It's not a sin, it's a deathwish.

Нью-Йорк для Фрэнка перестал существовать. Всё окружающее на улицах, в тишине родного дома и в скуке большого офиса, казалось серым, размытым в своих очертаниях и абсолютно бессмысленным. Это чувство было похоже на густой туман, заволакивающий взгляд и не позволяющий определить цвета и форму объектов перед собой, которые потеряли все свое значение. Мужчине лишь казалось, что он смотрит, но не видит; странное ощущение, когда наблюдаешь за чем-то столь привычным, но не можешь определить, что это. И сейчас весь мир вокруг представлялся Фрэнку именно таким: мёртвым, бесчувственным и до боли пустым, будто всё разом покрылось тяжелым слоем пыли, а свет то и делал, что еле заметно пробивался сквозь мутный занавес, окутавший глаза. Он никогда прежде не сталкивался с такими мгновениями, когда всё становится тяжелым и давящим, наполненным бессменной тоской. Только сейчас чаще и чаще начало происходить подобное, пока, например, Фрэнк мчался по ночному городу, сквозь туман глядя на звезды и ловя в них удаляющееся воспоминание нежности, ещё не полностью стёртое. Оно пряталось где-то на подкорке мозга, и в голове вдруг неожиданно всплывал знакомый голос, самый обыкновенный, иногда даже и вовсе не эмоциональный, и тогда мужчине в полной мере казалось, что он больше никогда не услышит его в реальности. Такая, некогда искренняя, надежда на то, что они с Джиа продолжат видеться, растворялась всё быстрее с каждым днём, проведенным вдали друг от друга. Фрэнк понимал, что ничего уже не будет как раньше, но постепенно рушившаяся уверенность ещё билась, оттягивая время, цепляясь за то, что уже нельзя было удержать. Расставшись тем утром и покидая светлую студию, где-то в глубине души уже звучали еле слышные голоса, говорящие, что встреч больше не будет, и даже собственные слова, некогда сказанные своему любовнику, казались игрой беспокойной фантазии. Фрэнк не знал, на что он рассчитывал, обещая парню приезжать и всё так же навещать его, по крайней мере, не теперь, когда он самостоятельно поставил точку в их отношениях. Но жить без Джиа казалось нереальным, и хоть он и понимал, что нужного момента для расставания никогда не наступит, всё же, в душе трепетало чувство, что он просто не может отпустить его и навсегда исчезнуть из поля зрения. Это было эгоистично, надменно и, в некоторой степени, жалко, но мужчина продолжал питать прозрачные надежды, что они всё ещё смогут общаться и видеться. Джиа не открыл ему дверь на следующее утро, и через день тоже, и даже через неделю. Он ограничивался лишь короткими ответными сообщениями, и это был тот самый выбор, в котором Фрэнк больше не участвовал. Он не мог винить парня, что тот больше не хочет видеть его, поэтому мужчине оставалось лишь надеяться, что это всего навсего защитный механизм, который должен был уберечь его любовника от боли. Но кто убережёт от боли его самого? Отчаянье, смешавшись с губительным сожалением, проникало в душу капля за каплей, наполняя её, словно глубокий сосуд, в любой момент способный дать трещину. Каждый новый час, в течение следующих двух недель, Фрэнк всё меньше ощущал себя живым. От этих чувств нельзя было скрыться, они не хотели прятаться в глубине сердца и позволять хоть на миг отбросить тяготящие мысли. Словно дикие, голодные ястребы, они клевали нутро, каждый божий день напоминая о том, что мужчина сделал, и какую боль причинил всем самым дорогим людям, включая себя. Но Фрэнк не сдавался, эта горечь внутри не давала ему отступить назад и позволить их отношениям с Джиа полностью закончиться на подобной ноте. Он приезжал каждый день и опускался на холодный пол на лестничной клетке, с хрупкой надеждой, что белая дверь рано или поздно откроется, и он сможет вновь увидеть человека, который, хоть на секунду, но позволит краскам вернуться в его жизнь. Фрэнк знал, что Джиа там, он слышал его тихий голос и редкое мяуканье Рокки, слышал быстрые шаги и иногда даже сбивчивое дыхание. Он чувствовал, что любовник так же, как и он, временами опадает на пол, по ту сторону двери, и тихо плачет, разрешая всем накопившимся эмоциям выйти наружу. И в такие моменты Фрэнк говорил, медленно, бессвязно, почти шёпотом. Он говорил обо всём, что приходило в его голову, каждый раз