Джонни и Кот

      На что у Кота был приятный голос — Джонни сказал бы, пожалуй, сексуальный, если б не был уверен, что так должны оценивать мужчин или женщины, или геи, а он не гей, — а вот петь Кот не умел. От слова «совсем». Вернее, что там уметь-то, по сути? Просто у Кота не было никакого музыкального слуха. Вообще. Летом, отрабатывая две недели обязательной практики «на картошке», после которой должна была идти практика уже настоящая — производственная, Кот был единственным, кто у костра и под гитару даже рта не раскрыл ни разу.       — И не просите, мне по ушам вся фауна планеты протопталась, — смеялся он.       Зато после первой же местной «дискотеки» Кота уже в самом деле попросили, только о другом — не выходить на танцпол. И просил его об этом лично Джонни, запрокидывая на Котовьи колени голову и прижимая к сломанному носу мокрое полотенце. Единственная более-менее приличная рубашка, взятая с собой в эти гребеня, была безбожно залита кровью, стремительно заплывали глаза, но искреннюю вину и беспокойство в сиамских Котовьих глазах Джонни разглядеть таки успел.       Вышло все на изумление глупо. Джонни честно не ожидал от местного населения такой дремучести. Ну, или такого прискорбно низкого интеллекта. Сон разума, как известно, рождает чудовищ, а одно из самых злобных и разрушительных чудовищ человеческого сознания — ревность. Кто-то из парней просто приревновал свою девчонку к Коту. Возможно, и не один. Возможно, что все, кажется, пятеро или шестеро, отмудохавшие Джонни, задвинувшего субтильного Кота себе за спину.       Короче, все вышло донельзя глупо. Кто-то вместо набившей оскомину попсы внезапно поставил какой-то первобытный трайбал с мощными ударными, Кот, которому, несмотря на собственные шутейки про оттоптанные уши, было все-таки малость обидно, выскочил на покрытую оргалитом сцену и... И все. Пропал деревенский клубешник, пропала прокуренная и полупьяная толпа, даже комары — и те пропали. Джонни слышал только музыку и видел только взлетающее в каком-то сумасшедшем танце тело, мечущиеся над хищно горящими глазами белые локоны, темнеющие и завивающиеся от пота, то ли кошачий, то ли змеиный изгиб спины, к которому липнет тонкая ткань рубашки... Прервать это колдовство никто не осмелился, даже налажавший с дисками диджей. И, когда музыка кончилась, Кот замер на сцене, бурно дыша и часто моргая, как проснувшийся. А потом спрыгнул и вышел, пошатываясь, отдышаться. Джонни, как приклеенный, пошел за ним. И хорошо, что пошел. Потому что он, Джонни, парень крупный и крепкий, а Кот — это Кот, он, конечно, сильный, но хрупкий. Удар, который сломал Джонни нос и заставил покачнуться, Кота унес бы куда-нибудь в окружающую флору. В общем, Джонни ни о чем не жалел, особенно — о танце. Но все равно попросил Кота так больше не рисковать.       — Джонни, ты эпический долбоклюй, — сказал Кот. Посмотрел на заливающего кровью рубашку защитничка, вздохнул и поправился: — Герой. Неэпический.       Потом Джонни лежал башкой у него на коленях и тихо млел. Не мешали ни боль, ни головокружение, все просто отступало перед накатывающим блаженством: Кот осторожно гладил его по вискам и, кажется, очень тревожился от того, что получивший по башке защитничек, вместо того чтобы страдать, лыбится, как дебил, и сейчас пустит слюни.              А как Кот поет, Джонни узнал чуть позже. Что сказать... Кот — он и есть кот, особенно мартовский. Пришлось постараться, чтобы подавить тапкометательный рефлекс.