Пробуждение Башни

Харальд поднял воротник плаща, защищая лицо от поднявшегося ветра. Зигфрид передал ему сообщение Эраэля полчаса назад, у него было ещё минут двадцать до назначенной встречи. Он закончил отчёт, разобрал все накопившиеся материалы, подготовил бумаги, даже собрал вещи. Больше не было причин оставаться здесь – только ответить на вопросы и получить ответы. Последний штрих, последняя встреча. Вежливость требовала попрощаться с теми, кого он вовлёк в расследование и с кем вместе его вёл, или хотя бы зайти к доктору Мерницу, но Харальду не хотелось никого из них видеть. Он слишком устал, не только физически, но и морально, но позволить себе эту усталость он смог только сейчас. В действующей армии люди гораздо больше зависят друг от друга, от них требует меньше индивидуальности, и больше стандартизированности. Они связаны необходимостью выжить там, где в одиночку это просто невозможно. Служба в Управлении Безопасности оставляет больше свободы и ставит человека один на один против всей структуры Империи. Харальд не привык доверять тем, кого знает всего неделю, не привык полагаться на непроверенных людей, не привык к эмоциям и привязанностям. Смотреть и анализировать со стороны было намного проще. В городе он знал, по каким правилам и шаблонам думают и действуют люди, здесь же пришлось подстраиваться под структуру, выстраивать связи, иначе клубок было не распутать, иначе он не смог бы понять мотивацию и вероятность, не смог бы заручиться поддержкой. Это было неприятно, это выматывало. Ему хотелось разорвать всё, что успело возникнуть между ним и остальными участниками расследования. В голове осталась только одна мысль – меня не должно здесь быть. Песок с тихим шуршанием царапнул сапоги, плеснул колючими кристалликами в лицо. Воздух, густой и влажный, пах горячим металлом и камнем. Мимо куда-то пробежал солдат в серой, застёгнутой на все пуговицы форме, он быстро и немного небрежно отдал честь, едва скользнув взглядом по чёрному плащу с нашивками. Люди успокоились на удивление быстро, подозрительность и напряжение исчезли, как будто ничего не произошло. Дисциплина и доверие необходимы для выживания, такова особенность этой среды, в городе всё иначе, ему не следует об этом забывать. Харальд покачал головой и достал последнюю сигарету из пачки. Огонёк зажигалки лизнул чёрный бархат, отблеском осветил ладони. Любое сообщество – это система, достаточно стабильная, чтобы возвращаться в состояние равновесия при не слишком больших отклонениях. Столбик серого пепла беззвучно осыпался на песок. Харальд достал телефон и откинул крышку. Тяжелый, выкрашенный под чёрный метал, с тонким бронированным покрытием и выгравированным сзади большим имперским орлом, надёжный и долговечный. Ни одного неотвеченного вызова, ни одного сообщения – они оба молчали, не решаясь нарушить тишину. Что это – доверие? Или просто страх? Ложь, в молчании нет никакого смысла, в тишине нет ничего невысказанного, это просто отговорки. Им нечего сказать друг другу, после стольких лет, после всего, им просто нечего сказать. Харальд усмехнулся и захлопнул телефон. Зачем ему слова, если всего через сутки он сможет увидеть его? На песок падал снег, серый, пока ещё слишком мокрый и липкий. После такого на стенах остаются грязные разводы, и мусора становится меньше. На улице почти никого не осталось, при таком ветре и снеге инструкция предписывала личному составу оставаться в помещениях за исключением патрульных и тех, кто находится за границами лагеря, все работы, не являющиеся срочными, приостанавливались, тренировки проводились в специальных крытых зданиях. Харальд затушил сигарету и не торопясь пошёл к насыпи. Эраэль откинул со лба растрёпанные ветром волосы. Ему не нравился снег, и он зябко ёжился. В такую погоду у него всегда болела голова, и снились вязкие, густые, как патока сны, от которых так трудно проснуться. Когда шёл снег, Эраэль мог целыми дням сидеть в ванной, и тогда Келис, его компаньонке, приходилось всё время подливать горячую воду. Ему хотелось отмыться от этого мерзкого ощущения серой грязи на коже, но не получалось, потому что она разъедала изнутри. Эраэль чувствовал воду, где бы и в каком бы виде она ни находилась, но в этом снеге вода была больной. Он услышал шаги немного раньше, чем почувствовал чужое присутствие. Песок