бессознательно заканчивая свою речь едва слышными извинениями, которые уже, кажется, не имели абсолютно никакого смысла. Но мужчине становилось легче, пускай и на мизерный процент, потому что он понимал, что Джиа его слушает. Никто из них не хотел заканчивать историю подобным образом и прощаться с друг другом навсегда, но конец уже наступил, и это осознание неизменно душило всякую надежду. Фрэнк всегда считал себя человеком сильным, тем, кому ничто не угрожает, и не существует того, что способно уничтожить его самоконтроль. Но в такие моменты, как этот случайное освещение предметов вокруг, цвет утреннего неба, нечаянно услышанный на улице запах, тут же навеявший приятные воспоминания, строка из песни по радио, сиплый голос актера из старого фильма — мгновенно погружали его в забытье и пугали одновременно, крича о том, что теперь все вокруг будет напоминать ему о том, что он потерял. На следующий же день после разговора с Джиа, Фрэнк заставил себя позвонить Майки. Это решение было необходимым, и он знал, что этот парень — единственный, кто способен хоть немного поддержать его любовника и напомнить о том, что тот больше никогда не будет один. Вместе с этим, мужчине, всё же, пришлось рассказать Майки всю правду, от самого начала и до конца. Он чувствовал неодобрение в голосе, нотки печали и волнения, но парень его выслушал, и это было самым главным. Фрэнк, всё же, не знал, осведомлен ли брат Джиа о каких-либо подробностях всей ситуации между ними, но это казалось не таким важным, как то, что сейчас Майки просто мог быть ментально рядом, и теперь никогда уже не оставит своего брата. Мужчина задумывался, насколько сильно это поможет Джиа, и способны ли одни лишь разговоры привести его в чувства, но, тем не менее, ему становилось немного спокойнее от осознания, что у его любовника есть какая-никакая поддержка и родное плечо, в которое всегда можно поплакаться, пускай и пока только по телефону. Майки пообещал, что приедет так скоро, как только сможет. Они с Фрэнком продолжали созваниваться раз в пару дней, и парень поклялся ему, что уладит все дела, и через несколько недель они всей семьей приедут навестить Джиа в Нью-Йорк. Теперь мужчине оставалось лишь рассчитывать на то, что это произойдет как можно скорее, пока Джиа ещё не полностью ушёл в себя и не забылся в собственных эмоциях. Бывали дни, когда Фрэнк, забираясь в уже ставшую родной постель в гостевой комнате, не сдерживался, и позволял наиболее кошмарным мыслям разлетаться в голове, наполняя душу тревогой. В такие моменты, память нарочно подкидывала страшные воспоминания, связанные с не лучшими периодами в их с Джиа отношениях. Пристрастие к наркотикам, самобичеванию и меланхолично-депрессивному состоянию — всё это казалось таким далеким, но близким одновременно. Фрэнку было даже страшно представить, что теперь пагубные привычки могут вновь вернуться в жизнь его любовника и начать уничтожать её с новой силой сейчас, когда всё только недавно пришло в норму. Но мужчина не мог отрицать тот факт, что Джиа действительно зависел от него. Ни переезд, ни прощание с Blue Line и кокаином не имели никакого веса, когда они не были вместе. Возможно, где-то глубоко в подсознании, Фрэнк и рассчитывал на то, что парню будет легче справиться с расставанием, когда у него есть буквально всё для счастья, но ужасающие картинки все равно не покидали его голову в подобные тяжелые минуты без сна, и мужчина томился, ожидая наступления утра, когда он с первыми лучами солнца сможет помчаться в знакомую квартиру и убедиться, что с Джиа всё в порядке. С огромной силой, но Фрэнку всё же пришлось убедить себя вернуться в собственную жизнь, где его безропотно ждали и другие, не менее важные, проблемы. Любые попытки поговорить с сыном не имели успеха; Майлз по-прежнему продолжал игнорировать отца, всячески показывая, что его больше не существует. Подросток уклонялся от разговоров и даже приветствий, общаясь только с матерью. Как Фрэнк уже понял, Майлз знал о грядущем пополнении в их семье, и всё его внимание переключилось на мать, которую он всеми силами окружал лаской и заботой. Единственной приятной новостью для мужчины было лишь то, что сын, наперекор его опасениям, не стал вновь притрагиваться к алкоголю и убегать из дома по