Дочери Велена

      Беда всегда приходит осенью.       Неудавшийся урожай, оголтелые утопцы, гули, устроившие пирушку на пепелище войны, или скисшее молоко. В последнем в Велене всегда винили ведьм, хоть этих ведьм никто и в глаза не видел. Ведьмы — и все тут.       И нечего задавать глупые вопросы.       Дорога вела Эскеля на юг, подальше от Велена и осенних заморозков, за спиной мелькали только желтеющие луга и висельные столбы.       Яцек, повешен за кражу. Марылька — за позор семье, Вроцлав — за дезертирство. Сам того не осознавая, Эскель читал каждую надпись на висельном столбе, если вешатели, конечно, умели писать. Безымянных табличек на ветру колыхалось гораздо больше.       Повесили, а за что — непонятно. Для проформы.       Чтоб боялись.       Один столб особенно врезался в память: Зузанна — за ведьмовство.       Местечковых ведьм почитали. К ним ходили за советом, с поклоном и свежими яйцами, курами, мукой. Приносили бусы, грибы, сукно… Зузанне принесли факел и петлю.       Что-то не ладилось в последнее время в Велене, подумал Эскель. Надо убираться отсюда.       Предчувствие складывалось поганое. А с годами Эскель привык доверять и ему тоже, хотя нигде, даже в пресловутом «Монструм, ведьмака описание», ни строчки не было уделено предчувствию.       Старик Весемир прошляпил целый пласт потрясающих знаний, которые могли спасти юных ведьмаков от многих проблем.       Эскель находился в дороге уже пятый день и, по правде, седло натерло ему зад.        Пришлось остановиться не в самом приятном месте — прям в самых Кривоуховых топях.       Бедная и голодная деревня Штейгеры, которая кое-как держалась на последнем издыхании. Ещё лет десять и она сравняется с землёй, станет одним целым болотом. В домах поселятся утопцы и гули, а все вокруг пропахнет сыростью и болотным торфом.       Сейчас в деревеньке кипела жизнь. В маленьком магазинчике шли торги, в таверне слышались крики, кто-то жарил рыбу. Где-то на болотах кто-то протяжно выл.       На позорном столбе почти у самого подъезда к деревне висела девушка не первой свежести. Без надписи, за какую же провинность ее оставили удобрять болота.       Идиоты, подумал Эскель. Рано или поздно трупный яд привлечет утопцев, они быстро заточат угощение и пойдут за добавкой.       Об этом Эскель в деревне и попытался растолковать старосте.       — Мастер ведьмак! Да ну вас к бесу, ебаный насрал!..       — От помета беса можно получить ожог роговицы.       — Та ведьма это! Ведьма!.. Не станут ее жрать. Отравленная она.       Охота на ведьм набирала новые обороты. Глядишь, того и начнут жечь всех подряд на главной площади в Новиграде.       Да нет. Бред какой-то.       Уже за кружкой эля Эскель сидел в доме у старосты и принимал угощения.      Договаривался об утопцах.       Болота.       Гребаные болота. Ни денег, ни чистых сапог. И работаешь за еду.       Впрочем, дело нехитрое. Утопцы не прячутся, не залезают в деревню, пока совсем не прижмет, и быстро дохнут.       С этими мыслями Эскель ушел на болота и вернулся спустя два дня, со свежими головами несвежих чудищ и уже начавшей подгнивать раной на ключице.       — По двадцать крон за каждую, как и обещал, мастер ведьмак, — отчеканил старейшина.       Люди на болотах оказались бедные, но честные. Заплатили мало, но ровно столько, сколько и обещали. Эскель пересчитал.       — Мастер ведьмак, вам бы передохнуть.       Обычно предлагают передóхнуть. Одна буква, а смысл-то какой разный. Но сегодняшний день явно принадлежал Эскелю. Ему выдали комнату в корчме и местную травницу, чтобы залечила раны.       Ханна. Девка — в самом соку, пышные бедра, вздымающаяся грудь, сильные руки и ласковый голос. Она напоминала Эскелю наливное яблоко. Такая сочная девица посреди такой голодной дыры — а местная ли?..       — А ты, это, давно тут живешь? — спросил Эскель после того, как Ханна заштопала ему рану и нанесла успокаивающую мазь.       — Сколько себя помню, мастер ведьмак, — пожала плечами Ханна.       Еще в тот момент Эскелю показалось это странным. Она не была дочкой старейшины, одета — бедно, как и все вокруг, но про таких девок говорили не иначе как "кровь с молоком". Завидная невеста.       Слишком упитанная и румяная для местных краев. Тут даже гули ходили голодные и костлявые.       Эскель прогнал дурные мысли и утопил дурное же предчувствие в ромашковом отваре. За годы жизни он настолько привык видеть во всем подвох и носить толстую куртку, чтобы не получить нож под ребра. Может, хоть в этот раз ему, черт возьми, почудилось?       Иногда яблоко это просто яблоко.       Иногда вещи случаются просто потому, что они случаются.