с шумом осыпался, едва не утягивая за собой. Человек остановился, то ли собираясь с мыслями, то ли давая себе отдых. Эраэль передёрнул плечами и поправил ворот рубашки. Рейденберг хорошо постарался и заслужил ответы на свои вопросы. То, что должно было произойти в городе, уже произошло, больше держать его здесь незачем, но Тариэль просил дать ему ещё немного времени. Странная просьба, но Эраэль редко спорил, его не интересовали дела его братьев и сестёр, интриги и политика, больше всего он ценил тишину, покой и созерцание. Его разум был похож на текущую воду. И вот теперь человек поднялся на насыпь и по спокойной гладкой поверхности пошла рябь. Одно его присутствие вносило дисгармонию, нарушало покой. – Доброе утро, штандартенфюрер Рейденберг. – Эраэль не хотел говорить с ним, но его попросили. Этот человек – камень, брошенный в воду, каждое его действие – ещё один маленький камешек. Этот человек – запруда, удерживающая поток. Этот человек – река и лист, подхваченный этой рекой. Рейденберг только молча отдал честь. Его позвали, поэтому у него было право не начинать разговор первым. Эраэль тихо вздохнул, ещё немного и он вернётся в город, тогда он обязательно попросит Келис сделать ему ванну. Харальд отдал честь, старательно повторяя нужное движение так, как ему когда-то показывали ещё в Академии. Индиго смотрел куда-то вдаль, словно не замечая стоявшего рядом с ним человека. – Здесь красиво. – Эраэль всё-таки нарушил молчание. Он по-прежнему не смотрел на Харальда. – Но немного не человечно. Среди этого бескрайнего песка слишком легко потерять свои границы, забыть, что отличаешься от того, что тебя окружает. Харальд невольно улыбнулся одними краешками губ. Наверное, Индиго думает, что он не способен его понять, но на самом деле в этом нет ничего сложного. Просто большие однообразные пространства ослабляют самосознание. Трудно поверить, что есть что-то кроме этого бесконечного песка, даже если это что-то – ты сам. Человек как рисунок, ограниченный чётким силуэтом – внутри него законченная композиция, целостная и наполненная смыслом, но если стереть этот силуэт, то она станет всего лишь частью общего фона, ничем не отличающейся и не выделяющейся. Просто философия, не более чем упражнение для ума. Харальд пожал плечами. Его никогда не привлекало подобное, слишком материальным, структурированным и детальным был его мир. Конечно, он всего лишь деталь в механизме Империи, но чётко определённая, конкретная деталь. В городе нет таких больших пространств. – Вы хотели видеть меня. – Всего лишь констатация факта. Зигфрид сказал ему, что, скорее всего, Индиго знали о предательстве Глейпнира и просто хотели найти Ансельма и проверить его самого. Это всего лишь его домыслы, вполне возможно, не далёкие от правды. Но тогда выходит, Индиго лгали ему? – Ты веришь тому, что тебе сказал Зигфрид? – В голосе ни тени любопытства, просто уточнение. – Допускаю. – Харальд не лгал. Индиго действительно могли знать про Глейпнира и использовать его как приманку или, скорее, учитывать вероятность его участия. Так же, как с Фенриром. Эраэль повернулся и посмотрел ему в глаза. Харальд постарался очистить голову от мыслей, так было проще выдержать и не отвести взгляд. В глазах ребёнка была вечность, бесконечные годы, тёмные, туманные пути и выжженная земля. В них было страшно смотреть, но отвернуться тоже было невозможно – они не пускали. – Почему началась эта война? – В голосе Индиго мелькнула насмешка, едва уловимое любопытство. – Потому что иначе Республика начала бы войну первой. Я видел их солдат, они готовились. – Харальд облегчённо выдохнул, когда Эраэль снова отвернулся. – А ты не думал, что они могли готовить их не для нас? Ты никогда не задумывался, что кроме Империи и Республики, могут быть другие страны? – Индиго наклонил голову к левому плечу и чуть повернул, так чтобы видеть Харальда. – Или это слишком большой масштаб, ты просто не можешь представить себе столько земли и столько людей? Другие страны? Харальд не мог ничего ответить, он должен был предполагать, что они есть, должен был учесть их. Индиго прав, этот масштаб слишком велик для него. Тогда выходит, они просто воспользовались ситуацией, вынудив Республику сражаться на два фронта? Даже не подлость, всего лишь политика. – Я не мог предположить подобного. – Харальд