ночам, высказывая подобным поведением свой протест и негодование. Майлз не старался выводить Фрэнка из себя, нарочно напиваясь или нарушая домашние правила, он только глубже погружался в музыку, проводя всё больше времени с Самантой и посещая репетиции по уже выстроенному графику. Это казалось лучшим исходом сложившейся ситуации, после того, как подросток узнал всю правду о предательстве отца. Фрэнк боялся, до боли в сердце боялся, что, рано или поздно, Майлз сорвётся, возвращаясь к старым привычкам, но время неумолимо двигалось вперед, давая понять, что пока подобных мыслей в голове у его сына не возникало. Поэтому всё, что оставалось мужчине — это второй раз за день опускаться на пол у закрытой двери и разговаривать с парнем, не получая никаких ответов. Он больше не хотел быть настойчивым, хоть и прекрасно понимал, что в любой момент может распахнуть дверь и силой заставить сына общаться с ним. Сейчас это бы было как никогда неправильно, и Фрэнк не мог так поступить, понимая, что сделает своим поведением только хуже. Теперь единственным выходом было только ждать. Ждать момента, когда Майлз будет готов к разговору и способен выслушать всё то, что его отец мог или не мог сказать лицом к лицу. Возможно, это случится через месяц, а, может быть, пройдет год, или несколько лет, Фрэнк этого не знал, но был готов ждать столько, сколько нужно, и продолжать бороться, предпринимая всё новые и новые попытки. Раскаяние каждый новый день заполняло сердце всё больше, но даже этого было мало, и мужчина знал, что страдать этим горем ему суждено куда дольше, чтобы полностью искупить свои грехи. Было даже страшно представить, сколько это всё продлится, но, пока Фрэнк получал тяготящую тишину в ответ на свои извинения, ничего не менялось, и цепкие лапы тоски всё сильнее впивались в душу острыми когтями. Он с распростёртыми объятиями встречал эту боль, осознавая, что как никогда заслуживает её всю, без остатка. Это было наказанием, через которое он был готов пройти, чтобы вымолить прощение, и единственное, чего он так хотел в эти моменты, так это забрать все чувства своего сына, обваливая громадную стену из страданий на одного себя. Единственным решением, которое мужчина принял за последние две недели — было возвращение терапии у психолога для Майлза, которая должна была помочь парню справиться со своими эмоциями и ненавистью, и, главное, не начать винить во всём произошедшем себя. Это казалось наиболее ужасным для Фрэнка, что его сын вновь почувствует себя неправильным и причастным к этим событиям, как это было после расставания с Джиа. Он всё ещё оберегал подростка и был готов пойти на что угодно, лишь бы тот не начал закрываться в себе и уничтожать собственную жизнь, которая, пусть и изменилась, но всё же продолжала двигаться вперед. В ответ на свои слова о возобновлении терапии, Фрэнк получил только краткий кивок, что говорил о том, что Майлз не собирается больше ни о чём спорить. Но и это ещё не было концом переживаний. Мужчина часами разговаривал с женой, сначала через силу, когда боль от предательства ещё не утихла, а потом уже более спокойно, позволяя ей высказаться обо всём, что она думает. С некой тоской, но, всё же, Фрэнк пришёл к выводу, что эта беременность не была столь незапланированной и спонтанной, как ему показалось вначале. Джамия всё говорила, говорила, говорила, без остановки рассказывая о своих чувствах и переживаниях, о причине, по которой она совершила то, что совершила. И мужчина ей верил. Он видел, что она искренна в своих словах как никогда, и, в какой-то момент, ему даже стало её жаль. Злость отошла на второй план, когда Фрэнк понял, насколько в действительности была несчастна женщина. Да, Джамия взаправду мечтала сохранить брак, но это было не главной причиной для беременности. Она хотела этого ребенка, осознавая, что это её последний шанс стать счастливой. Что уже давно позабытое материнство способно дать ей те чувства, которые были давно потеряны. Та годами копившаяся нежность и ласка, что была отвергнута мужем и не могла быть в полной мере подарена уже выросшему сыну, желала выйти наружу и быть направлена на нового ребёнка. И Фрэнк не мог её за это винить. Конечно, им обоим было без слов понятно, что брак уже никогда не будет столь крепким, как