It's not a sin, it's a deathwish.

Лёгкий дождь отбивал бесконечные ритмы по лобовому стеклу машины, которая ехала с огромной скоростью, разрывая ночной туман. Было тихо. Настолько тихо, что любой посторонний звук в мгновение отдавался боем в ушных перепонках и прокрадывался в напряжённый мозг, ударяя по помутневшему сознанию и приводя на долю секунды в чувства. Тучи заполнили почерневшее небо, погружая город в непроглядный мрак и усугубляя и без того напряжённую атмосферу в салоне автомобиля. Фрэнк крепко сжимал в руках руль, глядя прямо перед собой и все сильнее выжимая педаль газа. Тревожность не покидала его с той самой минуты, как он прочитал сообщение, она лишь усугублялась с каждым новым километром и всё глубже проникала в сердце, отдаваясь неприятным тянущим чувством в грудной клетке. Тело мужчины слегка сотрясалось, когда всё внимание было направлено на мысли и непроглядную дорогу впереди, которую окрашивали жёлтые полосы света от фар, разрезая туман на асфальте. Из последних сил мужчина старался не думать сейчас, чтобы не обратиться в панику, но это казалось непосильной задачей для напряженного до предела мозга. Он не знал, что его ждет по приезде, не имел ни малейшего представления о сути горящих на экране телефона слов, которые до сих пор эхом отдавались в голове. Происходящее всё больше начинало напоминать ночной кошмар, неприятный, липкий сон, цепляющийся за каждое нервное окончание и не отпускающий ни на секунду. В памяти яркими вспышками всплывали воспоминания о давно позабытой ночи, когда он также, сломя голову, мчался по обозначенному маршруту, ведущему на кладбище. Но чувства на этот раз были в тысячи раз сильнее, обостряясь до пика и облачаясь в тянущую тревогу, заполняющую каждую клетку тела. Это состояние не было обоснованным, скорее, это было подсознательное предчувствие, что выжидало последние две недели, скрываясь за иными проблемами и прозрачным ощущением спокойствия. Нервы натянулись до предела, а ногти с необъятной силой впились в кожу руля, когда Фрэнк вновь и вновь воспроизводил в голове ужасающие картины, что, подкинутые беспокойным воображением, в это мгновение размывались с реальностью. Джиа попросил его приехать. Просто написал сообщение спустя две недели, что мужчина провёл у закрытой двери, и три напряженных дня, в которые в ответ на свои переживания получал лишь молчание. Возможно, у любого другого человека этот короткий текст и вызвал бы иные чувства, на грани с предвкушением, но только не у Фрэнка. Он знал этого парня, и это знание заставляло даже согнутые колени подрагивать, а спину покрываться нескончаемой дрожью. Что-то было не так, что-то произошло, потому что, проведя на этом свете практически сорок лет своей жизни, мужчина верил, что всё не бывает так просто. После случившегося люди не решают начать всё сначала и вести себя так, будто ничего и не было. Не предпринимают попыток, самостоятельно поставив крест на встречах, и не готовят подарков. А Джиа готовил, и это пугало ещё сильнее. У него было что-то для Фрэнка, что-то такое, что заставляло сейчас мужчину нестись по пустой улице, когда стрелки часов уже перевалили за полночь. Что-то, что побудило любовника назвать его уже таким забытым «папочка» и попросить приехать, обозначая конец своему молчанию. Фрэнк боялся, до глубины души боялся того, что его ждёт в этой квартире и в зелёных глазах, которые в последнюю встречу блестели от слёз. Он всегда понимал, что от Джиа стоит ждать чего угодно, он был своенравным и свободным, таким человеком, который жил одним днём и не ставил в душе барьеры, что были так свойственны мужчине. Но то, что Фрэнку довелось получить в эту ночь, то сообщение, что выглядело бы абсолютно нормально в любой другой ситуации, не давало сердцу покоя, и вновь начинало утверждать, что он может опоздать, что даже невероятная скорость машины сейчас не играет никакую роль, что волнение в теле и голове как никогда оправдано, а всё происходящее — не сон. Дышать становилось всё труднее, когда мужчина завернул на небольшую стоянку рядом с высоким многоквартирным зданием. Лёгкие будто наполнились спертым вяжущим воздухом, не желая воспринимать зимний ветер и отрезвляющий холод. Ноги отказывались слушаться, а миллиарды мурашек, вызванных далеко не ледяным ветром, неприятно покалывали в области спины и бёдер, когда Фрэнк покинул автомобиль, направляясь к железной двери подъезда. Внутренности будто скрутило тугим узлом, а сердце отбивало сумасшедший ритм в напряжённой