет, здесь не было, поэтому Чилу не тешила себя надеждами и рассчитывала лишь на себя.       Поначалу она была уверена, что её схватили люди женишка Мейфенг, однако ни разу из их мерзких ртов не вырвался вопрос о чьей-нибудь невесте — видимо, попросту потому, что ни о каком побеге они не знали. Собака зарыта в другом месте, и Чилу (которую сначала вырубили, затем — морили голодом и пытали светом, после избили, а теперь топили) никак не могла взять в толк, чего они от неё хотят.       Возможно, ей повезло встретить людей, которым нравится похищать с улиц невинных и делать с ними разные вещи. От скуки, скажем. Поначалу Чилу была уверена, что раскидает их на раз-два, вот только силы таяли, а меридианы кто-то запечатал — она не могла разорвать пут и выбраться из камеры.       Возможно, кто-то другой хотел, чтобы её заставили страдать. Кому она могла перейти дорогу? Чилу не знала. Порой она шутила над людьми в таверне, как-то раз разоблачила нечестного торговца золотом с пиритом на прилавке, но разве могло всё это привести к подобному исходу? Неужели у торговца с улицы есть связь с миром заклинателей и он способен оплатить его услуги, чтобы обмывать свои темные делишки?       Чилу не знала, но была уверена, что не совершила ни одного из десяти зол. Разве что, по неосторожности задела хрупкое нутро какого-нибудь чиновника в таверне, а он проглотил оскорбительную шутку вместе с супом и поклялся отомстить.       В общем и целом, Чилу терялась в догадках и приглядывалась к своим похитителям, казавшимся очень странными людьми. Цель их побоев (или побои как цель?) оставалась скрытой, и на вопрос, заданный сейчас, её помутненное сознание набросилось как оголодавший пес на кость.       О мече она слышала впервые.       — Я не умею говорить в воде. А ты?       Удар выбил искры из глаз.       — Всё притворяешься, что не помнишь меня. — Она увидела перед собой рот: искривленный, с наполовину черными зубами. Смердело, наверное, ужасно, но в темнице слишком сильно пахло мочой из нужника. — Ублюдок. Наобещал с три короба, занял денег, обокрал градоначальника и убежал. Думал, мы тебя не найдём? Да я тебя...       — Таньлан, перестань. — Чилу послышалось «Тсянлан», и она прыснула. Даже такое сейчас казалось смешным. Второй похититель зажег лампадку, разбавив темноту. Теперь она могла их видеть: один — высокий и тонкий, второй — плечистый и ещё выше.       «Видимо, амбал самый тупой», — подумала Чилу с рассеянной улыбкой на лице — непонятной и неосторожной.       — Че ты смеёшься? — оскорбился амбал Таньлан и поднял её за грудки, как щенка. — Такой наглый, что посмел вернуться, и ещё...       — Поставь на место. — вздохнул второй. Тотчас же Чилу рухнула наземь, рядом с тазом с водой, в котором её топили. — Меч. Это все, что нас интересует. Где он?       — Не знаю я ни о каком мече. — Покачала головой Чилу в приступе ужасной светобоязни. Режущая боль заставляла жмуриться, звуки доходили до мозга приглушенно, словно эхом от сводов пещеры, хотя они находились в комнате. Она старалась дышать, чтобы привести в порядок ци и восстановить силы. — Вы взяли не того.       Второй вдруг рассмеялся. То был жиденький, тонкий писклявый смех лицемера.       — Как же не того? Я вижу тебя своими собственными глазами и видел тогда в Су, а ты все равно утверждаешь, что произошла ошибка. Ложь, более наивную, чем эта, представить тяжело! Чего ты добиваешься? На что надеешься? Тебе не уйти отсюда живым. Особенно, если будешь молчать.       «Если не уйти отсюда живым, смысл говорить?» — призадумалось воспаленное сознание, в котором каждое слово из произнесенных откликалось воспоминанием о былом далеком, страшном и кровавом. Детские беседы исчезали в пучине взрослых склок, сталь вместо дерева, кровь не вода... «Кто ж так переговоры проводит?»       Нестерпимо хотелось пить.       — От мертвеца вы все равно ничего не узнаете, а узнать вам явно очень хочется. — Чилу отняла руки от лица и взглянула на Второго, прямого и жесткого, как доска. — И от живого тоже. Я вам уже говорил. Я ничего. Не знаю. Ни о каком. Мече. Я не вру, юлить не пытаюсь, я пришел на базар за солью...       «Я не знаю, о чём вы говорите» и «Вы ошиблись» явно не являлись хорошими аргументами для похитителей, хоть Чилу и не переставала их повторять с упорством, которому позавидует бык, преследующий корову. Покуда не удавалось выбраться из кандалов, а они не оставляли её на время, большее получаса (по ощущениям), от досады на саму себя ей хотелось биться головой о пол. О, быстрее бы вернуться под воду к видениям, подальше от глупых палачей и чужих скандалов, прочь от долга и сумятицы, в спасительную темень глубины чертог собственного разума...       — Таньлан. — Прозвучала команда.       И она вернулась.