склонил голову, признавая правоту и мудрость Индиго. Им не нужно его признание. – В таком случае, зачем нам было ввязываться? – Хочешь сказать, какую выгоду мы получим? – Харальду показалось, что мальчик улыбнулся. – Там в пустыне стоит пара заводов, уже давно не работающих и разрушенных. При них когда-то были построены лаборатории, где исследовались проблемы радиационного заражения и его ликвидации. – То есть то, что поможет очистить Пустоши? – Харальд поражённо посмотрел на Индиго. Радиоактивное заражение было наследием Последней Войны, самым опасным врагом, с которым сталкивалась Империя, невидимым и до сих пор не побеждённым. Они смогли лишь остановить, отбить часть территории, приспособиться, но Пустоши всё ещё были угрозой, напоминанием и кошмаром. – Верно. Ты всё правильно понял. Но, чтобы добраться до тех заводов, нам надо захватить некоторую часть пустыни. Опять же, Империи нужно движение, стагнация приводит к разложению. – Эраэль пожал плечами. Этот человек всё равно не способен понять аналогию со стоячей водой. – Много причин, и несколько поводов начать именно сейчас. В том числе и из-за Пророка. Ему нечего обещать, кроме того, что мы сами способны дать Империи. Вот только мы не говорим, а делаем – это не так эффектно. – Выходит, этот спецотряд химер готовился как раз для похода к одному из этих заводов? – Харальд нахмурился. Это многое объясняло – и скрытность, и особую специализацию и незаменимость бойцов, и даже Индиго-наблюдателя. – Угадал. – По губам Эраэля скользнула озорная улыбка, – но на самом деле причин больше. Это и предотвращение агрессии Республики, и попытка захватить новые территории – меня послали сюда определить, есть ли здесь достаточное количество грунтовых вод – и рычаг регулирования общественного мнения. У всего этого были причины, война – не наше желание. – Я понимаю. – Харальд снова склонил голову. Он не обвинял, не спрашивал, но Индиго всё равно решил оправдать свои действия. Они снова и снова выманивали Пророка, провоцировали его, заставляя проявить себя. Эта война была, помимо всего прочего, ещё одной такой ловушкой. Они словно прощупывают друг друга, испытывают и, в то же время, готовятся к открытому столкновению, битве лицом к лицу – слишком не похоже на Индиго, неужели они признали его равным? Пусть так, эта причина – лишь одна из многих. Кажется, Башня никогда ничего не делает для чего-то одного, всегда преследует множество целей. – Не думаю, что до конца, но тебе это и не нужно. – Эраэль пожал плечами. Забавный человек, хоть и на четверть один из них. Он слишком много думает, ему бы стоило больше доверять себе. – У тебя остались какие-нибудь вопросы? – Кто такой Пророк? – Харальд знал, что ему не ответят, но сейчас это интересовало его больше всего. К тому же ответ легче искать на тот вопрос, который задал. – Ты должен узнать это сам. Нам не хотелось втягивать тебя, но у нас не было выбора. – Эраэль почти равнодушно посмотрел на Харальда. Нам – это он про Индиго? – Из-за тебя. Из-за твоего компаньона. Вы можете стать ключом, поэтому вас надо беречь и в тоже время обучать. – Я не понимаю, что значит – ключом? – Харальд нахмурился. Под компаньоном, скорее всего, Эраэль имел Нэля, но при чём тут он? Или дело в том, что он бывший последователь Пророка? Единственный, кто знает его, видел и предал. – Пророк знает, кто ты, знает про твои гены. Он будет искать тебя. Он ищет твоего компаньона. – Эраэль повернулся к Харальду и чуть откинул голову назад. Казалось, мальчик рассматривает что-то за его спиной. – Он был лучшим его творением, а ты забрал его себе. Но это не важно, он всё равно не видит в вас угрозы, а зря. Мы видим. Ответь мне, Харальд фон Рейденберг, чью сторону ты выбираешь? – Я присягал защищать Империю, и не собираюсь отступаться от своих слов. Я буду сражаться так, как умею, с теми, кто попытается ей навредить. – Харальд настороженно смотрел на Эраэля. Они не доверяют ему после стольких проверок? Каких ещё ответов и доказательств от него ждут? – Я хочу сохранять, а не разрушать. Пока что, я не верю в то, что Пророк способен построить что-то, хотя разрушать он умеет. – Неплохо, ты верен Империи, не кому-то лично. Даже Принцу? – В глазах Индиго вспыхнули и тут же погасли озорные огоньки. – Нет. Я не предан ему. Я не настолько глуп и самоуверен, – Харальд