груди, звоном отдаваясь в ушах. Здраво мыслить было как никогда трудно, и мужчина задержал дыхание, заходя в небольшой подъезд и неровным шагом подходя к лифту. Он не знал, что его ждало внутри; что сейчас скрывала такая до дрожи светлая и любовная квартира; на что в очередной раз были направлены фантазии его любовника. Фрэнк просто рассчитывал, что Джиа не совершит ошибки. В эту непохожую на остальные, осторожно-темнеющую ночь, под больнично-белыми огнями ламп лифта мужчина испытывал необычное для себя прежнего чувство, беспрерывно твердящее, что счастья в этом месте он больше никогда не испытает. Шаг замедлился, как только Фрэнк увидел перед собой знакомую дверь. Ноги запрепятствовали любым движениям, и ему только удалось через силу проглотить тяжёлый ком отчаяния, что последние полчаса неумолимо подступал к горлу. Он сделал несколько прерывистых шагов, которые с ужасающим звуком разрывали тишину лестничной клетки, и лишь спустя минуту достиг входной двери, вновь замирая на месте. Свет на потолке предательски замигал, на миг погружая всё окружающее в непроглядную темноту, и всё это только усугубляло и без того напряженное состояние. Страх — вот что на самом деле испытывал Фрэнк. Ни переживания, ни шок и ничего иного, кроме страха. Он был напуган, будто маленький мальчик, заблудившийся в беспросветном лесу и потерявший любые указательные знаки. Такого не было даже в ночь на кладбище, когда казалось, что тяжелее быть уже не может. И это чувство было таким до боли необъяснимым, казалось, кто-то нарочно запустил его в душу Фрэнка, испытывая на прочность весь его самоконтроль и эмоции. Страх пожирал, отдаваясь дрожью в коленях и пробегая каплями холодного пота по спине. Он заволакивал сознание, крича о том, что произошло непоправимое, что случилось то, чего мужчина боялся больше всего на свете. Страх не отступил, даже, когда, чуть подергиваясь, рука опустилась на лёд двери, пару раз ударив по ней. Он только усугубился, когда ответом на действие была лишь тишина. Он нарастал с невиданной силой, когда Фрэнк положил ладонь на ручку и понял, что дверь открыта. Пути назад не было, и сейчас, что бы его не ждало внутри, — ему предстояло встретиться с этим лицом к лицу. Дверь открылась с характерным звуком, что лязгом отдался в ушах, когда мужчина сделал первый, неуверенный, шаг вперед, погружаясь в темноту большой комнаты. На потолке уже непривычно мерцали бледные огни, ранее так напоминающие звёзды, и Фрэнк задержал дыхание в тот момент, когда в голове пронеслась необъяснимая мысль о том, что они в любой момент могут с грохотом упасть на него и придавить к земле. — Джиа? — сиплым голосом позвал мужчина, захлопывая за собой дверь и делая ещё один шаг внутрь комнаты. — Джиа, ты здесь? Ответом послужило лишь молчание. Фрэнк закрыл глаза и сделал глубокий вдох, пытаясь усмирить бешеный ритм своего сердца в груди и выбросить из головы пугающие мысли, что с каждой секундой тишины становились всё более громкими. Что-то внутри завыло в этот момент, когда взгляд упал на развевающиеся на ветру занавески, не скрывающие приоткрытый балкон. В квартире было холодно, кажется, даже холоднее, чем на улице. Ледяные порывы врывались из окна и пробирались под кожу, обволакивая сердце неприступным морозом. В квартире было тихо, до ужаса тихо, будто её покинули все звуки внешнего мира. Но самым пугающим было то, что Фрэнк почувствовал, что здесь было пусто. Настолько пусто, будто никто никогда и не жил в этом месте, будто всё происходящее здесь ранее было просто иллюзией, подкинутой заигравшимся воображением. Никогда прежде мужчина не ощущал такую пустоту в этой квартире. Она проникала в уши и ноздри, она отражалась на сетчатке глаз и ветром залетала под одежду, прикасаясь к коже. Всё, что Фрэнк мог увидеть в полутьме — это то, что все предметы оставались на своих местах: диван, кухня, стол и стулья, огромные катки с цветами — всё это было здесь, но в этой мебели больше не было жизни. Это можно было сравнить с магазином — ты рассматриваешь всевозможные предметы, украшения и декор, выбирая из безграничного количества вариантов, но всё это неживое, оно пахнет новизной, заводским клеем и деревом, в нем ещё не поселилась та жизнь, что зарождается, когда мебель попадает к людям в дом. И эта самая пустота была наиболее незнакомым чувством в этом месте, где прежде всё было пропитано сладким запахом счастья и теплом. Вместо этого, мужчина неожиданно вдохнул резкий, давящий аромат, что витал в