Дочери Велена

      Расследование — дело нехитрое, особенно когда у тебя нос, как у собаки. Следы в этот раз были свежими, утопцы еще не собрались на пирушку, не сбили запах. Улики вели в деревню.       Штейгеры — маленькая процветающая дыра на краю мира: того и гляди зазеваешься и свалишься вниз. До градостроительства этой деревеньке далеко. Как и до потайных ходов, темных переулков и прочей прелести, которой кишел, например, Новиград.       Все было как на ладони. За окно избы зацепился длинный темный женский волос, а следы от дома вели аккурат в пещеру и обратно в деревню. К хате Ханны.       Не было здесь никаких неверных трактовок, иносказаний, спутанных следов.                    Все оказалось просто до тошноты.       Казалось бы, делу конец. Рассказать все старейшине, забрать свои деньги, да сваливать, пока под шумок не попытались загрести и самого Эскеля.       Но вот незадача… В отличие от Ламберта, Эскель питал слабость к разумным существам. А точнее — к их мотивации. Конечно, людям не вскроешь черепушку и не посмотришь, что воспаленному мозгу взбрело в голову, а иногда очень хотелось.       Повесят ведь девку. Без суда, следствия и таблички. С его участием или без — повесят, без вариантов.       Но Эскель хотел знать.       Когда-нибудь за его любопытство он тоже будет висеть, или сидеть, или лежать на несколько метров под землей и подкармливать червяков, но это в обозримом «когда-нибудь», а значит — потом.       Эскель дождался прихода Ханны в ее хате.       По-свойски уселся на лавку и принялся методично натачивать охотничий нож. Не для устрашения — просто, чтоб руки занять.       — О, ведьмак, — с легким удивлением выпалила Ханна, когда вернулась домой. Заполночь.       — Ведьмак, ведьмак, — кивнул Эскель. — Ты садись. Чай себе наливай, пиво, поудобнее устраивайся. Разговор есть.       — Разговор? Ко мне? — ее пухлые щеки покрылись румянцем. — Уж никак приболели? Чего изволите? Простите уж, чем богаты, есть только грибная похлебка и немного ягод…       От Ханны несло кровью за версту. Сладкой, свежей, запах еще не отмылся от рук, мелкие капли застыли коркой на уголках губ.       — В деревне, — Эскель начал издалека, — еды может, действительно, нет. Но ты не голодаешь.       — Не голодаю, — пожала плечами Ханна. — Я дородная девица, не видно разве? — она поджала пухлые губы.       Боги. Это может продолжаться бесконечно. Эскель хотел узнать мотив, только и всего, а не вести светские беседы.       — Я все знаю.       — Все — это что? — Ханна притворно хлопала большими невинными глазами. — Рецепт мази от фурункулов? Да кто ж его не знает!       — Ты. Сын кузнеца. Пещера на севере от деревни. Понимаешь ли, после твоих трапез, — Эскель чеканил каждое слово спокойно и медленно, — остается немного мяса. Мозг. Почки. Печень ты тоже не жалуешь, а значит — не оборотень. На все эти потроха со всех болот сбредаются оголодавшие утопцы. Сжирают потроха, обгладывают кости, потом ломают их, высасывают костный мозг. И хотят добавки. А следы ты заметать не умеешь. О сладком запахе детской крови тебе, думаю, пояснять не нужно.       На лице Ханны не дрогнул ни один мускул. Она не нахмурилась, не испугалась, не обиделась. Эскель будто рассказывал ей о грибной похлебке, а не о поедании человечины.       — Ты привела и продолжаешь приводить утопцев в деревню. И не только.       — И что тебе нужно? — отчеканила она.       — Ответы. Старейшина, думаю, тоже спросит.       — Мне нечего ответить тебе, ведьмак, — пожала она плечами. — О пощаде молить не стану, каяться и кланяться в землю тоже. Ни о чем не жалею.       — Тебя повесят, — ответил Эскель.       — Пусть вешают, — пожала плечами Ханна. — Ты думаешь, все боятся виселицы? Да ну брось. Это быстро. Все лучше, чем помирать с голоду среди этих дряхлых стариков, — фыркнула она.       Делать нечего. Эскель молча схватил Ханну и отвел ее к старейшине. Она даже не сопротивлялась.             Пояснил все четко, сухо, будто зачитывал солдатский рапорт.       Старейшина долго молчал. Думал, переваривал — черти его разберут. Ситуация щекотала пятки.       — Благодарю вас, мастер ведьмак, — сухо ответил старейшина. Достал из-за пазухи кошель и, не пересчитывая, протянул Эскелю. — Здесь чуть больше, чем договаривались. Считайте, что за утопцев, которые могли снова вернуться в деревню.       Ламберт бы взял кошель, пожелал счастливо оставаться и был бы таков. Может, так и следовало поступить, но в голове Эскеля все еще крутилось слишком много вопросов.       Почему бы просто не уехать?       Куда угодно?       Зачем, мать вашу, жрать детей?..       — Что с ней будет? — Эскель кивнул в сторону Ханны.       — А енто уже не ваше собачье дело, мастер ведьмак, тут, звиняйте.       — Хоть имя напишите на висельном столбе. Неприкаянные души имеют свойство возвращаться и мстить.       — Я ценю вашу заботу, мастер ведьмак, — спокойно ответил старейшина, — но вешать ее, право слово, никто и не собирался. Обычаи у нас, понимаете ли, другие…       — Пытки?       — Побойтесь богов! — выкрикнул старейшина и потер редкую бороду. — Просто закопаем.       — Тело будет предано земле, — заключил Эскель. — Это хорошо.       — Вот и договорились, мастер ведьмак. Уезжайте, пока светло. И будьте добры — не возвращайтесь…       Эскель последовал данному ему совету и уже развернулся в сторону двери, в голове прикинул, сколько времени у него уйдет добраться до соседней деревушки до наступления темноты. Надо бы свериться с картой. Вот только уже стоя в дверях, он услышал маленькое дополнение, которое посеяло в его голове приинтереснейшую мысль: однажды сюда вернуться придется.       — Живьем, — добавил старейшина.