The Idiot(s)

Тео и Борис остался. попросил у Хоби разрешения пожить несколько дней, пока не найдет работу и не снимет где-нибудь жилье, а через неделю устроился мальчиком на побегушках в театр на Бродвее, понравился миссис Хиггс, которая заведовала там хозяйственной частью, и занял старую гримерку. она была захламлена старыми пластинками, обрывками афиш еще с того времени, когда их рисовали вручную, стены были обклеены кусками декораций, и если комната Бориса в Вегасе была местом крушения русского космонавта, то его новое жилище - тайным местом какого-нибудь шизофреника, призрака оперы. Борису, ясное дело, там нравилось, за первый месяц он разгреб все завалы, проложил себе тропинки в грудах этого художественного бардака и где-то на мебельной распродаже купил раскладной диван. он был сломан и не складывался, но нас это полностью устраивало. на новоселье мы с Хоби подарили ему электрочайник, одеяло и небольшой обогреватель, а миссис Хиггс отдала старый пурпурный занавес, которым мы задрапировали облупленный потолок, и он нависал над диваном на манер гигантского балдахина. Борис шутил про Гриффиндорские спальни, говнюк. это был совершенно новый мир, в который нас зашвырнуло, как Элли из Канзаса. и как и любой маленький замкнутый мир, театр просто гипнотизировал своей атмосферой. по утрам я часто прогуливал колледж, чтобы подглядеть репетиции, а после спектаклей, когда уже гасили свет, мы подолгу валялись на бордовых бархатных креслах. посмотрели из-за кулис все постановки, и с нами даже начали здороваться и курить актеры с режиссерами. Борис вписался туда, как будто всю жизнь провел в богемной тусовке Нью-Йорка. я смотрел на него, и иногда казалось, что Вегас я выдумал, галлюционировал, и этот взрослый почти всегда трезвый Борис не мог взаправду быть тем вечно голодным и пьяным мальчишкой. хотя если бы я тогда в здравом уме был, когда увидел его впервые после Вегаса, я бы испугался. это сейчас он уже выглядел лучше. здоровее, не такой худой, синяки под глазами почти сошли. не здоровяк, но и не узник Освенцима. Борис был веселым, подрывным, совершенно ебнутым. в семнадцать он проколол ушной хрящ, вставил серьги колечками, а еще раньше ходил с пирсингом брови. ahuenno, конечно, скажи? но драться опасно, могут дернуть и бровь порвать. в мочках у него теперь были туннели. небольшие, аккурат, чтоб вставлять сигарету. на любом человеке это выглядело бы комично, но не на нем. он сходу выбирал шмотки, одежду носил, как кинозвезда, порывисто, резко, небрежно. мистер Сильвер проспонсировал ему новые зубы, я был в шоке, когда узнал, мистер Сильвер, Борис? да ты гонишь! а он пожал плечами, селяви, судьба, confiteor solum hoc tibi*, Поттер. все в нем как-то сложилось, женщины вешались на него пачками, и меня выкручивало, как в пятнадцать, как с Котку, blyad', и я отказывался это признавать. он вытянулся, еще немного и превратится в мужчину. Бог шельму метит, он вырос красивым, подумал я совершенно неожиданно, когда он улыбнулся своей обаятельной улыбкой этой курице Стейси, блондиночке из мюзикла. Борис умел слушать, глаза горели, создавалось впечатление, что ты центр его внимания, и он увлечен только тобой, никто и ничто больше не имеет значения. он склонился к ней, щелкнул зажигалкой, сложил ладонь лодочкой, закрывая ее сигарету от ветра. он отпустил волосы и теперь заправлял их за уши, так что они обрамляли его лицо, тонкие, нервные черты, и на мгновенье огонек осветил теплым оранжевым светом его нос, скулы, губы. она засмеялась жеманно, придержала его руку, и я поперхнулся дымом, поймал его взгляд. цепкий, расчетливый. в театре его обожали, хотя даже сейчас, спустя уже почти полгода, я не мог до конца понять, что толком входит в его обязанности "на работе". все, Поттер, я