свежем воздухе. Он смутно напоминал ему что-то, некогда услышанное, и где-то в мозгу начало зарождаться ощущение дежавю, будто бы раньше Фрэнку уже доводилось сталкиваться с этим. Но осознание так и не успело прийти, потому что в этот самый момент к ноге что-то резко прикоснулось, и от внезапности мужчина подпрыгнул на месте. Переведя испуганный взгляд вниз, Фрэнк громко выдохнул, встречаясь с зелёными глазами, что мерцали в тусклом свете ламп. Рокки потерся ещё с мгновение о ткань брюк и сел рядом, неотрывно глядя на мужчину и не издавая ни звука. — Привет, — в пустоту произнес Фрэнк, на секунду задерживаясь на голове кота рукой. — Где твой хозяин? — спросил он, будто бы надеясь получить ответ. Но он его не получил. Рокки лишь продолжал впиваться в мужчину своими большими глазами, в которых будто бы скрывалась какая-то, только ему одному известная, тайна. Фрэнка передернуло от этого пугающего взгляда кота, было в нём что-то затягивающее и серьёзное, словно смотрело на него не животное, а человек. Рокки знал что-то, что было пока недосягаемо для мужчины, и это «что-то» явно не было приятным. Еще через пару секунд беспрерывной игры в гляделки, большие глаза прикрылись, и кот неспешно побрел вглубь комнаты, куда-то в сторону кровати. Это необычное поведение такого ласкового прежде питомца ещё больше озадачило мужчину. Рокки всегда был подвижным и активным, даже в часы ночного сна; он мяукал без устали и мурчал без повода, но сейчас этого не было. Будто бы кто-то подменил это животное и привёз в квартиру Джиа взрослого, своенравного кота, который повидал многое и прожил длинную, тяжёлую жизнь в нелюбви. Сердце стучало, кажется, со звуком гонга, ударяясь о ребра и грозя переломать их все разом. Фрэнк не решался сделать свет ярче, с гнетущим страхом боясь того, что он может увидеть. В какой-то момент всё происходящее действительно начало напоминать старый фильм ужасов, атмосфера которого настолько пугающая, что достаточно лишь оглядеться по сторонам, чтобы всё тело тут же покрылось испариной. Ещё один негромкий звук от каблука по ламинату, и мужчина уже стоял в самом центре большой комнаты, в месте, откуда открывался вид на всю квартиру. Он прикрыл глаза, собираясь с силами чтобы оглядеться, но во рту резко пересохло, а ноги стали чугунными от давящего на все тело предчувствия тревоги. В этот миг кто-то резко посигналил на улице, и ветер принес этот громкий звук, вбивая его в уши Фрэнка. Но решающим стало не это. Что-то под ногами неожиданно заблестело, и силой заставляя тело работать, мужчина до боли медленно перевел взгляд под ноги. В момент, когда глаза встретились с тонким тёмным ручейком, отражающим свет потолочных звёзд, Фрэнк резко пришел в себя. Все те долгие пять минут, что он провел в этой квартире, за секунду канули в лету, и мужчина одним движением достиг выключателя, трясущейся рукой поворачивая его и увеличивая количество горящих ламп, что тут же осветили комнату. Теперь Фрэнк знал, что его ждет, и он не отступил. Он повернулся в сторону, глядя в самый угол комнаты, туда, где у его любовника было «место творчества». И правда смотрела прямо ему в лицо. То, что открылось перед Фрэнком — заставило его лёгкие в мгновение сжаться до размера атома, и он начал задыхаться, чувствуя, что теряет равновесие. Он резко выдохнул остатки воздуха, практически опадая на колени, когда ноги вновь перестали слушаться, а сердце и вовсе остановилось. Но было одно чувство, сильнее всех остальных сейчас, что заставило мужчину прийти в себя и не потерять сознание от боли в груди. Это была надежда, и Фрэнк цеплялся за неё, как за прочный канат, способный вытянуть его из пучины наружу. Он упал на колени, больно ударяясь о пол и проглатывая вязкий воздух, которого, казалось, совсем не осталось в этой комнате. Ноги не желали выпрямляться, и мужчина только и мог, что ползти вперёд, издавая тяжёлые стоны, что обещали в скором времени превратиться в рыдания. Это действительно был конец, теперь уже неподдельный, настоящий. Но Фрэнк не мог позволить себе отступить назад, не предприняв попыток помочь, даже когда его ладони оказались в крови. Он поднял, наконец, глаза, переставая замечать всё вокруг, и посмотрел на человека, который был для него целым миром. Джиа был. Счастливым, с нежной улыбкой на губах; печальным, в моменты, когда жизнь поворачивалась к нему спиной; откровенным и честным, отпускающим с языка слова и чувства, что были на сердце, не желая их скрывать; странным, до боли не