позволил себе лёгкий намёк на улыбку, – и я ещё хочу жить. Я пробыл с ним достаточно долго, чтобы понять, что он делает с теми, кто ему надоедает. – Вряд ли ты надоешь ему так быстро. Что ж, – Эраэль снова поймал взгляд Харальда, – Башня снова задолжала тебе услугу, мы благодарны за работу. Если у тебя будут вопросы, мы ответим, если захотим. Когда угодно, если у нас будет время. Харальд склонился в прощальном поклоне. Сейчас ему нечего было спрашивать – он и так узнал больше, чем хотел – и не о чем было просить, самое важное ждало его дома. Эта услуга ему ещё пригодиться, он был в этом уверен. Харальд уже спускался с насыпи, когда услышал голос Эраэля. – Будь осторожен, Харальд. Больше доверяй своему чутью и не упускай из виду своего компаньона. – Индиго говорил тихо, он едва слышал его. – Прошлое нельзя изменить, как бы нам этого ни хотелось. Забыть его тоже получается не всегда, поэтому помни. Ветер жарко плеснул в лицо, поднял волну песка на гребне насыпи, когда она опала, мальчика в белой одежде нигде не было видно. Харальд отвернулся и пошёл вниз, к лагерю, серый снег неприятно лип к коже, заставляя безотчётно смахивать его и наклонять голову к земле. У всех войн есть причины, у всех поединков – какой-то исход, кто-то проигрывает, кто-то побеждает. Почему Индиго решили вернуться к заброшенным заводам именно сейчас? Империи пришло время меняться, или они просто хотели опередить Пророка? Почему именно сейчас? Слишком сложные вопросы для одной маленькой фигуры в большой игре. Рольф помог Харальду донести вещи до перрона. Небольшая, засыпанная песком площадка, столб с часами и навес. Как и в день его приезда, скамейки были заняты. Зигфрид, как и тогда, нервно и настороженно смотрел на Хайнриха, Абелард прищурившись следил за своими полицейскими, в который раз проверяющими мусорные баки в поисках взрывчатки. Альберт и Катарина о чём-то беседовали, стоя почти у самого края платформы. Чуть в стороне от людей стояли Сурт и Вигрид, рядом с ними – Густав, непривычно серьёзный, в армейской форме. Когда Харальд поднял по ступеням, разговоры оборвались – они ждали его. – Штандартенфюрер Рейденберг. – Хайнрих с трудом поднялся и подошёл к нему. Альберт Мерниц кивнул Катарине и поспешил к своему пациенту. – Вам всё-таки удалось закончить это расследование. Может, это прозвучит грубо, но я рад, что вы уезжаете. – Я тоже. – Харальд улыбнулся. Раз он уезжает – значит всё, закончилось. К тому же, он так и остался чужаком, к нему так и не привыкли. Ни ему, ни собравшимся проводить его людям, больше нечего было сказать. Этого просто не требовалось. Он возвращался в свой мир, они оставались восстанавливать свой. До прибытия поезда оставалось ещё пятнадцать минут. Харальд подошёл к краю платформы и посмотрел вниз. Тёмные массивные электромагниты, тонкая острая проволока в центре – перестраховка, на случай их отключения. С двух сторон – высокие щиты, защищающие от ветра, песка и камней. Империя всегда заботилась о дорогах и связи, иначе невозможно было контролировать удалённые и малонаселённые районы. Харальд поднял голову и посмотрел вдаль, туда, куда уходили рельсы. Тяжёлые, влажные тучи медленно ползли по невидимому небу, подгоняемые ветром. Где-то за горизонтом шёл снег, скорее всего, грязно-серый, липкий и холодный. А что если там, за тучами, неба больше нет? Харальд так и не нашёл ответ на этот вопрос. Возможно, Сиг и прав, там действительно больше ничего не осталось ни для них, ни для их потомков. Нечего хранить, нечего завещать – только пустота, песок и радиоактивный снег. То, что оставили им, то, что они могли передать дальше. Там, за его спиной, за лагерем в пустыне есть развалины старого завода, крошечный шанс на избавление от вечного страха. Великая цель и большие жертвы, стоит ли оно того? Можно ли сравнивать жизни, платя сотней за тысячу? Каждый раз оправдываться тем, что уже многие погибли, и остановиться – значит предать их память. Трудно принять решение, трудно манипулировать и обрекать, зная, кто вернётся, а кто нет. Дети могут себе позволить быть жестокими, если притворятся, что не ведают зла, у него нет права закрывать глаза и лгать самому себе. Всегда будут те, кто жертвует, и те, кем жертвуют – это неизбежная цена преобразований. Это верно для каждого человека, это верно для всей страны