***

      Брызги разлетаются из-под ног, когда она шлепает по ручью к оваа, построенным у озера между гор. По позвоночнику бежит юркая ящерка страха, но ей всё равно хочется посидеть там, как много раз до того. Пока брат сидит за трактатами о власти и слушает наставления отца и старших советников, у неё полно времени, чтобы побыть наедине с духами предков.       Ей нравилось думать, что сидя там она общается с ними, с дедушкой, но грустная правда заключалась в том, что она никогда не видела и не слышала их. Только воображала, будто они есть, сидя в одиночестве на берегу и глядя на рыб. Почему-то неупокоенные души с жаждой убийства всегда легче шли на контакт, чем мудрые предки.       «Мелкие неприятности обходят большую силу стороной, когда видят её издалека и понимают, что им нечего противопоставить», — в назидание говорил ей старший ученик Шэнь, подбадривая, когда ничего не получалось. Упрямство юности граничило в Чилу с абсурдом: раздосадованная, что ей более не вкусить беззаботности детства, она, приняв клятву, всё же отказывалась становиться кем-то другим. Обучение шло плохо.       — Я не чувствую, что становлюсь лучше. — Жаловалась она бабушке. — Ничего не получается! Бабуль, мне, наверное, стоит заниматься огородом или ещё чем-нибудь... Я могу быть шаманом! Хранить очаг, как ты.       Бабушка стукнула Чи Лу веером по лбу — вроде бы легко, но ощутимо.       — Дурында! Думаешь, всё у тебя с первого дня получаться будет? Заклинание стихий — труд, тяжкий и монотонный! Если не можешь потерпеть и делать изо дня в день, что должно, — иди сажать редиску!       Она шла и сажала редиску, пока не начинали ныть все мышцы — верная себе, Чилу всё делала по своей особенной схеме и обычные полевые посадки превращала в увлекательную игру с приседаниями и кувырками, воображая, что дерётся с целой армией ходячих мертвецов, а семена в её ладонях — защитные амулеты. После такой агрессивной посадки редиска росла как грибы то тут, то там — в самых неожиданных местах, но бабушка лишь качала головой и смеялась в трубку.       — Сила, — смеялось подсознание со дна водяного таза. Голова вниз, тело слабо, дух в смятении, — это сказка для детей, мечта об избранности.       Она помнила множество проявлений силы и сталкивалась с ними сама, кичилась ею, бежала за ней, взращивала в себе без устали...       — Братик! — Вот она прыгает вслед за ним по обломкам моста и в восхищении останавливается на одном из брёвен, глядя, как он поднимает руку и пускает по воде рябь, полную красных рыб. Брызгает в неё, и Чилу смеётся; Цуньчи рос вперёд неё, раньше нашёл свою стихию, раньше вошёл в мир взрослых, куда ей не было дороги. Она отчаянно гналась за ним, понимая, что не поспевает, пока в ночи не увидела его за столом, заваленном свитками. Он плакал, а она смотрела через щелку в окне.       — Я стану таким сильным генералом, что горы буду сворачивать! — Воскликнула она на следующий день. Цуньчи воззрился на неё, словно на воскресшего Шаньяна. — Вместе мы станем грозные, как тигры!       Чилу помнила, как брат вскочил с грозным «р-р-р», как они бегали по округе играясь, а затем он остановился и обнял её с тихим «Спасибо». Дрожь в тонких мальчишеских руках-веточках, непомерный долг в одеждах не по возрасту. Фреска с их лицом нарекала его будущим главой (его — не её, ведь успехи Цуньчи освещали его путь лучше пламени: предки благоволили ему). Он ненавидел эту фреску. А она, подолгу сидя в зале, порою думала, случайно ли, что и на ней лежит отпечаток чужой судьбы. Может, это и её судьба тоже. Общее лицо — общий долг. Испытания на пути Цуньчи предстоят и ей. Наверное.       Часто приходилось слышать: раз не станет главой, надо найти иной путь, и со временем Чилу увидела своё будущее в роли генерала при Цуньчи. А для этого нужно обладать силой. Идти вперёд, не отставать от брата, много трудиться, упорно учиться.       Честь. Слава. Доблесть. Всё это тонет в грязи под сапогами, когда приходит час, топится в тазу, вываливается вместе с кишками. Она знает это теперь, тогда — нет.

***

      — Чилу! — слышались со всех сторон обеспокоенные голоса.       С самого утра в деревне царил переполох — все искали дочь главы, которая опять куда-то убежала. Маленькая девочка, отличавшаяся прытью и беспокойным характером, очень часто уходила далеко без разрешения, но сегодня, в день церемонии посвящения, побег был в особенности тревожен для её родителей. Церемония — очень важное событие в жизни каждого члена клана. Нанося на тело ребёнка первые татуировки, символизирующие круг порождения и подавления пяти стихий, шаман устанавливал особую связь между ним и силами природы, которыми он однажды сможет научиться управлять. Так начинался долгий путь его тренировок как заклинателя. Для этого не полагались отсрочки: чтобы стать сильным и духом, и телом, найти единение со своей стихией и однажды стать непревзойдённым мастером, необходимо обучаться путям заклинательства с самого детства. Время и труд — лучшие учителя и наставники.       Таким образом, помимо нарушения правил, установленных в ордене, сегодня она нарушала ещё и невероятно важную традицию.       Но ведь всё это так сложно, долго и скучно! Чилу слышала, однажды один заклинатель сорок дней и сорок ночей провёл высоко в горах без еды и воды, занимаясь совершенствованием: чтобы придать рукам твердость, он тренировал удары на деревянном манекене, не отвлекаясь ни на минуту. Движения его были точны, разум — заточен, словно разящее зверя копье. Ничто не пошатнуло его силы воли. Ничем не занимался, кроме того, что бил манекен!       А если ей поставят метку, ведь придётся так жить?       Она бы предпочла целыми днями бегать с братом в лесах, купаться в озере, делать маме краски из цветов, как научила бабушка, а ещё собирать орехи, ягоды и грибы. Получать по головешке за то, что подобрала ядовитые, не очень приятно, конечно, но можно потерпеть… Ещё хорошо слушать рассказы о свирепых воскресших мертвецах, с которыми боролись их пращуры с тех самых времён, как заселили земли пяти божественных гор после великого переселения. Овеянные сиянием доблести и благоденствия, предки клана Син были будто небесные воины, покинувшие край богов, чтобы нести в мир свет и добро; глядя на нынешних воинов, Чилу с трудом сопоставляла их с теми, о ком слышала в историях. Хотя странные они были, эти нынешние воины… Улыбаются и едят за общим столом, как обычные люди, но смотрят как-то странно, будто знают секрет, о котором никому не говорят. Так же, наверное, смотрели и пращуры из бабушкиных рассказов — бессмертные, передавшие свой долг сыновьям и дочерям. И долг этот — всем существом своим защищать клан и орден, непрерывно бороться за то, чтобы живые возобладали над мёртвыми.       