похожим на парня двадцать первого века, носящим откровенную одежду и подводящим глаза чёрным карандашом; искренним в своих желаниях и мечтах; простым и иногда таким до жути сложным, с необычным складом ума, кокетливым взглядом, длинными ресницами и сладким, манящим запахом малины и ментоловых сигарет, что сводил мужчину с ума; с дерзкой улыбкой, что по волшебству сменялась на обаятельную; с грацией кошки и частыми детскими выходками. Он был такой, каким Фрэнк его полюбил. Любым, абсолютно любым. И даже сейчас, когда первые слёзы начали скатываясь по лицу мужчины, он смотрел на парня и знал, что все это продолжало в нем быть. Всё, кроме жизни. Тёмные ручейки обрамляли бледное лицо, почти сливаясь с алым цветом волос, и пробираясь в их дебри, окрашивая нежную кожу. Это лицо, такое по-непривычному спокойное и даже умиротворенное, что Фрэнку ещё не доводилось видеть. Бесцветная футболка, промокшая свежими пятнами, и тонкие руки, некогда тщательно заклеиваемые телесными пластырями, теперь сквозящие бесконечным количеством открытых, глубоких порезов. Густые бордовые капли стекали из бледных запястий и образовывали океаны крови под человеком, который до недавнего времени с такой искренностью обещал, что больше никогда не причинит себе вреда. Словно покрытые пеплом, его глаза были наполнены необъятной вселенской печалью даже сейчас, когда душа покинула тело. И искры, что его любовник так трепетно прятал в своей душе, исчезли из его взгляда, он был пустой, такой же, как и эта комната. Как и вся атмосфера вокруг. Как опустевшее сердце Фрэнка, что глядел в это мгновение на любовь всей своей жизни и не мог поверить в происходящее. Мужчина упал рядом, прикасаясь трясущейся рукой к влажной шее, пытаясь нащупать пульс. Он трепетно провел пальцами за ухом, всей душой надеясь, что предчувствия его подвели. Но Фрэнк не ощутил ничего. Ни одного удара, ни легкого сердцебиения. Ничего, кроме холода хрупкого тела, которое уже не дышало. И в этот момент случился взрыв. Осознание, что с невероятной скоростью настигло, словно ураган, и проникло в самое нутро, уничтожая любую надежду. Это был конец всему, чем мужчина жил эти долгие четыре месяца, чем дышал и упивался, чем лелеял свою душу и сердце. Джиа больше не было, и Фрэнк почувствовал, что и его больше нет. Слёзы нахлынули резко и без предупреждения, когда он сгорбился, придвигаясь ближе, и переложил голову парня на свои колени, так, как делал это в тот самый день, когда первый и последний раз застал его на грани смерти. Но сейчас всё ощущалось иначе. Чувства обострились, и горькие слёзы ручьями стекали с горящих щёк, падая на ледяное лицо на его ногах. — Господи, пожалуйста, не забирай его, — срывающимся голосом произнес Фрэнк, поднимая голову и упираясь взглядом туда, где над крышей находилось небо. — Дай ему шанс. Дай нам шанс, — переходя на шепот, взмолился он, начиная задыхаться. Но ответа, как и ожидалось, не последовало. И молитва не была услышана. Осталась лишь тишина, поглощающая, бездонная, пустая. Фрэнк почувствовал панику, злость на Бога, в которого никогда не верил. Ему вдруг неожиданно резко захотелось закричать, что было мочи, завыть диким зверем, проклиная всё вокруг. Но он не сделал этого, он просто продолжал из последних сил сидеть на холодном полу, чувствуя, как капля за каплей осознание заполняет душу. Он гладил спутанные, влажные волосы, шепча что-то тихим голосом. Стирал кровь с лица, понимая в это мгновение, что сильнейшая боль приходит из самой глубины сердца. Такой сильной была эта боль, такой нестерпимой и крепкой, что Фрэнк до жути желал только одного — избавиться от неё хоть на минуту, покидая этот ужасный мир, где он больше не мог находиться без этого человека на своих коленях. Ему хотелось уйти так же, как ушёл Джиа, оставляя своё тело рядом с ним на ледяном полу, и больше никогда ничего не чувствовать. Но он не мог, то ли потому, что не хватало смелости, то ли из-за тянущего где-то в самом нутре ощущения, что он ещё кому-то нужен здесь. Поэтому он лишь непослушными руками прижал голову парня к своей груди, склоняясь над ним, как мать над младенцем, и слабо покачивая, будто пытаясь этими движениями вырвать Джиа из вечного сна. — Джиа, умоляю, не оставляй меня. Ты мое всё, слышишь? Ты не можешь… Просто не можешь, — задыхался Фрэнк, ловя ртом воздух и чувствуя солёные слёзы на губах. — Пожалуйста, ответь мне. Я сделаю всё, что угодно, прошу тебя, ответь… — продолжал повторять он, сбиваясь на каждом слове, когда