и, возможно, всего мира. Никто не может гарантировать, что за жертву ты что-то получишь, но ничего не отдав, ничего и не приобретёшь. Мир несправедлив и нелогичен, но именно эта несправедливость делает его непредсказуемым, а значит, интересным и реальным. Рольф стоял у столба, скрестив руки на груди, и курил. Он не ожидал, что придут все, кто-то – возможно, но всем им не было никакой нужды собираться на перроне. Этот детектив всегда держался в стороне, но как-то умудрился связать их общей тайной и общим подозрением в грехе, теперь они всё время будут искать друг друга. Да что уж там – мы. Некоторое время Рольф тоже был подозреваемым, немного обидно, но даже интересно. Хайнрих, конечно, прав – хорошо, что он уезжает, вот только ему казалось, это далеко не конец – ни для Рейденберга, ни для них. Их втянули во что-то неприятное, из такого так просто не выберешься, а уж без потерь – и подавно. Сейчас Рольфу больше всего хотелось взять своих ребят и отправиться в разведку, куда-нибудь поближе к врагу. Вроде бы расследование длилось всего несколько дней, а они все выглядят уставшими, выпотрошенными, постаревшими. Зигфриду досталось больше всех, один из его подчинённых оказался сообщником Каспара, Рольфу почти было его жаль. Начальник местного отделения Седьмого Отдела Пятого Управления сидел в стороне от всех, обхватив себя руками за плечи и едва заметно раскачивался из стороны в сторону. Он выглядел бледным, похудевшим, как наркоман во время ломки. Похоже, эти ребята выжали из него все соки, скоро останется одна пустая оболочка. На Рольфа присутствие Индиго почти никак не влияло, но большинство нервничало, у кого-то начинала болеть голова, а вот Зигфриду приходилось хуже всех, он был как-то по-особенному на них настроен. Столбик пепла с сигареты упал на вычищенный снегом бетон и рассыпался тонкими чешуйками. Рольф усмехнулся, заметив, как Харальд комкает в ладони пустую пачку. Последние пару дней детективу пришлось экономить, а всё равно не попросил каких-нибудь других. Таких, как у него, здесь было не достать. Интересно, о чём он думает? В конце концов, Рейденберг такой же человек, и скорее всего, так же устал от всего этого. Рольфа в городе никто не ждал, но ему тоже иногда хотелось приехать туда, снять комнатку и завалиться спать дня на два. Без воздушных тревог, тренировок, вылазок, постоянного ощущения опасности и песка, особенно без песка. А ещё поесть в какой-нибудь кафешке, медленно, не торопясь. Но это всё когда-нибудь потом, когда Канцлер соизволит заключить мир. Всё-таки Рольф был военным, его вполне устраивала такая работа, он давно привык ко всем неудобствам и в мирной обстановке чувствовал себя неуютно. Хотя мира на его жизнь не хватит, Империя всегда будет воевать если и не на юге, то на севере точно. Хайнрих устало откинулся на спинку скамейки. Доктор Мерниц уже начал постепенно снижать дозы обезболивающих, но добавил регенерантов, поэтому боль стала сильнее, но и восстановление ускорилось. Ещё пара недель, и он сможет вернуться к работе, хотя, кажется, всё самое интересное прошло без него. Хайнрих потёр виски, чтобы унять несильную, но тянущую, вязкую боль. Не помогло, он кивнул стоявшему неподалёку доктору Мерницу, давая знать, что он в порядке. Конечно, это было ложью, они оба это понимали, но если он мог сам кивнуть, значит, действительно не всё так плохо. Его тело выдержало, он шёл на поправку, а Михаэль пока так и не пришёл в себя. Альберт ничего не говорил, но они оба понимали – бесконечно так продолжаться не может, рано или поздно мальчика придётся отключить. Хайнрих пытался убедить себя, что надежда ещё есть, но получалось плохо. Да и за простой оборудования придётся отчитываться – если аппарат искусственного жизнеобеспечения понадобится для кого-то из солдат, он должен быть готов, а не занят каким-то безымянным мусором. Хайнрих крепко зажмурился и снова открыл глаза. Ему стоило прекратить изводить себя, здесь он ничего не мог сделать, и именно это раздражало больше всего – бессилие. Если бы у него была хоть какая-то работа, хоть что-то, что отвлекает, это могло бы помочь, но Альберт не пускал к нему никого из его людей, а все материалы расследования убийства химер он уже перечитал три раз. Единственное, что ему оставалось – ждать. Абелард нахмурился и отвернулся от Зигфрида. Хайнрих