Джонни и Кот

      Когда два года назад они стали любовниками, Джонни прямо спросил Кота, чтоб расставить все знаки препинания в истории, и тот не стал отпираться.       — С первого прикосновения, Джонни.       — Это когда ты мне все плечо отбил?       — И очень жалел, что так быстро разбудил. Надо было потихонечку.       Шутки шутками, а Март явно настроился на откровенные задушевные разговоры, и Джонни не стал его останавливать.       — Я ведь тогда сам себя боялся, не говоря уж о том, чтоб кому-то там в чем-то признаваться. А ты по первому впечатлению далеко не ромашкой-лютиком кажешься, я думал: «если скажу ему, что он мне нравится, то, что от меня останется, проще будет закрасить, чем отскрести».       Джонни насупился, но Кот, устроивший свою костлявую тушку на его коленях и кресле пополам, только задорно рассмеялся.       — Джонни, ты сам не понимаешь, насколько брутально выглядишь. Мечта какого-нибудь древнеэллинского поэта. Я на тебя смотрел, слюни пускал, ночами дрочил — а в реале боялся подпустить поближе, все казалось, ты меня с полуслова раскусишь — и все, пишите эпитафии.       Джонни хмыкнул.       — А потом ты заболел, и я к тебе буквально вломился.       Кот прижмурился, млея от того, что Джонни запустил свою лапищу в его волосы и гладил.       — Мне тогда было так плохо, что я бы и черта лысого не испугался, лишь бы водички мне принес.              В первый раз Джонни вынес дверь вместе с куском косяка. Причем, даже не подумав о том, что Кот мог попросту выйти в магазин, загулять или что-то еще. Интуиция вела, не иначе. Кота он тогда нашел в состоянии подыхающей на камне медузы и с температурой под сорок. И выхаживал неделю, пока не удостоверился, что староста передумал отбрасывать тапки. В общем, можно было сказать, что сим деянием он себе подписал и карму, и судьбу, и приговор. И не сказать, чтоб это его пугало.              — Почему именно сейчас? — спросил Джонни, затаскивая Кота себе на колени целиком, и как раз вовремя: кресло все-таки откатилось к самой стене.       — Вообще-то, я б еще долго не решился, — хихикнул тот. — Бронхит опять спутал все планы.       — Ты же спросил?..       — Джонни, я был не в себе. Ляпнул, думал — мысленно, а оказалось — вслух. Я вчера так пересрал, когда ты про разговор сказал, аж трясло.       — То-то ты уснуть не мог.       Кот только кивнул. Ткнулся носом в плечо и замер, только лопатками под ладонью повел, мол, гладь меня, гладь.       — Я тебя с родителями хочу познакомить, — сказал Джонни.       Кот закаменел. Потом медленно-медленно поднял голову.       — Ты с дубу рухнул, что ли?       Его так и не удалось убедить тогда, что это хорошая идея и так и надо поступить. Джонни не оставлял мысли переупрямить Кота, и два года иногда об этом заговаривал, подбирая аргументы. И вот, наконец, Кот почти сдался. Только потребовал, чтобы Джонни не бухал в лоб, как он это любит, а как-то осторожно родителей подготовил.       Поэтому сегодня Джонни шел домой вместо Котовьего логова, хотя появлялся теперь там редко — Коту слишком уж нравилось засыпать и просыпаться на живой грелке. Родители, когда он все-таки появлялся, намекали, что хорошо было бы ему открыть причину, по которой он стал совсем уж самостоятельным. Ну... Джонни купил торт и маленькую бутылку коньяка. Лишним не будет ни то, ни то.              Двери открыла, как всегда, мама. Глядя на нее, вообще нельзя было сказать, что Джонни — ее сын. Скорей, младший брат, скажем, двоюродный. Было совсем немного общего в чертах лица, и темно-карие глаза и масть Джонни взял от нее, но во всем остальном он почти копировал отца и деда по отцовской линии. Та же мощная фигура, тот же разворот плеч, не во всякую дверь проходящий, тот же тяжелый квадратный подбородок. Даже родинки на правом виске — одинаковые. Только Сергей Владимирович Витебский был рыж, как лис, и даже сейчас седина только чуть-чуть тронула его виски. Рыжими были и все отцовские родичи, и себе в пару они выбирали традиционно тоже рыжих девиц, а отец, вот, отличился. Фирюз-джан рыжей не была отродясь и вряд ли бы стала, даже если попытаться осветлить ее жгуче-черные густые косы.       — Привет, мамулечка, — Джонни аккуратно наклонился, чтобы миниатюрная, как куколка, женщина достала губами до его щеки. — Папа дома?       — Скоро придет, — она окинула взглядом «дары волхвов» и смешливо прищурила и без того узкие глаза с тяжеловатыми веками: — Мне пора готовить вышитый пояс отцу?       Джонни озадаченно почесал макушку. Нет, однополые браки, конечно, разрешены, но все еще не слишком приветствуются.       — Давай, папу подождем, — ушел он от ответа. — Тебе помочь что-нибудь?       — Нарежь морковь на плов, дорогой. Ты голодный? Может, сперва тебя покормить?       Джонни не смог отказаться, тем более что перекусом предлагались настоящие армянские долма и мшош. Такие умела делать только мама, Джонни все-таки больше тяготел к русской кухне.              Час спустя хлопнула входная дверь, пришел отец. Обрадованно похлопал Джонни по плечам, мол, соскучились, давно сына не видели. Джонни в этот момент как нельзя лучше понимал Кота: внутри что-то обмирало и начинало трепыхаться холодными лягушатами в кишках. Но он все равно верил, что все будет хорошо. Это же мама и папа! Они же его любят, принимают его решения, какими бы те ни были. Когда он два года назад сказал отцу, что после диплома собирается заявляться на «Буран-Русь», тот не стал отговаривать. Наоборот, обрадовался, хотя явно уже настроился, что сын будет работать первое время под собственным крылом и присмотром. И когда Джонни бегал за преподами и буквально вымаливал пересдачи четверок — они его понимали, поддерживали, хотя могли бы сказать, что такими темпами Джонни себя загонит, и нужны ли ему эти амбиции? Не сказали.       Джонни свернул пробку на бутылке, набулькал отцу в стопку по венчик, себе — на донышке. Маме — виноградного сока в стакан. Глубоко вдохнул, подождал, пока отец выпьет, и сказал:       — Папа, мама, я хотел бы вас познакомить с человеком, которого люблю.