новый, тяжёлый поток рыданий вырывался из горла. — Мы уедем в Париж, слышишь меня? Вдвоём, только ты и я, вместе. Навсегда вместе, Джиа. Моей жизни без тебя не существует. Я твердил тебе об этом и знал всегда, но только теперь я это чувствую, всей своей душой. Прошу, очнись. Но парень не очнулся, и с каждой новой секундой Фрэнку становилось всё тяжелее и тяжелее, будто поникшие плечи удерживали сейчас на себе весь этот огромный город, который потерял своё значение. Он плакал, по-настоящему и без стеснения, отодвигая весь свой контроль и самообладание, и кровь мириадом наполненных смыслом, неизменных частиц вилась вокруг него. Фрэнк впервые в жизни испытывал подобное, когда тело на его ногах оставалось неподвижным, и худая грудь не вздымалась, делая вздохи. Роняя горячие слёзы, он думал о том, насколько сильно этот парень повлиял на него за такое короткое время, что они провели вместе. Он вдруг внезапно осознал, что бывает несколько видов любви. Один из них — эгоистичное, жесткое, самодовольное чувство, которое использует любовь, чтобы усилить собственную значимость. Другой вид — помогает открыть всё самое хорошее — доброту, внимание, уважение. То самое уважение и признание другого человека особенным и ценным. Первый вид любви может сделать больным и немощным, а второй может высвободить силу, мужество, искренность и мудрость, о существовании которой даже не подозреваешь. Джиа показал ему, что такое любовь, что такое привязанность и желание сделать человека счастливым. Он разрушил всё, чем так дорожил Фрэнк в себе, все привычки, правила, устои. Он изменил его отношение к окружающим и самому себе, показывая, каким должен быть мир вокруг. И тогда мужчина понял, что не ценил этого, замечая только сейчас. Все эти перемены облачили его настоящую, неподдельную сущность, и он благодарил, безгранично благодарил Джиа и ненавидел себя. Фрэнк ощущал бесконечную ненависть к себе за то, что наивно думал, что, оставив свою любовь, сможет жить без неё. Он покинул любовника в тот момент, когда был наиболее сильно ему нужен, когда счастье было в руках, а все невзгоды представились лишь смутной тенью, что была не способна затмить любовь. Фрэнк был нужен ему, а он был нужен Фрэнку, но судьба решила всё за них. И жизнь — она была такая. Яркие мгновения бесконечной близости — а потом порывы смертельного ветра, который стирает за собой все иные чувства, кроме боли и тоски. Когда мы сильно привязываемся к людям, то разве не уходит вместе с ними какая-то частица нас, когда уходят они? И не покидает ли нас здравый смысл? Желание жизни? Любовь? Кажется, только она, последняя, остается навсегда в душе, ведь если и существует, если настоящая, не наигранная, то до последнего вздоха, до последний капли крови, до последнего взгляда. Любовь питает нас, когда мы юны, придает сил, когда становимся старше и дает поддержку, когда старость сковывает цепью суставы, а глаза мутнеют, покидаемые цветами жизни. Она и только она — самое сильное и важное, что удается познать человеку. Ведь если ты не любил, то жил ли ты? Фрэнк смотрел на него. Ласкал гущу алых волос, чувствуя мороз кожи. Пробегал пальцами по худым рукам, пачкаясь в разводах крови. Дышал сладким запахом, что даже сейчас не покинул Джиа, позволяя в последний раз наполнить собой лёгкие. И мужчина делал это, он вдыхал так глубоко, что было сил, стараясь навсегда оставить в себе этот аромат, что означал для него любовь. Ему так сильно хотелось закрыть глаза сейчас и представить, что всё это — лишь сон. Ужасающий кошмар, незваным гостем забравшийся в голову и не дающий проснуться. А потом открыть и вновь увидеть любимую улыбку, почувствовать сладость губ и прикосновения ресниц к своей щеке, замереть, наслаждаясь вдыхаемой жизнью. Но он не мог этого сделать, так же, как смириться и отпустить, как убрать бездыханное тело со своих колен. Это был ужас. Фрэнк был в меланхолично-тянущем ужасе. В главной степени перед жизнью без жизни. — Я так и не успел сказать тебе, какой ты особенный, Джиа, — прошептал он, ласково проводя рукой по ледяной щеке, когда рассудок полностью покинул его, — Я видел так много людей в своей жизни: странных, чудаковатых, беспокойных. Но ты ни на кого не похож. Ты будто пришёл с чужой планеты, где обитают другие люди, не такие, как мы все. Ты такой чертовски прекрасный и, я не скрываю, я всегда знал, что ты — временное явление в моей жизни. Такое до боли временное. Но чем дольше я был с тобой, тем тяжелее мне было представить