сказал грубость, но в чём-то был прав – пусть уезжает, они могут справиться и без него. Он злился не на Рейденберга, а на себя, на свою беспомощность и несостоятельность. Абелард был уверен, Зигфрид и Хайнрих сейчас чувствуют то же самое, они просто не смогли заподозрить кого-то, настолько им привычного, и потому упустили шанс раскрыть дело. Это была их работа, а они могли только выполнять чужие приказы. Обидно. С другой стороны, эти убийства были лишь частью чего-то большего, накрывшего собой всю Империю. Абелард чувствовал это, знал почти наверняка, что всё это не было блажью или случайностью, и это не нравилось ему ещё больше. Обычные и привычные преступления, которые легко раскрывать, наверное, любой другой на его месте предпочёл бы ссору с дракой или убийство из зависти. Ещё кто-то мог бы сказать, что лучше бы преступлений вообще не было. Абелард не желал ни того, ни другого, не хотел он и лезть в дела тех, кто был на несколько уровней выше его. Как ни противно, но именно это он сейчас и делал. И ещё хуже было то, что они почти ничего не могли предпринять, только наблюдали, как другие рискуют и принимают решения. Обидно. Он не настолько умён, да это и не его уровень, но всё равно – обидно. Зигфрид нервно передёрнул плечами. Господа остались удовлетворены его работой, но были слишком перевозбуждены грядущей экспедицией, у него до сих пор болела голова. Не то чтобы его раздражал Рейденберг, скорее Зигфрид считал, что он лезет не в своё дело. Игры Господ слишком сложны, потому что взрослым никогда не понять, как думают дети. Полагать, что ты в чём-то разобрался, как минимум наивно. Сам Зигфрид даже не пытался уловить связь действий, событий и приказов – он просто делал то, что ему говорили. Такова структура Империи – общую картину видят только Господа и Канцлер, они отдают приказы тем, кто стоит сразу за ними, объясняют каждому его часть, и так дальше, до самого низа, где остаётся только чёткий приказ, лишённый какого-либо смысла для того, кто его исполняет. Чтобы больше понять, надо просто подняться на следующую ступень, иначе можно влезть в то, что тебя не касается. Хотя Рейденберг тоже их игрушка, тоже всего лишь выполняет приказы, разве что не сформулированные на бумаге и не занесённые в протоколы. Всё так, как и должно быть. Зигфрид устало вздохнул. Есть случайности, которые приводят к катастрофам, как, например, шофёр, потерявший управление. Есть чёткие схемы, где самые страшные риски всегда учтены и предупреждены. Если есть выбор между слепым подчинением продуманному приказу и бездумной погоней за удачей, он всегда выберет первое. Зигфрид отвернулся и задумчиво посмотрел вдаль. Ему никогда не везло, вместо удачи всегда выпадал несчастный случай. Лучше пусть кто-нибудь другой позаботится о том, что будет в его завтра. Катарина задумчиво смотрела, как Альберт суетится рядом с Хайнрихом. Она уже почти не обижалась на Глейпнира за его ложь, но всё равно это казалось ей ужасно несправедливым. Почему она? Почему именно ей так не везёт? С другой стороны, такие проблемы у неё только в личной жизни, в остальном полный порядок. Не хотелось оставаться одной, засыпать в холодной постели и никого не ждать по вечерам, но что поделать, если всё так выходит? Наверное, стоит остановиться и перестать искать того, кто согреет. У неё есть химеры, о которых надо заботиться, работа, которая нравится, так что ещё нужно? Ребёнка только никогда не будет, с этим придётся просто смириться. Больше желать уже нечего, осталось посвятить свою жизнь тем, кому она нужна. Катарина устало улыбнулась. Да, действительно, о чём она только думала? Подвергать их риску лишь из-за своего эгоизма? Нет, пора заканчивать. Если она не видит таких очевидных вещей, не замечает простейшей нестыковки и не может себе признаться, что химера просто не способен хотеть женщину, значит, с ней что-то не так. Дура она – вот что. Катарина вздохнула и провела рукой по лицу, стряхивая песок. В этой пустыне кожа высыхает, а нормального крема не найти, да и химерам не всякий запах нравится. Теперь она будет жить только для них, тогда точно не сможет никому навредить. Химеры будут её детьми. Катарина покачала головой. Глупая, могла бы догадаться и раньше. Каждому своё – кому-то мужчина, кому-то химеры, а кому-то ничего. У неё хотя бы есть её подопечные, и