***

      Спустя пару дней пришлось повторить заход на болота. Ночами все еще слышались вой и чвяканье.       Утопцы — цели простые. Можно сказать, груши для битья. Почти слепые, неповоротливые в болотной топи, перепонки на лапах — рудимент, который отделяет их от мирового господства, они застревают в густой болотной жиже и лишают простора для маневра.       Правда, мировому господству еще мешают чистые дороги. Нет гнили — нечего жрать.       Эскель выследил двух крупных, но медальон все еще вибрировал. Пришлось обогнуть глубокое болото, и он вышел к пещере. Темно.       Зелья тратить не стал, зажег маленький карманный факел, пропитанный воском. Блевать еще потом остаток дня из-за этих эликсиров — удовольствие крайне сомнительное.       — А вот и остатки… — пробурчал себе под нос Эскель.       Два детеныша утопца дожирали тело.       Пирушка была оборвана одним взмахом меча. Нужно осмотреться. Найти гнездо, проверить кладки, сжечь яйца…       Вот только чем глубже в пещеру, тем поганее становилось предчувствие. «Монструм» всегда гласил, — не подскажет медальон, подскажут глаза. Медальон говорил, что все хорошо, и смирно висел на шее, а вот учащенный пульс подсказывал, что руку лучше держать поближе к мечу.       Меч совершенно не понадобился.       В глубине пещеры нашлись все ответы, хотя лучше бы нашлись яйца утопцев. Лучше бы там оказалось целое гнездовье, что угодно.       Больше чудовищ Эскель не любил только людей.       Еще не до конца отсыревший костер, еще не до конца заржавевший котел, еще не до конца разложившиеся останки аккуратно отрезанной плоти. Эскель не обучался высоким наукам, медицине, стихоплетению, но отличить работу человека и чудища он уж сумел.       На свою голову.       Вот почему утопцы подобрались так близко к деревне. Вот почему нападали на людей, вот почему скоро здесь могут завестись гули и дожрать всех разом.       У утопцев не хватит мозгов развести костер, ровно по суставу разрезать руку, отделить мышцы от кости, достать жилы… Для всего, что здесь произошло, нужны человеческие руки и желудок, который не переваривает сырую плоть.       По-хорошему — получить оплату да сваливать отсюда. Сваливать подобру-поздорову, забыть, плюнуть и растереть. Ламберт бы так и сделал. Геральт бы влип в очередную историю и травил бы потом байки у костра. Эскель же решил остаться и понаблюдать.       Приволок головы утопцев в деревню, обменял их на увесистый кошель и сказал старейшине:       — По моим наблюдениям утопцы могут еще вернуться. Нужно обождать день, может, два, если все в порядке — я уеду. Если же нет — разберусь.       — И денег небось еще возьмете?       — Ни кроной больше, чем дают за обычного утопца, — заверил Эскель.       На том и порешали.       С утра Эскель выбирался в болота — для приличия. Прочесывал местность, проверял следы. Но в вечной болотной топи ничто не задерживалось надолго. Сырость и вязкая болотная почва заметала следы, а нюх сбивал гнилостный запах. Работенка, конечно…       Днем он прочесывал деревеньку, присматривался к местным, задавал неуместные вопросы, за которые несколько раз в рожу все же плюнули.       А на третий день пропал ребенок. И не абы какой — а сын кузнеца. Мелкий четырехлетний упитанный мальчонка, который играл в войну с ребятами еще вчера, а вместо мечей использовал прутья. Этими же прутьями к вечеру его мать и высекла за порванные штаны.       А с утра — пропал и нету.       — Мастер ведьмак, — начал старейшина, вызвавший Эскеля к себе, — вы уж найдите мальчонку. Сын кузнеца, как-никак. Денег заплатим. Много!.. Хороший мальчишка, толковый. Единственный сын евоный, места себе не находит. Помогите уж, раз вы здесь, мастер ведьмак!       — Помогу, — ответил Эскель.       Предчувствие становилось все поганее и поганее.       Утопцы не вытаскивают детей из кровати посреди ночи. А если и вытаскивают — оставляют за собой следы из застывшей грязи.       А тут — окно аккуратно открыли, аккуратно выманили ребенка и поминай, как звали.       Эскель возвращался на болота с четким осознанием: мальца он найдет, но по частям.       Так и оказалось.       В той же самой пещере, у того же самого котла он увидел обглоданные детские кости и аккуратно отделенную от туловища детскую голову. Даже стеклянные глаза, которые пялились Эскелю, по ощущениям, прямо в душу, никто не удосужился прикрыть. К горлу подкатывал приступ тошноты. Может, ведьмаков и лишали эмоций, но рефлексы все еще оставались. Меньше, слабее, но даже ведьмачьи мутации не могли их остановить.       В деревне придется задержаться.