на работу, и он уносился помогать постановщикам, осветителям и механикам, таскать мебель и кофе или бегать за реквизиторами и художниками. ему с завидной периодичностью предлагали разные эпизодические роли, что было неудивительно. с его необычной броской внешностью, горящими углями глаз, заразной улыбкой, с его манерой двигаться и глубоким грудным тембром он легко сыграл бы и юного героя-любовника, и русского эмигранта, и оборванца из какого-нибудь Диккенсовского романа. но он всегда смеялся и отказывался, говорил, что не хочет славы. как ни странно, я тоже пользовался успехом. играть мне не предлагали, но Борис, видимо, кому-то наболтал, что я живу и подрабатываю в антикварной мастерской, так что режиссеры стали иногда обращаться к нам с Хоби то за стулом эпохи Людовика XIV, то за комодом восемнадцатого века. девочки-статистки почему-то считали меня загадочным вечно грустным романтиком, что изрядно веселило Бориса. ему казалось жутко забавным хихикать над моим блеяньем и подкидывать мне презервативы. Стейси, детка, у него пожар в штанах, он огонь, разве очки это не сексуально? придурок. но большую часть свободного времени мы все равно зависали у меня. читали, слушали музыку, смотрели фильмы. а еще Борис гонял меня по русскому разговорному. - ты учишь русский? - он вытаращил глаза, когда я впервые достал учебник. - серьезно? - да. он.. напоминал мне о тебе. он смотрел на меня не отрываясь, и у меня вдруг запылало лицо. я слышал, как это звучало со стороны, как будто мое сердце было разбито, как будто он значил для меня что-то, что я не мог отпустить. я не хотел думать, что в каком-то смысле это была правда. - ну.. - он прокашлялся. - по крайней мере, ругаешься ты зачетно. горжусь. я закатил глаза и ретировался на кухню за сэндвичами. но с того момента часто стал просить его помочь. глаголы толпились, времена и падежи не поддавались никакой системе, а исключений из правил было больше, чем самих правил. этот невозможный язык был долбаным Эверестом, я регулярно психовал и был готов сдаться, но Борис переводил, объяснял, бесился, успокаивался, заставлял читать вслух "Идиота" и ржал над моим акцентом. на почве увлечения русской литературой они сошлись с Хоби. они вообще хорошо ладили. говорили о влиянии Пушкина на мировую культуру, о провальном новом прочтении "Вишневого сада", о политике и экономическом кризисе. Хоби рассказывал об антиквариате, не так подробно, как мне, потому что Борису, очевидно, это было не так интересно, но все же. иногда я даже испытывал смутное дежавю, так это напоминало его философские споры с моим отцом. только Хоби не был таким холериком, он Бориса не передразнивал и всегда обращался к нему уважительно. но, как и мой отец, он относился к нему с симпатией, они друг другу нравились, и оба в разное время сказали мне по этому поводу одно и то же. он заботится о тебе. опять появились мы, как по щелчку пальцев, будто и не было этих лет, будто мы не расставались. мы так же делили между собой наши деньги, таскали мои свитера, иногда пили вместе водку и курили травку. Борис до сих пор любил огурцы и зефир, временами становился раздражительным, не особо ценил личное пространство и все так же плевал на те авторитеты, которых не уважал. много курил, запойно читал книги, Брэдбери, Хемингуэя, Бродского. особенно в метро, потому что оно ему не нравилось. в Москве, Питере, Киеве метро - ну просто музеи, Поттер, но все равно не люблю. воздух спертый, затхлый, толкучка.. хотя штука удобная, конечно. что-то, конечно, поменялось. теперь Борису платили, и он не тырил продукты в супермаркетах, хотя голодное детство давало о себе знать, он так и не смог привыкнуть к тому, что еды хватает, ел до отвала, сколько было - все старался в себя запихнуть. к Рождеству