раньше, и даже новый член семьи не сможет его полностью спасти. Но мужчина в действительности не мог поступить иначе, он не мог бросить беременную жену с его ребёнком под сердцем так же, как и не мог заставить её сделать аборт. Поэтому Фрэнк поддержал Джамию и пообещал, что будет рядом, несмотря ни на что. Их определено ждали большие трудности впереди, но оба уже были готовы к ним, приняв тот факт, что теперь их семья точно не сможет распасться. Возможно, если бы встречи с Джиа не произошло, и жизнь ни в коем роде не изменилась, мужчина даже бы порадовался новости о пополнении, или же сам намекнул жене о том, что это возможно. Ведь, не знавши настоящей любви, он искренне считал, что их брак крепок, и те чувства, что он испытывает к Джамии — правильные, такие, какие должны быть в типичной семье. Но многое изменилось за эту длинную осень и зиму, и пути назад больше не было. За эти две недели Фрэнк пару раз посещал с женой доктора и побывал на узи. Волнение и здесь настигло будущих родителей, когда врач сообщил, что на свет обещает появиться не один ребёнок, а двойня. Тем не менее, даже несмотря на эту неожиданную новость, мужчина чувствовал некое облегчение, когда смотрел на монитор, на два небольших темно-серых комочка, и ощущал, что не испытывает совсем никакой ненависти к будущим детям, скорее наоборот — он любил их уже сейчас, даже когда ещё было трудно различить очертания и увидеть полностью сформировавшегося ребёнка. Фрэнк был в шоке, исступлении от осознания увеличившейся вдвое ответственности, но это ощущение лишь ещё больше усилило ту горькую уверенность в том, что он поступает правильно. В офисе, на удивление мужчины, ничего не изменилось. Кажется, никто не узнал о злосчастном видео, кроме его семьи, хоть Фрэнк и верил в то, что, если плохое случается — то везде и сразу. Но ни Джанис, ни один из его коллег или инвесторов, вкупе с газетами и журналами, не были осведомлены о произошедшем, и это было к лучшему. Мужчина не был готов к очередной порции проблем и сплетен, что точно бы распространились на всю страну и уничтожили бы его годами нажитый авторитет и всю компанию в целом. Мартин действительно закончил свою игру, разрушая самое ценное, что было у Фрэнка, и подводя черту, что говорила о безоговорочном проигрыше и его наглой лжи. Порой, мужчина задумывался о том, что бы было — слей шантажист это видео, как только оно появилось. Возможно, Фрэнк избежал бы многих проблем, и их отношения с Джиа закончились бы, даже не начавшись. Джамия не забеременела бы, но и мыслей о разводе тоже бы не было, не тогда, когда мужчина ещё полностью не утонул в омуте своих чувств к любовнику. Но Фрэнк не жалел ни в кое роде о том, что было. Даже сейчас, он не мечтал отмотать время назад и вовсе не познать любви, которая, пусть и на столь короткий срок, привнесла красок в его жизнь и показала, каково это — ставить счастье другого человека выше своего собственного. Как бы сильно мужчина не старался, ему не удалось найти никаких сведений о Мартине. Даже некогда сильно выручавшие в переломные моменты связи не давали толку, и, казалось, что этот человек просто исчез с лица земли, как только выполнил свой отвратительный план. Быть может, так было и лучше, ведь Фрэнк действительно в какой-то момент осознал, что был готов пойти на убийство, что точно бы немного облегчило все страдания и вернуло бы жизнь в равновесие, отплачивая Мартину тем, чего он заслужил. Но и это уже не было возможным, мужчине оставалось лишь жалеть о том, что он не предпринял никаких попыток в самом начале, и винить самого себя за то, что понадеялся на честность такого сомнительного человека. Быть может, судьба действительно наказывала его подобным образом. Порой, Фрэнк предавался уже ставшим болезненными воспоминаниям о переезде Джиа и поездке в Париж, воскрешая в памяти моменты, когда всё казалось настолько правильным и прекрасным. Это было таким далёким сейчас, будто бы случилось в прошлой жизни и не с ним вовсе, но, всё же, не менее четким и по-печальному приятным. Эта, столь быстро наступившая привязанность к любовнику, даже в такие тяжёлые моменты, не угасала, и бессонными ночами мужчина рисовал в сознании бессмысленные картинки, на которых царило уже, кажется, навсегда утерянное счастье.