Метка означала, что этот долг переходит к ней. Такая есть у воинов, и о ней так мечтает Цуньчи — все уши ей прожужжал. Он так радуется, что и Чилу тоже хочет эту метку, алчно жаждет стать такой же, как они — улыбчивой и знающей. Но в душе сомневается.       «Всем существом своим защищать клан и орден», «непрерывно бороться» — звучит довольно серьёзно! Останется ли время для историй, если ей поставят метку? Хоть минуточка, чтобы искупаться в озере? А сделать маме краски?       Цуньчи словно бы не хочет об этом думать — когда она попыталась заговорить, он лишь поковырял в носу и начал рассказывать о том, какая классная татуировка у брата его друга. Она не знала этого друга. Они, должно быть, вместе готовились к церемонии; из-за того, что Чилу часто убегала, ритуалы ей помогала исполнять бабушка, а не сверстники.       И вместе с этим другом он пойдёт дальше, даже если не пойдёт она. Заметил ли Цуньчи, что она убежала? И вспомнит ли о ней, когда получит метку?       С такими невесёлыми мыслями, слезами выступившими на глазах, Чилу и сидела на берегу горной речки, опустив ноги в прохладную воду.       Глядя на рыб, проплывающих мимо в прозрачной воде, она немного отвлеклась. Две из них привлекли её внимание. Кружа, они неотступно следовали друг за другом, будто играли в догонялки: против течения, озорно мотая хвостом, и по нему, почти не двигаясь и лениво подгребая воду плавником. Куда одна — туда и другая. Но стоило поместить между ними ногу, прерывая игру, серебряные чешуйки поплыли каждая своей дорогой...       Мысли маленькой Лу кружились вокруг большой проблемы.       Цуньчи ведь и правда не откажется от метки. У него думы об одном: тренировки это, татуировки то… Он так сильно ждал возможности стать сильным! И часто говорил, как они будут вместе тренироваться, станут великими воителями, прославившимися в веках, героями, о которых, как о пращурах, сложат легенды. Несущими свет и добро. Наверное, ему всё-таки сейчас очень грустно из-за того, что Чилу убежала. Но как прикажете нести свет и добро, когда тяжело даже чайник с кухни донести, не пролив половины? Куда же это годится, чтобы оставаться в веках! Заклинатели стихий такие стойкие и невероятные, ей ни за что не стать одной из них.       Цуньчи говорит: «Всё это глупости, не попробуешь — не узнаешь, а попробуешь — всё обязательно получится!» Теперь она сидит здесь и рушит его мечты.       — Чилу! — донеслось издалека, заставив вздрогнуть хрупкие плечи. К горлу подкатил новый прилив слёз. Силясь не заплакать, маленькой ладошкой она ударила по воде, забрызгав церемониальные одеяния, и уткнулась лицом в колени. Оклики взрослых по-прежнему раздавались так, что их можно было слышать.       «От судьбы не убежишь», — говорит бабушка в моменты задумчивости, навеянные выкуриванием благовоний, которые окутывают всё вокруг сладким дурманящим дымом. Чилу постоянно застаёт бабушку за этим занятием, за что она не устаёт давать ей нагоняи. И теперь кажется, что судьба, и правда, наступает ей на пятки; со смеющимся лицом плещется талой водой у самых ног, слышится голосами соплеменников в лесу, которых Чилу заставила беспокоиться своей выходкой. Её, наверное, ищет всё племя. Бабушка сидит в своём домике, полном книг, и качает головой.       Когда-то она сказала ей:

«И развеется всюду Бедствие земное, И по дороге сердца Три сокровища разбредутся.»

      И эти слова испугали девочку до полусмерти, а потом она забыла о них, как о страшном сне.       — Чилу! — кричат голоса. — Молодая госпожа Син!       Отец молчит, смотря с печалью на фрески, изображающие глав прошлого в момент великой битвы с Бай-Ху.       — Юная госпожа! — голоса уходят вдаль.       Цуньчи сидит в пещере в одиночестве, укутанный в церемониальные одежды с ног до головы, сидит и смотрит на жуткие наскальные рисунки, освещаемые пламенем свечи, и думает, почему она его бросила.       — Молодая госпожа Син! — кричали голоса и уходили прочь.       Мама, должно быть, плачет.       Близился час, когда шаманы стукнут в барабаны, грянет гонг, и церемония начнётся. Ещё чуть-чуть — и откликаться будет поздно. Всё останется позади.       Церемония начнётся, а её на ней не будет. Солнце зайдёт, и лес наводнят духи. У неё нет оберега, который отпугнёт их прочь. Родители с ума сойдут от беспокойства.       Когда она вернётся, они благословят богов за свершённое чудо и ни слова не скажут ей в упрёк, хотя всё прекрасно знают. «Хорошо, что вернулась», — подумают родители. — «Какое счастье!» Счастье ли, что Чилу отсиделась вдали от всех, переполошила всю деревню из-за малодушия? Убежала, оставив Цуньчи одного?       — Малышка Лу! — звучало теперь совсем далеко.       Девочка шмыгнула и встала на ноги. Трава на берегу росла выше головы, и в ней не видно было дороги, но она знала её наизусть. И пошла по ней туда, где в последний раз слышался голос.       Пока её сверстники беспокойно бродили возле пещеры, где должна была состояться церемония, она стоически сносила поцелуи мамы и тревожные взгляды отца. Встреча и правда оказалась похожа на ту, что соответствовала её ожиданиям, — хотя в конце концов её и отругали, но, всё же, не слишком сильно. Лишь бабушка дала подзатыльник. Чилу не привыкла к подобному вниманию со стороны матери и отца и чувствовала себя ужасно неловко.       Церемониальные одежды, которые запачкались землёй, быстро привели в порядок, все ритуалы были совершены с точностью до последней детали, и вскоре она оказалась в пещере вместе с другими детьми, которых, наконец, оповестили о том, что церемонии быть. Никто не обратил на неё внимание, кроме Цуньчи. Никто не осуждал.       — Чилу! — теперь в их сторону обернулось несколько голов; заплаканные глаза с возмущением смотрели на несостоявшуюся беглянку. Все, конечно, знали. Но другие дети — их друзья — пошикали на тех, кто до сего момента переживал больше всех, и от них с Цуньчи отвернулись.       Глаза у брата тоже были заплаканными. Чилу потупилась. Она старательно смотрела себе под ноги, когда Цуньчи взял её руки в свои.       — Хочешь, мы не пойдём? — подобное заявление не оставило и шанса сдержать удивление. Чилу даже о вине своей позабыла, чувствуя, словно становится легче на пару душевных метаний.       Цуньчи же всем сердцем надеялся на то, что сестра ответит ему отказом. Он старался не подавать вида, чтобы не давить на Чилу — сидя в пещере в одиночестве, много мыслей можно передумать в своей голове и много грехов заметить среди своих поступков (а некоторые из них и вовсе выдумать), — однако от мечты сложно так просто отказаться. Тем более маленькому мальчику. Впрочем, одно он знал наверняка: без Чилу всё будет не то. И оттого немного дрожал, весь внутренне напрягся, как струна.       Переживания его были напрасны — покачав головой, Чилу, в свою очередь, заставила упасть камень уже с души брата.       — Прости меня, — пролепетала девочка, смотря себе под ноги. Если б бабушка увидела, непременно сказала бы, что такими темпами Чилу прокопает колодец до Преисподней. — Я тебя бросила.       — Да ладно тебе! Ты чего? — засмеялся Цуньчи, не скрывая своего облегчения, пусть оно и было оставлено без внимания Чилу. В глубине пещеры, за поворотом, уже зазвучал гонг, и это означало, что скоро им предстоит получить свои первые рисунки на тело. Пять энергий У-Син, охватывающие всю суть бытия. Наследие, которое им оставили предки, научившиеся мудрости у природы и животных, чтобы выживать в любых условиях и бороться с тёмной ци. Небольшой круг прямо под сердцем — знак того, что адепт ступил на путь единства.       Я тебя бросила я тебя бросила я тебя бросила...       Как часто она повторяла себе эти слова и тогда, и потом.       Вместе с ударами барабанов бежала по телу кровь. В сумерках, которые дарили беспробудно темной пещере свечи, виделись лица старших, решивших понаблюдать за церемонией, — спокойные и взволнованные (как правило, родительские), но Чилу не смела повернуть голову туда, где, она знала, сидели папа, мама и бабушка, а также несчётное множество тётей и дядьев.       Наносить татуировку было довольно больно, особенно в первый раз — так ей говорили. Судя по рассказам старших ребят, которые иногда сходили с небес, чтобы поболтать со своими прежними товарищами, эту боль вполне можно стерпеть. Если верить их хвастливым речам, никто из них не проронил и слезинки. Некоторые советовали сжать челюсти. Надо попробовать так, если вдруг захочется плакать.       Уже хотелось. Правда, не от страха перед болью, но от волнения, которое усугублялось с каждой секундой ожидания заветного часа. Хрупкую решимость легко пошатнуть. С этой задачей прекрасно справлялось время — от несвоевременного побега (будто побеги бывают к месту!) Чилу удерживали лишь десятки глаз, направленные в её сторону.       Прошлую своевольность ей простили, как прощали и предыдущие, но такой позор просто так не смоешь. Решила — стой. Так бабушка говорит.       Чилу посмотрела на Цуньчи, надеясь увидеть в нём отражение тех же смятенных чувств, но глаза брата лишь радостно поблёскивали в темноте. Сжав его руку, Чилу почувствовала, как он сжимает её в ответ. Блеск пропал из его глаз, когда он посмотрел на неё и тепло улыбнулся, — мрак пещеры сделал их темнее и загадочней, но не спрятал послания, которое они стремились ей передать. Он с ней. Его рука в её руке, и всё будет хорошо. Пусть только так, Чилу всё равно стало немного легче, когда она почувствовала эту поддержку.       От волнения не слышала ни слова из речей шаманки, словно они на неизвестном древнем наречии, и пропустила момент, когда все шагнули вперёд к старейшинам. Лишь рука брата потянула её вперёд.       Слова церемонии звучали чарующей песней, палец ловко и точно наметил на лбу рисунок в виде красного языка пламени — как символ стихии, которую осваивал первый глава клана, прямой предок семьи Син. Место, на котором остались эти линии, немного горело, будто маленький огонёк, облизывающий теплом. Интересно, как ощущаются остальные?       Удары барабана зазвучали громче, свечи и их тени закружились вокруг хороводом, сердце пустилось вскачь, но добрые глаза шамана успокаивали своей мудростью, и, зачарованная, Чилу смотрела в них и следила за движениями, предписанными многовековой традицией.       На лбу — стихия, что символизирует путь, избранный родоначальником рода; шаман, завершив рисунок, на секунду приложила ладонь к грудной клетке, где вольной птицей билось девичье сердце. Метка щекочется, заставляя морщить лоб, — страшно почесать. Вдруг нельзя? Щекотка вызывает улыбку, смешна и просьба старейшины — показать язык. На него ложится горькая ягода. Калина. Самая невкусная.       На глазах — зелень и синева, нужно прикрыть веки, чтобы дать нанести краску, и выдохнуть с последним штрихом. Сок, который даёт шаман, такой кислый, что выбивает слезу. Среди прочих фруктов легко распознать вкус драконового. Этот вкус, цвета, действия и движения старейшины — для Дерева, стихия которого — ветер. Свобода, весна и Лазурный дракон. Чилу помнит, как наставляла бабушка.       На губах — жёлтая полоса. Речь шамана становится мелодичной, пока во рту разливается сладость плода тамаринда. Это Земля. Чилу она уже нравится — ощущается как дом и мама.       На носу вслед за большим пальцем шамана остаётся белый след — цвет Металла, цвет Белого тигра, так тесно связанного с их племенем. О нём ей иногда снятся кошмары, но брату приходится ещё тяжелей. Чилу чувствует резкий запах перца, но не ощущает вкуса. От резкого аромата по щеке катится слезинка. Убрать её? (Ой, кажется, гореть перестала метка пламени!)       Уши отмечены чёрным и голубым по внешней дуге, звук барабанов уже не в первый раз за вечер становится угрожающим, поднимая внутри живота какое-то необычайное беспокойство. Так страшно бывает, когда плывёшь по горной реке вместе с рыбаками и преодолеваешь пороги. На языке солоно от щепотки приправы.       Барабан затихает, ударяет с новой силой, но медленней. Звучит торжественно. Под сердцем пульсирует, кажется, новое сердце; каждый штрих, черный по белой коже, чувствуется, будто тысяча иголок. С последним движением шамана завершается и ритуал — нужно поклониться и отступить на четыре шага вместе с остальными адептами.       