мы поужались и купили ему пальто в стоковом магазине в Квинсе. черный огромный балахон, в который при желании двух-трех Борисов легко можно было завернуть, но его это нисколько не смущало. он заявил, что это модный оверсайз, носил его расстегнутым и выглядел, как астеничный мальчик-модель. если он задерживался, после колледжа я заваливался к нему, разбирался в лекциях и читал, пока он носился по работе, а вечером мы смотрели фильмы на моем планшете. и это очень напоминало наши вечера в Вегасе, за исключением того, что в Нью-Йорке было холоднее, и мы накидывали на себя гору из одеял и наших пальто, включали в ногах дуйку и литрами пили горячий чай. это, пожалуй, было главным отличием от нас пятнадцатилетних. не то, чтоб мы бросили пить, но у Бориса это делать было нельзя, у Хоби тоже, так что до нашего подросткового угара было далеко. хотя я продолжал принимать таблетки. Борис, что удивительно, не был в восторге, когда узнал. - бросай это дело, Поттер. - он не смотрел на меня, нахмурился, запаривая себе кофе. - бери пример с меня. - так ты меня на них и подсадил, мудак! - я пихнул его в плечо. - почему вдруг перестал? - вот как подсадил, так и ссажу, ясно? - он зарядил мне локтем под дых, козел. - и я не вдруг перестал, Поттер. это опасно. - Борис? какого хрена? он молчал. буравил меня своими чернющими глазами и молчал, губу только жевал и был мрачным, как туча. он был серьезен, как никогда. я перестал улыбаться. - я немного принимаю, не больше, чем тогда. - он скривился, покачал головой. я подавил волну раздражения и нехотя признал. - ладно, больше. но я все контролирую. - nu-nu. я не стал дальше препираться, открыл конспекты по истории искусств, а Борис ускакал по делам. я сам не заметил, как засиделся допоздна, уже было заполночь, а его все не было. я не хотел уходить не попрощавшись и задремал. во сне кто-то потянул меня вниз, и я дернулся, шею скрутила судорога. - ..тише ты, это я. это был Борис, заставил лечь нормально, выпрямить ноги. я покрутил головой, мышца никак не хотела расслабляться. - blyad'.. - да лежи спокойно, - Борис сел на край дивана, положил ладонь на мою лодыжку, легкое теплое прикосновение, потом снял свитер и откинулся на спину, набросил плед на нас обоих. - Боже, холод пиздец.. какое-то время мы лежали молча. пахло старым картоном, винилом, стиральным порошком из прачечной. я думал о том, что Борис сказал про таблетки, что это опасно. почему он так сказал? в Вегасе мы не парились по поводу наркоты, ни я, ни он не рассчитывали, наверное, прожить так долго, чтобы это имело какое-то значение. я так вообще не особо дорожил своей жизнью, она была взаймы после Метрополитана, а Борис, я думаю, был фаталистом, как все славяне. в конце концов, мы все от чего-то умрем, Поттер, я прямо видел его юную версию, он развел руками и положил марку мне под язык, и мир завертелся калейдоскопом. - у меня был передоз. его голос был таким тихим, что я подумал сначала, что мне послышалось. я повернул голову. Борис смотрел в потолок, волосы разметались по подушке, он вытащил руку из-под одеяла, потер висок и спрятал обратно. - и не один. - дерьмово было? - спросил я, помолчав. - да, дерьмово. мы опять затихли. я думал уже, что он заснул, когда он сказал: - мне в жизни не было так плохо. я думал умру. хотел умереть, так хуево. первый раз это было, я еще у Ксандры жил, она вызвала скорую, хлещут тебя по щекам, в глаза светят, и еще рубашку разорвали, я в себя пришел и сразу - рубашка, ну вот же блядство, моя рубашка.. не моя, конечно, отца твоего, помнишь, голубая? жутко мне нравилась. они вкатывают наркан, от него сразу ломка начинается, все болит. блюешь дальше, чем видишь, и от этого ещё хуже становится, башка раскалывается, трясет всего. обращаются, как с