себя без тебя, — на этих словах слёзы вновь начали свой бег, приземляясь на красные волосы и теряясь в их густоте. — Твои бесконечные родинки на руках, твой звенящий голос, твои длинные белоснежные пальцы — всё это делает тебя тобой, и мне так больно от того, что я слишком редко говорил о том, как сильно ты мне нужен. Прости меня. Я знаю, ты слышишь. Прости, что оставил, когда должен был быть рядом, — Фрэнк оставил невесомый поцелуй на холодном лбу и прикрыл веки Джиа, в последний раз глядя в прекрасные зелёные глаза. Ему так много хотелось сказать, столько всего объяснить через свои бушующие эмоции. Но это больше не было возможным, ведь ни одно слово не достигало своего адресата. Серебряное колечко поблескивало на безымянном пальце, отражая свет «звёзд» на потолке, и мужчина неосознанно потянулся к нему, встречаясь ладонью со сталью. Этот, такой спонтанный и бессмысленный, на первый взгляд, подарок символизировал самое ценное, что между ними было — привязанность. Фрэнк вспомнил тот темнеюще-странный вечер в Париже, когда согласился украсть это кольцо, давая понять Джиа, что он готов пойти ради него на что угодно. Это было самым простым, самым дешёвым и легким из того, что он сделал для парня, но значило куда больше всего остального. Он показал ему свою преданность, свою открытую нараспашку душу и сердце, закрепляя подарок теми тремя словами, что, как мужчина всегда думал, никогда не слетят с его губ. И эти воспоминания были наиболее тёплыми, даже сейчас, когда казались слишком далёкими. Это была жизнь, вкус которой Фрэнк почувствовал в ту ночь и с тех пор никогда не отпускал. Было не понятно, сколько времени мужчина провёл на залитом кровью полу, нашёптывая Джиа сотни признаний и прижимая его к сердцу. Время затерялось где-то, растворяясь в пустоте комнаты, и только тогда, когда сил и выносливости мириться совсем не осталось, он медленно и осторожно, будто боясь потревожить, опустил любовника со своих колен и неуверенно поднялся на ноги. Фрэнк не мог принять очевидность, не мог распрощаться и даже приоткрыть веки. Лишь протяжный, гулкий вздох сорвался с зажатых губ, выбираясь из эпицентра души, и разнесся по тихой комнате, вновь оглушая. Но мужчина не слышал и этого, он поднял руки к своему лицу и укрылся в них, не пытаясь сдерживать прорывающиеся всхлипы. В голову снова пришла на время оставленная мысль о том, что у него ещё есть шанс попрощаться с убивающими чувствами — взять то же лезвие и полоснуть по своей шее, навсегда оставаясь рядом с Джиа. Фрэнк глубоко обдумывал это решение, пока непослушные ноги направлялись в сторону кухни, а грудь рывками вздымалась, когда каждый вздох доставлял боль. Он больше не мог выносить всех этих эмоций. Только хотел, чтобы мир вокруг остановился… закончился. Мужчина замер, лишь когда достиг стола на кухне, и без сил опустился на стул, глядя в пустоту и всеми силами стараясь не смотреть в тёмный угол. Будто тонкая острая игла вонзалась сейчас под кожу, разрывая её и оставляя едва заметный след; она стремилась вперёд, так мучительно медленно, заставляя чувствовать каждый миллиметр, что приближал её к центру грудной клетки. Фрэнк ощущал, как неспешно она входит в замедлившее свой ритм сердце, проникая через ткань прямо в мышцу. И эта боль не была похожа ни на одну другую, она была физической, и мужчина чувствовал её, когда за одной иглой последовали вторая и третья, когда весь орган был пронизан насквозь колкими лезвиями, вонзающимися в самую его суть. Туда, до куда он сам не мог добраться. Смерть в этот момент действительно казалась наилучшим решением, и ни одна мысль не была способна пересилить его. Осталась только пустота и боль, настолько сильная, что мозг отключился, и Фрэнк открыл, наконец, глаза, готовый действовать. Но первым, что он увидел сейчас, было нечто, заставившее сердце вновь начать биться и отложить на время страшное решение. На столе лежало письмо в окружении небольших фотографий, тех самых, что Джиа так отчаянно снимал в Париже на свой полароид. Фрэнк не хотел этого. Не хотел смотреть на них сейчас, потому что слёзы вновь подступили к опухшим глазам, а руки затряслись, застыв над столом. Взгляд застелило пеленой отчаянья, когда мужчина силой заставил себя поднять письмо и посмотреть на белоснежный лист. Он не был готов к этому, ведь понимал, что, как только прочитает, — Джиа навсегда уйдет из этого мира, отпущенный и сказавший всё, что так хотел. Фрэнк дрожащими и перепачканными в крови ладонями поднял