Затем — взяться за руки и произнести вместе со всеми слова, которые она трепетно учила и повторяла последние два месяца:       — Дерево даёт начало Огню, Огонь оставляет золу, которая обогащает Землю, в недрах Земли покоится Металл, и он плавится, как Вода, из которой растёт Дерево. При недостатке одного преобладает другое, круг порождения связан с кругом разрушения, ключ к их совместности — баланс. Повинуясь порядку вещей, мы преодолеем себя и станем крепкими звеньями в цепи круговорота, чтобы мирно жить на земле.       Чилу сбивается пару раз, но другие голоса продолжают говорить за неё, раздаются внутри эхом и звучат яснее и громче, чем потаенные страхи. Эти голоса тянутся вверх, к сводам пещеры, и заполняют собой всё вокруг вместе с ударами барабана, возвещающими о восходе нового поколения к истокам. Чилу не знает, почему ей вдруг стало так радостно, но понимает, что хочет беречь это чувство в своей памяти всю жизнь.       Наверное, вот почему Цуньчи так ждал церемонии, а взрослые вспоминают её с такими милыми выражениями на лицах: в час, когда множество голосов твоих сверстников вздымается ввысь, оглашая ваше общее будущее, кажется, что ничего в мире не страшно. И если найдётся что-то, что собьёт с ног, другие помогут подняться.       О, прекрасное чувство единства.       Она похоронила его задолго до того, как оказалась пленницей в темнице на чужой земле.       Оно выеденного яйца не стоило. С того момента, как начались тренировки, всё пошло наперекосяк, а ощущение радости, памятное по церемонии, скукожилось до размера грецкого ореха и потерялось где-то за бесконечной усталостью и гневом, который она испытывала каждый раз, когда у неё не получалось то или иное упражнение.       Случалось такое почти каждое занятие, и спустя пару месяцев, когда остальные немного освоились, не было и дня, когда бы над ней не смеялись. Другие тоже падали, мазались в грязи и поднимались, кто-то даже посмеивался сам над собой; так делала и Чилу, но вскоре череда неудач сделала её совершенным изгоем, и смех приятелей стал казаться злым и насмешливым. Да и сами приятели перестали походить на таковых.       Как назло, обучались все вместе, скопом, частенько стояли в кругу и потому прекрасно видели недостатки друг друга. Став непригодной овцой, ты получал двойную, нет, двадцатикратную дозу общественного порицания, в котором другие дети были весьма единодушны. Кроме Цуньчи, конечно. Он пытался время от времени вступиться за сестру, грозился кулаками, иногда дрался, но Чилу оттого чувствовала себя ещё хуже.       У брата всё прекрасно получалось почти с первого дня. Искренне восхищаясь с отцом, он не давал ни единой ошибке тенью лечь на его стремление стать лучшим в группе, и подобного рода целеустремлённость в скором времени дала первые плоды, которые затем стали сравнимы с урожаем целого сада. «Наследник главы», когда говорили о Цунь Чи, звучало гордо и приятно, льстило слух, но если наследницей рода поминали Чилу, то непременно лишь для того, чтобы указать, каким разочарованием она являлась. Несмотря на своё происхождение.       Честь, слава, доблесть. Вся эта лабуда застилала брату глаза, её давила к земле.       Честь, слава, доблесть. Чилу упустила момент, когда сама начала к ней стремиться. Может, это случилось уже тогда, когда она падала и собиралась заплакать, но вместо этого осматривала себя на предмет ран и царапин, утирала глаза и вставала снова, смеялась сквозь боль в теле, обжигалась огнём, который не могла покорить. Чилу не плакала, но лучше бы так; липкий стыд облепил её отрочество с ног до головы.       «Что хорошего в том, чтобы падать всё время?» — набатом звенела мысль. И года не прошло, как она приняла своё одиночество, словно новое одеяние; помимо официальных церемоний были и другие, скрытые, которые формируют личность и повинуются судьбе особенно тонко. Чилу не сразу приняла, что она и Цуньчи — не части единого целого, не сразу отринула веру, принятую в глубоком детстве, когда они были не разлей вода. Падать с бамбуковой лошадки оказалось больнее, чем с тренировочного столба.       Чилу часто вспоминала детство и тянулась во сне к маленькому брату своей рукой — вернее, уже не её, но той, неоперившейся, плачущей у оваа. Она никогда не могла до него докоснуться — проваливалась во тьму, в бездну или в песок. После нескольких месяцев на горе она перестала видеть призраков — тех, что прятались в воспоминаниях. Ей часто являлись лица много лет после, в пустыне. Любимые и родные, убитые и ненавидящие. Тогда она вспоминала, что было до...       Как они водили бизонов пастись, сбежав с тренировок. Оба вытянулись, навострились, обнаглели. Из маленькой принцессы она превратилась в яростного воина. Из неуверенного в себе юнца он стал внимательным стратегом.       «На вид не боишься ничего, но в душе страдаешь, страхи свои пряча под мужеством лица.» — Сказал ей однажды Аньлю, сын соседского клана, соплеменник её матери. Тогда Чилу не прислушалась, отмахнулась; запечатлела на его губах лёгкий поцелуй и убежала, оставив Аньлю в смешанных чувствах.       — Хорошо! — восклицала она на равнине меж горных вершин и раскидывала руки. Лучше всего Чилу помнила именно такие простые моменты: лёгкий ветерок нёсся по лугу вместе с ароматами трав и головокружительной свежестью, она зажмурилась от удовольствия, а бизоны разбежались кто куда, но им всё равно. — Такая простая жизнь. Как было бы хорошо, если бы мы так и жили, скажи, Цуньчи? Трудиться, чтобы прокормиться, делать только то, что нужно для повседневной жизни...       — Сын вождя не должен заниматься такими вещами, — брат пинал маленький камешек в заросли, окружавшие тропинку. — Мне надо думать о сражениях, стратегии... политике, наконец, а не об овцах!       Она смеялась.       — Когда ты успел стать таким вопиющим гордецом?       Может, ей следовало насторожиться в тот день. Пойти на попятный, его утащить с собой. Но в юности Чилу не ведала жестоких поражений — неудачи, как казалось, всегда вели к будущей победе. Молодость позволяла им с братом смеяться в лицо опасности и игнорировать пророческие знаки. Перед тем, как провалиться в пещеру, где едва не погибла, Чилу видела тропки мертвецов. Были ночи, когда Цуньчи просыпался в холодном поту от ужаса, увидев что-то, о чем отказывался говорить.       Много лет спустя он предсказал во сне смерть бабушки за несколько дней до этого.       Видел ли он сейчас, где она, что с ней происходит?       Чувствовал ли, что она ищет его?