их у неё никто не отнимет. Она будет за них сражаться, за каждого, до самого конца. Альберт убрал руку от запястья Хайнриха и удовлетворённо кивнул. Его пациент шёл на поправку вопреки прогнозам своего лечащего врача. Доктор Мерниц был уверен, что он сдастся и не захочет бороться. Медленной смерти не будет, тоже неплохо. Альберт едва заметно улыбнулся, посмотрев куда-то в сторону. Вскрыть труп Хайнриха или проследить за его восстановлением и возвращением в ряды армии – ему было равно интересно наблюдать и за тем, и за другим. Всегда есть то, что не нельзя предсказать или спрогнозировать, что не поддаётся изучению и не вписывается ни в какие каноны и научные статьи. Воля – вот что порой определяет, выживет человек или умрёт. Ещё студентом он пытался понять, в чём разница между живым и мёртвым пациентом, если диагноз и прогноз у них одинаков. Стечение обстоятельств, разные физические данные, чистота генов или ошибка медиков? Альберт проверял и перепроверял – внутри ответов не было, вскрытые тела молчали, холодные и безразличные ко всему, что с ними делал болезненно любопытный юноша. Значит, что-то не так с выжившими, но их ведь не вскроешь. Пришлось учиться ставить диагноз на глаз, препарировать взглядом, делать выводы, наблюдая за поведением и слушая разговоры. Пришлось потрудиться, прежде чем найти ответ. Альберт научился читать людей, как медицинскую карту, не и это не всегда помогало – они порой так уверенно лгали себе, что это начинало выглядеть как правда. Доктор Мерниц всё ещё учился, он не собирался останавливаться на полпути. Это расследование дало ему много пищи для размышлений, так что он даже был благодарен детективу. К тому же, Харальд такой интересный экземпляр для исследования. Альберту до дрожи хотелось изучить его, не только разум и мотивы, но и тело, медленно, орган за органом, пока не останется ничего, кроме сухого надиктованного отчёта. В конечном итоге, от всех остаётся только медицинское заключение в архиве. Густав передёрнул плечами. Этот мир был удивительным местом, и люди в нём самые удивительные из всех, но иногда его тяготило их общество. Как, например, сейчас. Каждый думает о своём, принимает важные решения, пытается разобраться в себе. У каждого есть что-то, особенно значимое именно сейчас. Их нет, только каждый по отдельности. Всё-таки это неправильно. Живые существа сбиваются в группы или живут врозь, встречаясь лишь для того, чтобы спариться, но люди ведут себя иначе. Они могут отчаянно нуждаться в обществе, и оставаться одни даже рядом с другими людьми. Они могут хотеть одиночества и непреодолимо зависеть от тех, кто находится вокруг них. Люди словно объединяют две модели поведения – коллективность и индивидуализм. Густав давно это заметил и понял, но ему всё равно было неприятно находиться в толпе, состоящей из отдельных, не связанных личностей – было в этом что-то противоестественное. Группа должна быть группой, неправильно оставаться одному вот так. Живые существа удивительны и прекрасны, он не уставал любоваться ими. И люди самые удивительные из всех. Харальд сжал в ладони пустую пачку из-под сигарет. Хватило ровно на задание. Воздух потрескивал электрическими разрядами, мелкая пыль поднималась причудливыми клубами. Ещё немного, всего несколько минут до прибытия поезда. Харальд обернулся и посмотрел на людей, собравшихся на перроне. Каждый из них думал о своём, ставил свою точку в этой истории. Для него это было привычной работой, немного более запутанной и опасной, но вполне обычной. Для них – другой мир, другой ракурс, другое восприятие того, что их окружало. Разница не слишком большая, просто это не вписывалось в стандартный алгоритм их поведения. Люди не механизмы, они поступают осознанно, их нельзя контролировать – это, конечно, верно, но каждый стремится приспособиться и минимизировать свои затраты, и поэтому загоняет себя в рамки, подчиняет все свои действия проверенным и безопасным схемам. Так проще, так безопасней. Поезд резко затормозил, слегка качнулся, стабилизируя электромагнитное поле. Бронированная поверхность матово блестела, отражая смутные тени вместо людей. Харальд вскинул руку, отдавая честь выверено и чётко. Пешка съедена, фигуре пора возвращаться обратно на свою сторону доски. В этой игре три игрока, не считая случайности – она всегда вносит