лист к своему лицу, замечая, как капли слёз ударяются о белоснежную поверхность и размывают чернила, оставляя кляксы. Глаза начали неспешный, неуверенный бег по тексту, когда легкие в груди вновь принялись сжиматься, грозясь лишить тело воздуха. Но он читал и с первых строк уже понял, что держаться больше не может. Папочка Фрэнк. Я хотел бы поблагодарить тебя. Знаю, что не заслуживал всего этого так же, как не заслуживал и тебя, но ты и только ты взаправду сделал мою жизнь лучше, пусть и на такой короткий срок. Ты подарил мне самое огромное счастье, какое было возможно, ты был для меня самым настоящим воплощением любимого человека. Я знаю, что отравлял твою жизнь всё это время, и без меня ты сможешь, наконец, стать свободным и полностью вернуться в семью, ты это сделаешь, я верю. Я только хотел сказать, что всей радости, что была в моей жизни, я обязан тебе, ты был бесконечно терпелив со мной и невероятно щедр, и я не могу больше портить твою жизнь. Не думаю, что были люди счастливее, чем мы с тобой эти долгие четыре месяца. Моя любовь, моя жизнь, мое счастье, Фрэнк. Я не имею ни малейшего представления, как передать то, насколько я принадлежу тебе — со всеми моими воспоминаниями, картинами, порывами, внутренними проблемами. Я клянусь всем, что у меня есть, всем, во что я верю, я клянусь, что так, как люблю тебя, мне никогда не доводилось любить — с такою бесконечной нежностью, до слёз, с таким чувством глубины и покоя. Ты пришёл в мою жизнь так неожиданно и спонтанно, но, в то же время, так правильно, будто всегда мы были вместе, будто твои шаги все прежние годы раздавались рядом со мной, а твой голос был неслышной песней в моей душе. Ты был моей грозой, вихрем в тёмном небе, порой — проливным дождём и сиянием звёзд в Париже, где я провел самые бесценные минуты. Tu me manques, Фрэнк. Во французском мы не говорим «я скучаю по тебе», эта фраза значит — «ты у меня отсутствуешь». Ты — часть меня, кровь в моих венах, удары моего сердца и нежный порыв ветра в лёгких. Мое тело не может функционировать без тебя, а значит, что я просто не могу жить, когда ты не рядом. Прости за то, что ты видишь сейчас, но я чувствовал, что у меня просто нет иного выхода. Я заключил сделку с Судьбой, спрашивая у неё «Есть ли мне смысл жить дальше?», и если моё сердце сейчас по прежнему бьётся, значит ответ был утвердительный. А если нет… тогда моё предназначение в этом мире исполнено. Знаешь, однажды, ещё там — в Лос-Анджелесе, я проснулся утром и понял, что всё в моей жизни до этого самого дня было неправильно. До боли неправильно. Бессмысленно, серо, грязно... И я захотел сбежать из собственной жизни. Сорваться и сбежать, куда глаза глядят. Только бы не видеть ничего этого больше… И я побежал, бросив всё, что некогда казалось таким важным и значимым. Но не почувствовал облегчения, даже когда оказался в Нью-Йорке. Первые пару лет я жалел, всё здесь было ярко и вычурно, огромные деньги и возможность славы, но я не чувствовал ничего по отношению к этому… понимаешь? Это просто казалось ненужным, и мне захотелось вернуться туда, где много лет был мой дом. Но потом, одним лёгким, тёплым осенним днем я встретил тебя и понял, что отвращение к Нью-Йорку пропало, оно исчезло из моей души, потому что я больше не был ни к чему привязан. Ни к чему и ни к кому, кроме тебя. И всё вокруг стало неважным, ни улицы, ни деньги, ни города… Только прозрачная надежда на то, что я могу быть с тобой и хоть изредка сжимать твою руку. Это и было тем самым облегчением, когда я понял, что нашёл то, что искал двадцать лет своей жизни. Ту любовь, что способна стереть любые границы и разрушить стереотипы, стандарты, правила… Я не ощущал себя чужим рядом с тобой, и нет на свете такого места, где мне было бы плохо, пока ты находился рядом. Я знаю, что ты скажешь, что я сумасшедший, раз думаю так. Но окажешься не прав, ведь ты и сам такой, Фрэнк. Я чувствую это, твоё сумасшествие, что, сплетаясь воедино с моим, делало нас такими неидеально идеальными. Я оставил тебе подарок — большее, что мог сделать для тебя, чтобы показать свою уничтожающую любовь. Не вини меня за этот поступок, я знаю, как ты относился к моим жертвоприношениям ради искусства, но мне так до боли хотелось оставить тебе частичку себя. Всю свою сознательную жизнь я был погружен в живопись, старался видеть то, что никто не видит, замечать незаметное; писал красками горе, тоску, нежность. Но это всё было не то, я понял это совсем недавно, глядя на свои старые