***

      Чаша, из которой она пьёт, полна знакомой терпкости дурмана. Пытки водой не принесли желаемого результата — не освежили память и не развязали язык. Чилу бросили в холоде, а вернулись с чаем.       — Поговорим как образованные люди. — Пояснил Второй и уселся напротив.       — С этого стоило начать. — У неё еле получалось выдавливать из себя слова: беспрестанные истязания лишали возможности восстановить силы медитацией. Не способствовала этому и блокада меридианов. Похитители явно знали, с кем имели дело. Поразительная предусмотрительность. К этой поре на одной из рук у неё уже не было ногтей, все три слоя одежды промокли насквозь, а на полу камеры разлилась невысыхающая лужа воды вперемешку с кровью.       Притом на лице не было ни единой ссадины — лишь отпечаток перенесённого страдания. В сознании Чилу старалась вслушиваться в разговоры похитителей и сделала вывод, что они ждали прибытия какой-то важной шишки, которой было важно узнать её лицо.       «Какой сегодня день?» — внезапно задумалась она. Кажется, когда-то Чилу имела понятие о времени, но то было так давно...       — Пришло время нового развлечения. — Оповестил Второй, а Таньлан по его знаку развязал пояс на её одеждах. Она наблюдала за этим с отстранённостью зрителя и жадно впитала ужас на лице амбала, когда он распахнул на ней халат и увидел на груди бинты, под которыми явственно обнаруживалась выпуклость женской груди. Обычно это оказывало прямо противоположный эффект, что Чилу выяснила в первый месяц своего путешествия, до того, как решила облачиться мужчиной (что устраняло многие неудобства).       — Он говорил, что мы ошиблись. — Пробормотал Таньлан, отступая назад. — А мы уже оповестили его...       Мыслительный процесс столь мучительно отображался на физиономии похитителя, что Чилу, пребывавшая в ещё большем расстройстве рассудка из-за чая, чем по первости, звонко расхохоталась: запрокинула голову и смеялась, смеялась, пока на неё не просыпался песок и комната не померкла в пасти демона-червя.

***

      Они поили её чаем, как безумные, и сами им не брезговали, думая, что с ней делать.       — Этому должно быть объяснение. — Упорствовал Второй.       — Приедет и сам разберётся, поздно лясы точить.       — Нам не сдобровать.       — Это точно.       Таньлан повернул голову к ней и заметил, что она бодрствует.       — Откуда ты взялась?       — В чайной у дороги виднеется фигура... — пропела Чилу, пребывавшая в том состоянии истощения, когда прошлое и настоящее мешаются меж собой, а то, о чем люди клянутся никогда не вспоминать, вылезает наружу, призванное обстоятельствами, — У нас в Поднебесной о яростной битве сложили сказанье, и пылью покрылось оно на века. Жила однажды женщина: с горы сошла она. Слабоумный с Кунь-Луня был тому виной. Чувства непостижимы, но кто б мог подумать, что быть им бедой?       — Она с ума сошла, похоже, — обратился Таньлан к Второму, и тот согласно кивнул, притоптывая ногой в такт.       — У нас в Поднебесной, — продолжала Чилу голосом тихим, как летний ветерок. Теперь её слова напоминали сказку. — Эгей, выпивохи! — амбал вздрогнул от крика. — Этот вечно блуждающий странник и женщина с гор повстречались случайно, нежданно, и по этому живописному краю пошли они вместе, пережили множество бед... С любовью красавица смотрела на героя. Их путь окончился на поле битвы...       Меч чавкает, когда вынимаешь его из тела — это она хорошо помнила с войны. «Я стану грозным генералом!» — бравада да и только. Генералы — верхом на коне, в золоте и крови, под знаменами; кричат над трупами убитых страшные приказы, падают на землю, как любой другой, если подцепить их любимую лошадь, взрощенную с малых лет. Кровь пахнет железом, земля скрипит на зубах, металл стонет, когда гнёшь его против воли... Вопли, слёзы, боль. Когда поле боя — дом с рассвета и до заката, от заката и до рассвета, руки начинают предавать, а разум ожесточается. Чилу помнит, как резала молодых солдат соседского клана, позарившегося на их землю. Помнит, как вынимала меч из тела Аньлю.       Никто не хочет становиться убийцей, когда мечтает о том, чтобы стать воином.       Она ушла в горы, когда поняла, что значит быть генералом и ходить на войну, когда смыла с кожи первые литры чужой крови, пролитой за честь, славу и доблесть. Поняла, что это значит.       Мир так хрупок — старые договорённости быстро забываются, стоит новым замаячить на горизонте. Прежний залог мира погибает (Чилу держит маму на руках, а у мамы перерезано горло), прежняя любовь предаёт (Аньлю режет ей горло), прежние чувства режутся сталью (она вонзает меч ему в живот).       Цуньчи победоносно кричит, ведя отряд на чужую деревню, от которой остаётся одно лишь пепелище. Он тушит огонь сам, призывая дождь.       У них не было и шанса. Именно поэтому они действовали исподтишка.       Золотой мальчик и золотая девочка спасают клан, уничтожая другой. Беженцы бегут прочь. «Как оно теперь, Цуньчи? Каково быть лучшим?» Чилу не справляется с бременем славы и уходит в горы.       Хороша, но недостаточно.       Аньлю перед глазами, вражеские солдаты, на помощь к которым бегут их друзья и близкие; все — погребены вместе со всеми чаяниями. Страшный конец объединяет их с матерью и половиной клана Син; многими погибшими Чилу командовала лично. Они могли построить стену, устроить наводнение, растрясти землю, чтоб сил биться с людьми не осталось — лишь противостоять силам природы. Она задумалась об этом лишь после. В воспоминаниях.       