свои коррективы. Какой бы значимой ни была фигура, ей никогда не увидеть всё поле, а значит, не просчитать ходы ни своего игрока, ни противников. Харальд поправил воротник и направился к поезду. Интересно, какой фигурой его считают Индиго? Купе было просторным, с удобным диванчиком и откидным столиком, встроенным баром и бархатными занавесками на окнах. Харальд запер дверь и расстегнул плащ. Воздух не пах ничем, он уже успел отвыкнуть от такого, прошедшего несколько стадий очистки, обогащённого кислородом и охлаждённого. Мягко толкнулся в ноги пол, поезд начал набирать скорость. Харальд опустился на диван у окна и отвёл в сторону шторку. За стеклом тянулась пустыня, жаркая, пыльная, пропахшая металлом и песком. Наверное, она будет ему сниться. Свежий шрам неприятно ныл, отзываясь на каждое движение. Придётся зайти в военный госпиталь, Альберт обещал переслать туда все материалы, так что избежать этого не удастся. Харальд закрыл глаза и улыбнулся. Всё это было уже не важно, не более чем досадная помеха. Скоро он увидит его, и все тревоги останутся позади. Усталость накатила тяжёлой волной и придавила к дивану. Можно позволить себе расслабиться, больше нет необходимости заставлять своё тело работать на пределе. Харальд закрыл глаза и откинулся на спинку, опрокидываясь в сон. Темно и душно, хочется сбросить с себя то, что давит, но руки хватают пустоту. Впереди свет. Далеко, надо идти. Шаг, ещё один. Под ногами вода. Холодная и густая. Смех. Детский смех. Вода исчезла, сменившись чем-то мягким, щекочущим как толстый ворс ковра. Это трава? Дети играют, бега по поляне, сзади виднеются высокие дома. Они словно не замечают пришельца. Шаг, ещё шаг. Дома исчезают в яркой вспышке, плавятся от дикого жара, выгибаясь и падая вниз. Дым, пепел и пыль поднимаются столбом, заворачиваясь наружу. Дети нашли какое-то насекомое и увлечённо его разглядывают. Жаркая волна расходится от взрыва, сметая всё на своём пути. Больше нет ничего. Мир, стёртый взрывом, словно исчезает. Дети замирают и оборачиваются, смотрят пустыми глазницами. Девочка слева улыбается, и улыбка её похожа на оскал. Она прижимает к животу плющевого зайца. А мальчик с каштановыми волосами и перепачканным в земле лицом протягивает рисунок. На нём трое – родители и он, ребёнок – улыбаются, держась за руки. С неба падают первые капли, смывая рисунок кроваво-ржавыми потёками. Потом приходит волна. Она сметает всё, ломает хрупкие детские тела как фарфоровых кукол, сминает и выгибает. Воздух раскалённый, он выжигает лёгкие, плавит кожу. Хочется кричать, но не выходит. От пронзительного, нечеловеческого смеха сводит горло. А потом падает тишина, такая полная и абсолютная, что в неё не получается верить. Так не бывает. Не там, где есть хоть что-то. Здесь больше ничего нет. Харальд резко выпрямился, тяжело дыша. Ему всё ещё казалось, что его тело горит и плавится в полной, непроницаемой тишине. Тихо гудел генератор электромагнитных полей где-то под полом, шелестели бархатные шторы. И кожа на ладони, с которой он торопливо содрал перчатку, привычно-бледная, с тонкими прожилками вен. Харальд закрыл глаза. Это просто ещё один кошмар, он должен был к ним привыкнуть за столько лет, но всё равно каждый раз они такие реальные. Он почему-то никак не мог вспомнить, какого цвета были глаза у мальчика на рисунке. Почему он видит то, что произошло почти три сотни лет назад? Или это что-то другое? Предостережение, напоминание, от кого и зачем? Харальд зажмурился на несколько секунд и резко открыл глаза. Хватит. Это просто сон. Он устал, так что ничего удивительного. Это просто сон. Харальд отодвинул шторку, некоторое время он наблюдал за тем, как проносятся мимо засеянные поля. Урожай уже почти собрали, кто-то успел засеять новое, и даже начал укрывать его плёнкой, защищающей от снега. Ещё несколько часов, теперь кажется, что это так долго. Харальд провёл кончиками пальцев по губам. Интересно, хватит ли у него смелости встретить на перроне? Он должен ждать дома. Харальд сжал руку в кулак. Пока человек не сдаётся, он сильнее своей судьбы, а у него пока не было ни единого повода опустить руки. Это война, а на войне единственное, что должно заботить солдата, это выживание. А ещё Нэлю придётся компенсировать ему отсутствие сигарет. Харальд вздохнул и сжал в ладони пустую пачку.