дерьмом, приковывают к кровати, только что ногами не пинают. орёшь от боли, ходишь под себя, а им срать, ты для них не человек, а наркоман конченный, одним больше, одним меньше.. и так жестко, не передать, а потом еще копы приходят, где взял, туда-сюда, угрожают. я когда валялся там первый раз, и потом второй, и третий, думал о том, что смерти не боюсь, боюсь, что ты так же где-то мучаешься. или ещё того хуже, что ты откинулся уже в канаве какой-то.. и потом найдут твой труп и скажут.. та, ещё один торчок загнулся. вот, что они скажут. и это из-за меня. - ты не был бы виноват, Борис, ну что за бред. - виноват. я думал, я тебя спасаю. что ты бы вскрылся, если бы и кайфа даже не было. идиот. видел же, что не справляюсь, что тебе лечиться надо, со взрослыми говорить, не знаю.. а что я мог сделать? напоить тебя только, водка - лучшее лекарство, да? а на самом деле это ты меня спас. если бы не ты, меня бы отец убил по пьяни и все. - ты спасал меня чуть ли не каждый день.. - мне было не по себе. это были табуированные темы, отец его, мои суицидальные порывы. - я хочу, чтоб ты завязал. я не ответил, повернулся на бок, спиной к нему. я был ошарашен, обескуражен, взволнован. сердце стучало в груди, и я закрыл глаза, пытаясь успокоиться. - я знал, что закончу на героине, если не брошу. - Борис говорил почти неслышно и спокойно на первый взгляд, но я знал его слишком хорошо, я услышал, как дрогнул его голос. - и это не "витаминки". ломка начинается через восемь часов, ты знал? это игры со смертью, и смерть всегда выигрывает. я не хочу, чтобы ты умер. - я не на героине. - пока. - я не знаю, как.. как без них.. - я заикался, слова терялись, потому что я не мог проговорить их вслух. - я не смогу. - сможешь. - Борис вдруг прижался грудью к моей спине, горячо выдохнул мне в шею. - мне они не нужны. и тебе тоже. он нашел мою руку и стиснул так, что я подумал, сейчас пальцы переломает. меня пронзил острый, как лезвие бритвы его отца, приступ ностальгии. мы давно не были так близко, с самого Вегаса. мы больше не дрались, больше не были детьми, и даже казалось иногда, что стали избегать тактильности, контакта, оба, не сговариваясь. и наоборот, бывали дни, все чаще и чаще, когда мы постоянно прикасались друг к другу, повисали на спинах, читали из-за плеча, скрещивали под столом лодыжки, клали головы на колени. что-то менялось, мы были старше теперь, наши ноги были длиннее, руки сильнее, и щетина кололась. тогда, перед такси, на наших лицах ее не было. и мы никогда об этом не говорили. сон набросился на нас со всей свирепостью после тяжелого суетливого дня, вдавил в неудобные выпирающие пружины. я то проваливался в дремотную вязкую марь, то всплывал, как поплавок, все думал о том, как годами жалел, что не уговорил его тогда уехать со мной. ведь знал - стоит мне еще один раз попросить, и он сдастся, запрыгнет в такси с лихим гиканьем. думал о Борисе, о котором никто не заботился, который загибался от наркоты, который чуть не умер, и я даже не узнал бы об этом.. лежа вот так, спиной к нему, лицом в спинку чужого старенького дивана, слова сбежали от меня, я не успел их удержать. - почему ты не приехал? он мог ответить что угодно. это риторический вопрос, Поттер, а почему ты уехал, Поттер, не хотел, не мог. он долго не отвечал. - потому что дурак был. у меня что-то в глаз попало, и я заморгал, стиснул зубы. я ждал тебя, я дико по тебе скучал, я думал, никогда тебя больше не увижу, я хотел сказать тебе что-то тогда, перед такси.. я промолчал. - ты бросишь? Борис секунда за секундой я ждал. задержал дыхание, сказал себе - не буду дышать, пока он не согласится. он сжал мою руку в ответ. - ненавижу тебя. я зажмурился, выдохнул, и у него волоски на шее встали дыбом, разбежались мурашки. - я знаю.