Ведро холодной воды отрезвило её — Таньлан отставил его в сторону и вышел вслед за Вторым. Лампаду они унесли вместе с собой.       — И путешествует он теперь с мечом и вином... — заканчивает Чилу историю, сочиненную вместе с уличным балагуром в Ланьлине. Чай потихоньку выветривается из её головы.       Пальцы, лишённые ногтей, саднят, но она не переживает — заживут и вырастут снова. Куда хуже слабость в голодном теле без духовных практик, и то, что до золотого ядра не дотянуться. Руки-ноги — вода, трясутся, стоит собрать крупицы отваги, и всё же Чилу встаёт пошатываясь. Разминает шею, спину, тело целиком. Пока палачей нет, стоит воспользоваться временем сполна, набраться сил и что-то придумать.       Она здесь давно, а Мейфенг там совсем одна. И ей очень не хочется дожидаться того, кого пригласила эта двоица, в состоянии, как сейчас.       Вдох. Выдох. Чилу садится на сухом островке у решётки в позу лотоса, складывает руки в мудру Варуны и дышит, стремясь разблокировать меридианы в своём теле, дотянуться до своего ядра и почувствовать единение с окружающим миром. Сосредотачивается на точках, где расположены татуировки: дерево — на животе, над печенью, огонь — прямо под сердцем, вода — над почками, земля и металл — на животе, над селезёнкой, и на груди, с двух сторон, где располагаются лёгкие. Она почти чувствует, как бежит по меридианам энергия вместе с теплым огнём дыхания...       ...и слышит шаги с мелодичным звоном, лёгкие, как шаги воина, и совсем не похожие на шаги Таньлана и Второго.       Чилу отбрасывает в сторону кандалы — они, разогретые, светятся в темноте и с шипением гаснут в луже воды, — а затем льнёт к прутьям решётки, вглядываясь в темноту. Босые ступни чувствуют чье-то присутствие так же хорошо, как слышит ухо. Гость высок и крепок, спокоен, как стрелок на охоте, и от него веет очень мощной энергией янь.       Словно солнце взошло.       Но Чилу не обманешь светлыми чувствами — она помнит, что те двое ждали прибытия господина, который должен был решить все их заботы и узнать её лицо. Спохватившись, она ерошит себе волосы так, чтобы скрыть черты в тени (в камеру лишь лунный свет пробивается) и запахивает на себе халат в тот же момент, как гость выходит из-за угла и предстаёт во всей красе. Ей видно его намного лучше, чем он видит её.       — Кто вы? — Чилу вонзается в фигуру взглядом. Чёрный с головы до ног, ни одного памятного знака. Тем временем металл под её пальцами уже совсем размягчился. «Как я уже говорила, я не знаю ни о каком мече», — почти срывается с языка, но она ловит слова на самом его кончике. Нет смысла тратить силы на убеждения.       Цзян Чэн слышит голос тихий, как предсмертный шепот, и подмечает гордую осанку пленника даже среди окружающего смрада.       — Я хочу знать то, что знаешь ты. — Отвечает он, и Чилу более не слушает. Следующие мгновения полны анархии: прутья решетки плывут в сторону, разогретые докрасна, металл звенит о металл и в воздухе застывает леденящее "Стой!" Она почти смеется, когда слышит это: неужели он верит, что она остановится? Промедление на войне стоит жизни, как и в любой битве, а подчиненные этого ублюдка достаточно сказали о предпочтительных методах и средствах своего господина. Достаточно, чтобы начисто отбить желание говорить с ним мило.       — Да я же... - пытается говорить что-то мужчина, но она не слушает: бьет наотмашь. Он хорошо сложен и ловок, раз способен уворачиваться. Чилу подмечает и стать, и сноровку, и силу, когда уводит его удары в сторону по кругу с помощью потоков воздуха, стараясь свою скорость обратить в натиск, а его силу — в неповоротливость. Пусть они почти одного роста, она юркая, словно рыба в воздухе, а он более терпелив и осторожен.       Меч возникает между ними лишь раз, в самом начале, когда мужчина отбивает от себя кусок погнутой решетки. Далее клинок не вмешивается. Чилу замечает это, но не задумывается - некогда. Израненное тело, уставший разум единогласно требуют лишь одного - бежать, бежать без оглядки, пока это проклятое место с проклятыми людьми не останутся далеко позади.       Она не может позволить себе умереть здесь и сейчас.       Но она испорчена стараниями палачей: оба чувствуют это. Быстрота ударов меняет темп, мощь сведена к минимуму, координация страдает; Чилу видит ошибку за ошибкой словно бы со стороны и в конце концов, от отчаяния, пускается в стезю, которую никогда не любила. Легкая поступь шагов и воздушная мягкость рук переходит в мощный замах ногой, резкий выдох — и мужчину обжигает пламенем.       Он едва успевает увернуться. Выражение на его лице не ужаса полно, а какого-то глубокого презрения и отвращения, как у человека, встретившегося с давно позабытым кошмаром.       Из обмотанной бинтом ладони выползает кнут, окутанный молниями, и в следующее мгновение Чилу обнаруживает себя уже на земле, оглушенную; деревянные стеллажи вокруг объяты огнем, тело дрожит, как от разряда молнии, и его обвивают путы, а мужчина нависает над ней и убирает с лица прядь волос. Наклоняется и цедит прямо в ухо:       — Мы с тобой славно поворкуем.