полотна. Они были красивы, но пусты; наполнены, но, в то же время, бесцветны и бессмысленны, как бы много чувств я в них не вкладывал. Также в отношениях и любви. Будто потухший огонек, я только догорал, обдуваемый ветром, и немного времени спустя — заканчивался, превращаясь в пепел. Поэтому я хочу, чтобы ты знал — все мои предыдущие влюбленности были всего лишь черновиками, Фрэнк, и только ты стал шедевром. Слёзы бесконечным потоком опускались на гладь стола и белый лист, с таким остервенением сжимаемый в руках, будто бы он был человеком. Мужчина сидел неподвижно и ощущал, пока читает, что Джиа рядом. Что всё это — не просто текст, а произносимые вслух слова. Он слышал родной голос, что шептал ему одному своё чистосердечное признание; самое прекрасное, что Фрэнку доводилось вкушать. А затем, медленно, со страхом, он перевёл блестящий взгляд усталых глаз в угол комнаты, где находился тот самый мольберт. Тело в очередной раз покрылось солёным потом и дрожью, когда мужчина увидел картину, о которой писал Джиа. Два тела сплетались в одно, соединяясь невиданными способами и превращаясь в нечто не похожее на человека. Это была та любовь, что так часто упоминал парень, то чувство, которое они оба испытали сполна. И он знал, что пытался изобразить Джиа — взаимозаменяемость тел — то, что было мужчины — неожиданно превратилось в его, а то, что принадлежало любовнику, теперь стало Фрэнка. Там были они, без внешних признаков, схожести лиц, не выписанных до конца, без опознавательных знаков. Но он чувствовал, что это были они вдвоём, и этого было достаточно, чтобы проникнуть внутрь картины и ощутить то, что пытался передать парень. Однако, и это было не всё, что так впечатлило Фрэнка. Душа сейчас болела в разы сильнее, когда он заметил знакомые пятна на холсте. Джиа вновь пожертвовал собой ради искусства… И мужчина созерцал перед собой картину, что в этот раз была полностью написана кровью, а в правом верхнем её углу, витиеватым почерком были написаны слова: Отброшенные друг от друга штормом любви и соединённые вновь штилем любви, мы оказались в бухте, которая не знает, где кончается твоё тело, где начинается моё тело. Рыбы проплывают у нас между ребер, и крики чаек отражаются в нашей крови.* С огромным усилием, спустя неопределённое количество времени, Фрэнк, всё же, заставил себя оторваться от полотна, что засасывало его всё глубже и глубже в свои дебри. Душа завывала диким, непокорным зверем, когда он вновь обратил взгляд на письмо, а руки заледенели от холода внутри тела. Он знал, что теперь должен дочитать до конца, до последней точки, какая бы ноющая боль не окутывала сердце. И мужчина продолжил своё занятие, чувствуя, как каждое новое слово будто ножом проходится по окровавленному сознанию. Пообещай мне, Фрэнк, что не станешь переживать обо мне и держать обиды, как бы тяжело это не было. Я хочу остаться в твоём сердце тёплым воспоминанием, французской песней, что посвящена лишь тебе одному, нежным осенним ветром, воздухом Парижа. Когда-нибудь, мы снова будем там, я клянусь тебе, мы будем там вместе. С нашими песнями, прикосновениями, книгами и вздохами, и по ночам нам будет тепло в постели при открытых окнах, под ясными звёздами. Но, если тебе вдруг станет совсем плохо — просто подумай обо мне, и я буду с тобой. Пусть мы и любили друг друга только одно мгновение, но зато навеки. Пожалуйста, извинись за меня перед Майки и семьёй, передай ему, что я всегда буду рядом и никогда не перестану вспоминать их, не важно, бьётся моё сердце или нет. Я оставил ему письмо, там, на кухне, и прошу тебя передать его, чтобы у нас не осталось недосказанности. И ещё одно. Самое важное… Я всегда грешил, отдаваясь без остатка своим желаниям, зависимостям и мечтам, и я корю себя за это… Но ты. Ты не был моим грехом, Фрэнк, и я хочу, чтобы ты знал, что я не жалею ни об одной минуте, проведённой рядом с тобой. Ты и только ты был моим главным желанием. Предсмертным желанием, которое осуществилось. А сейчас, через всю бесконечность пространства, через всю вечность времени, даже находясь не рядом, — я целую твоё лицо. Поверь, если нам суждено встретиться, то мы обязательно встретимся вновь. Я буду ждать тебя в следующей жизни, Фрэнк. Где мы будем спать, прижавшись друг к другу, в большой кровати на мягких перинах, а окна будут открыты, и звёзды, такие близкие и яркие, зашепчут нам о счастье. В той самой жизни, где будет место для нашей любви.

Навсегда твой, Джиа.

————— (с) Ричард Бротиган.