***

Тёмная ночь окутала грузным серым покрывалом большой город, напоминая о том, что день подошел к концу. Был поздний вечер четверга, более двух недель прошло с последней встречи мужчины с Джиа. Фрэнк, уже по привычке, вернулся в гостевую спальню, размышляя о том, что долго он здесь находиться не сможет, вскоре, всё же, ему предстоит вернуться в постель к Джамии, которая, по прошествии времени, теперь не вызывала в мужчине никаких иных чувств, кроме бездонной тоски. Фрэнк пообещал сам себе, что переедет обратно уже завтра, потому что оттягивать этот момент больше не было никакого смысла. Часы мирно тикали на стене, когда старая, найденная в гараже, гитара опустилась на колени. Наверное, сейчас было не лучшее время, чтобы погружаться в музыку, но Фрэнк уже очень давно не испытывал такой сильной тяги вернуться к любимому инструменту и выплеснуть с его помощью всё то, что накопилось в усталой душе. Спать не хотелось, и мужчина решил немного отвлечься от тяготящих мыслей, что, как по часам, поджидали его с наступлением ночи, грозясь уничтожить любое более или менее нормальное настроение. Он оставил любимую гитару в квартире Джиа, добровольно перевезя её туда, чтобы скрашивать тёплые вечера любовной музыкой, так что сейчас пришлось отыскать другую, более древнюю и полностью расстроенную, но, в этот момент, все эти факторы не имели никакого значения. Фрэнку просто до боли в сердце хотелось играть. Пройдясь по струнам, мужчина прикрыл глаза, давая волю своим накопившемся за день эмоциям. Джиа не отвечал на сообщения и звонки уже несколько дней, и это было самой ужасающей мыслью в нынешние минуты. Переживания начинали всё глубже прокрадываться в сознание, когда Фрэнк размышлял об этом, и страшные картинки вновь и вновь появлялись на обратной стороне век и в усталом уме, подкидывая всё новые образы всевозможных ситуаций. Но мужчина всеми силами старался не поддаваться этим порывам, точно зная, что ему стоит дождаться утра, чтобы убедиться, что с парнем всё в порядке. Пальцы с новой силой забегали по струнам, когда Фрэнку удалось немного отвлечься и позволить музыке войти в себя, возвращая уже забытое ощущение наполненности чем-то, кроме печали. И, как нарочно, песня, родившаяся в голове, вновь была о любви, она была о том, из-за чего так болело сердце и терзалась душа. Фрэнк чувствовал, как любовь медленно уходит. Не та, что в сердце, а та, что электрическим током проходит сквозь тело от прикосновений, что срывается с искусанных губ, облачаясь в слова или в желанные поцелуи. Та самая любовь, что тёплым вечерним ветром залетает в приоткрытое окно и обдувает два сплетенных воедино тела, мурашками скользя до самых кончиков пальцев. Она растворилась в зимнем воздухе и унесла с собой встречи и моменты близости, оставляя лишь щемящую боль в сердце, что больше никогда не сможет биться так часто, как прежде. Фрэнк ощущал это под ресницами, когда слёзы с новой силой скапливались под прикрытыми веками; внутри губ, что ещё помнили нежные отпечатки поцелуев; под кожей, мерзнувшей без ласковых объятий; и даже на самом дне души, что изнывала от боли, в любой момент грозясь навсегда покинуть уже не столь нужную физическую оболочку. Именно благодаря этому чувству и родилась настолько личная песня, которой не суждено было никогда достигнуть слуха человека, которому она посвящалась. Для Фрэнка Джиа был той странной и единственной музой, что наполняла любую мелодию смыслом.

Ты бросался с обрушивающихся мостов, наблюдая, как городские ландшафты обращаются в пыль Снимал на камеру падающие в океан с высоты вертолеты   В тебе играет музыка, любимый Скажи мне, почему В тебе играет музыка, любимый Скажи мне, почему Ты все это время был здесь взаперти и сейчас просто не можешь проститься   Ты оставлял поцелуи на лбу любовников, укутанных в твои объятия Ты скрывал их в выпотрошенных и стоящих в темноте роялях   Проведи нас через реки Течение поднимается вверх к твоим коленям Пожалуйста Выйди и найди меня Когда ты так сильно нужен   Когда ты останешься один Я приду к тебе Когда тебе будет плохо Я буду с тобой

Мужчина поднял веки, когда нужные слова в голове подошли к концу. Он не собирался записывать ничего из того, что создал, потому что и без этого знал, что навсегда запомнит каждое предложение, которое было высечено острым ножом прямо на сердце. Рука всё ещё гуляла по струнам в тот момент, когда слёзы вновь подступили к глазам, грозясь воспоминаниями затопить душу. Он думал о Джиа каждую минуту, каждую секунду каждого дня, и ничто не могло остановить эти мысли, ни один человек и ни одна новая проблема. Всё вокруг действительно становилось бессмысленным в эти мгновения забытья, и только французская музыка играла где-то под кожей, проникая в каждую клетку тела и разливаясь по венам. Фрэнк не мог понять, в какой момент он стал настолько зависим от этой любви, и наступит ли время, когда он сможет отпустить, не выпуская из сердца любую надежду. Возможно, они с Джиа действительно были связаны чем-то: крепкой нитью из смутных иллюзий и бесконечных фантазий, что обещала тянуться до конца жизни, пока смерть не заберёт кого-то из них. И эта неожиданная мысль подтвердилась тихим звуком от лежавшего рядом телефона, на который Фрэнк тут же устремил свой взгляд. Быть может, конец, всё же, ещё не наступил? «Папочка, приезжай. У меня для тебя кое-что есть.»