***

      — Еще раз, остановимся на людях, что тебя похитили.       — Да. Таньлан — козел в шкуре тигра.       — Исчерпывающе. А второй?       — Второй глаза рыбы выдает за жемчуг.       Цзян Чэн прикрыл глаза.‎ «‎За что мне все это?»‎ — вопрошал он сам себя и сам же оставлял сей вопрос без ответа. Известное дело, за что: взялся за работу, так продолжай, сколь бы сложна ни была. Вступив в схватку со сбежавшим пленником, он ожидал, что на шум сбегутся солдаты, и предвещал неприятный, но разговор, однако вместо этого те попытались повязать его, Цзян Чэна, так что вместо переговоров глава ордена Юньмэн Цзян просто поджег дом деревенского старосты и скрылся в ночи вместе с боевым трофеем.       Допрос оказался еще хуже. Мало того, что пленник ничего не знал о боях, так и о причинах своего заключения всего лишь строил догадки; след, подброшенный Ли Сонг, оказался ложным, и он потратил кучу времени и сил на расследование чужих проблем. И похищенный чужой пленник начал паясничать сразу же, как поел и набрался сил, даже несмотря на то, что был связан по рукам и ногам Цзыдянем. О себе рассказывал расплывчато, лишь твердил об обещании, похитителей описывал идиомами... Тем не менее, Цзян Чэн склонен был ему верить. Показания касательно пыток подтверждались физическими доказательствами: следы на теле побоев и удушения, общее истощение и рвота, последовавшая после первого приема пищи, вырванные ногти на левой руке (эти раны еще сочились сукровицей, пришлось обработать их и забинтовать — этому его научила Вэнь Цин в годы войны, когда Цзян Чэн заходил в деревню беженцев).       — Имя твое?       — Санбао.       — Снова шуточки. Я серьезен.       — Как и я, господин Даюн. — Очевидно вымышленное имя Чилу протянула с особой интонацией. Интуитивно она старалась говорить чуть ниже, чем обычно, хотя ее голос и без того был довольно грубым для женщины. Далее последовало пояснение. — Это действительно мое цзы. Развяжете — скажу и мин, может, еще что-то интересное... Мы с вами славно поворкуем.       Теперь Цзян Чэн окончательно убедился, что пленник по бессовестности способен составить конкуренцию Вэй Уясню, как и по неприличию, и подозрительным наклонностям, однако, несмотря на все это, отозвал Цзыдянь в форме кольца.       — Они говорили при тебе о чем-то, что не касалось пыток?       Чилу, разминавшая спину в причудливой позе, изрекла некие согласные звуки и повернулась к нему. Весь путь из темницы под кромку леса она провела в сознании, видя и слыша все, что происходило вокруг, и поступившая информация немного смягчила ее душу по отношению к неожиданному ночному гостю. Симпатию в значительной степени притупляли путы, ныне снятые, и теперь она без зазрения совести разглядывала повелителя судеб. Волевой подбородок выдавал в нем крутой нрав, а тонкие брови вразлет — надменность, ровно как и поджатые губы; все в целом формировало лицо человека, готового откусить вместо пальца руку по самый локоть, если ему что-то не понравится... Как строптивые младенцы, когда им не поменяли вовремя пеленку, или бабушка Син, когда скажешь ей какую-нибудь глупость. Столкнувшись с подобной аналогией впервые, Чилу прыснула, чем заслужила недоуменный взгляд Даюна в свою сторону.       В остальном... Лишь теперь ей представилась возможность осознать услышанное в темнице и составить собственное мнение касательно полученных сведений. Скудных, но интригующих; на первый взгляд, ни меч, ни местность под названием Су не имели к ней никакого отношения. Но причина, по которой ей довелось прикоснуться к чужой истории, интриговала куда более неизвестных деталей. Почему они приняли ее за другого?       У нее было лишь одно убедительное предположение, от которого сердце пускалось в пляс.       Она рассказала Даюну, что знала, и после вопросы как-то сами собой иссякли: даос в черном погряз в раздумьях, а освобожденная пленница погрузилась в медитативный сон, чтобы пополнить силы. Подобная техника оказывалась весьма полезной в полевых условиях, когда отсутствовало время на сон полноценный. В военное время они с братом часто прибегали к ней.       Проснувшись на заре от капли дождя, капнувшей на нос, Чилу огляделась вокруг и заметила даоса за разминкой с мечом.       — Мне нужно идти. — Объявила она и накинула на себя ханьфу, сохнувшее у костра. Ночь пришлось провести в нижних одеждах, скрывавших самое важное, поскольку в ином случае слои ткани попросту не высохли бы. Даюн глянул на нее хмуро и вдруг кинулся к ней: на дороге, близ которой они разбили в лагерь, послышалось ржание лошади.       — Прячься, быстро! — Он почти затолкал Три Сокровища в кусты орешника, а телега была уж здесь, и со скамейки плача сваливалась девушка в обносках с растрепанной косой и бросалась в их сторону. Град кулачков врезался ему в спину — легко и почти невесомо. Такого с ним не случалось порядочно давно (с тех самых пор, как Яньли вышла в девушки).       — Отпусти! Пошел прочь! Лу! — Так уж случилось, что первой Мейфенг заметила именно Чилу, стоявшую лицом к дороге, а уж потом Цзян Чэна, пытавшегося ее спрятать. И глава ордена Юньмэн Цзян, и наследница горного ордена Син настолько опешили, что не находили слов; Чилу вовсе смотрела на девушку, словно на привидение. Внезапно объявившаяся госпожа и сама, разглядев мужчину подле подруги, сплоховала лицом. Видимо, вспомнила о муже.       — Мейфенг? — прошептала Чилу с облегчением, еще не веря, не до конца понимая. — Живая...       — Да! — смеялась Мейфенг, обнимая крепче, чем ожидаешь от благородной госпожи. — И ты, ты, ты тоже живая! А я... Я уже думала... Я уже думала ты... Мертвая... Или сбежала... Лу, что случилось? Что с тобой?       — Что со мной... — пробормотала Чилу, обнимая ее в ответ; прежде, чем она успела что-то сказать, Мейфенг вдруг потяжелела в руках да так и осела наземь. Чилу — следом. — Да с тобой что?       Вместо ответа из горла девушки вырвался кашель такой силы, что душа могла вырваться вместе с ним, а тело свела судорога. Подозревая худшее, Чилу приложила руку к ее лбу и тут же в панике одернула — горячий!       Все симптомы напоминали лихорадку.