It's not a sin, it's a deathwish.

Время тянулось предательски медленно. До такой степени, что минута казалась часом, а день — месяцем. В какие-то моменты оно и вовсе останавливалось, когда всё вокруг застывало, прекращало свой ход, и было чувство, что вместе с ним замирала и вся жизнь. Фрэнк не знал, какой сегодня день недели, сколько на часах времени и какое за окном время года. Он не помнил, что в последний раз ел на завтрак, и ел ли вообще, не помнил, посещал ли офис и принимал ли душ утром. Эти, некогда такие обычные привычки и действия, утопали в чувстве отрешённости, что было более сильным, чем все остальные. В какие-то мгновения Фрэнку казалось, будто он больше не находится в своем теле, будто истерзанная душа покинула внешнюю оболочку и витает где-то рядом, наблюдая за ним со стороны, но ничего не видя. Он думал о чём-то, но через минуту уже забывал, выбрасывая из памяти, потому что мысли перестали иметь значение. Они всё так же были, в бесчисленном количестве, но состояли лишь из отрывков, не имеющих никакого смысла. Однако, в особо «счастливые» дни, в голове на время прояснялось, и отдельные картинки выстраивались в стройные ряды, в ожидании ударить по памяти. Фрэнк ненавидел такие моменты, потому что знал, что, как только это произойдёт, первым делом возникнут наиболее неприятные воспоминания. Это были вспышки: яркие, ослепляющие, но непродолжительные. Обрывки диалогов, случайные фразы, лица знакомых и незнакомых людей, отдельные места и города, погода за окном. Это случалось неожиданно, но чаще всего беспокойными ночами, когда мужчина лежал в постели и ощущал под боком гладкую ткань простыни, нагретую до температуры тела. Он был один, и рядом никого. В эти мгновения Фрэнк понимал, что в груди уже не болит, потому что болеть там совершенно нечему. Он не чувствовал ничего, была лишь бесконечная пустота и холод, навечно запертый внутри. Сердце больше не стучало, и только лёгкие по инерции наполнялись воздухом, в то время как перед закрытыми глазами, на той стороне век, появлялись короткие воспоминания. Скорая, каталка, громкие расспросы. Предупреждения полиции, взятки, деньги, нахмуренные брови и неприятные, искривленные в недовольстве губы людей. Тишина, вспышки, вопросы. Снова тишина, а потом громкий, воющий звук сирен. Дождь, грязные тучи, сложенное письмо и фотографии в кармане. Трясущиеся руки, слёзы, молчание, вновь слёзы. Звонок, Майки, очередные вопросы, крик, всхлипы, тяжелое дыхание. Молчание, молчание, молчание, гулкие шаги, ночь, самолет, Париж. Похороны. Тишина. Боль. В те погожие, смертельные дни, Фрэнк всё чаще вспоминал слова Джиа, сказанные в последнюю их ночь в Париже. Парень, с некой отрешённостью и тоскливой уверенностью, признавался, что чувствует, что больше никогда не вернется в этот город… Тогда, это по правде казалось мужчине необоснованным и нереальным, и он подбадривал как мог, даже не задумываясь над этими словами. И никто из них в ту ночь не знал, что Джиа, всё же, удастся вернуться в Париж. Вернуться, чтобы навсегда там остаться. Он нашёл покой на древнем кладбище, и находился теперь, как всегда того и хотел, рядом со своими родителями, воссоединяясь, наконец, с семьёй. Фрэнку оставалось только догадываться о том, знал ли парень, о чём говорит, или это действительно было подсознательное предчувствие, и эти тяжелые догадки только усугубляли бушующие беспокойным огнём эмоции в душе. На этом моменте воспоминания о прошедших днях прерывались, будто вырванные в конце книги страницы. Именно тогда, когда мужчина вернулся в Нью-Йорк, всё и остановилось и перестало откладываться в памяти. Джиа ушёл под землю и забрал с собой всё, что некогда наполняло жизнь. Все цвета, чувства, эмоции, ощущения, весь смысл существования. Но Фрэнк остался, пустой, одинокий, но реальный. Это было то горе, что убивало, но при этом оставляло в живых. Тело ещё продолжало влачиться по бренному миру, но дух был сломлен, душа изранена и подавлена навсегда. В ту ночь, последнюю ночь, он потерял не только Джиа, но и часть себя, большую из всех и наиболее значимую. Будто мужчина состарился за один час на тридцать лет и постепенно начал терять память, которая исчезала всё стремительнее с каждым днём. Всё вокруг было серо, уныло и бессмысленно. Утро, день, вечер — сплетались воедино, создавая некую иллюзию жизни, но настолько прозрачную и хрупкую, что Фрэнк даже бы не удивился, если бы в один прекрасный день просто не проснулся. Сейчас это казалось наиболее удачным исходом. Однако, когда весь похоронный и прощальный процесс подошёл к концу, порядок вновь вернулся на круги своя. Подъем по будильнику, офис, работа, встречи, возвращение домой, пустые разговоры с женой и невнятные, слабые попытки дотянуться до сына. Всё это осталось, и Фрэнк не смел рушить свой режим, то ли потому что боялся, что ему может стать ещё хуже, то ли из-за того, что сил просто больше не было. Джамия, кажется, без слов подтверждения почувствовала, что что-то произошло. Она не спрашивала, не лезла в голову мужа и не пыталась вытянуть из него подробности. Скорее, это было женское чутье, которое чуть что обостряется, когда ты проводишь рядом с человеком почти двадцать лет жизни. И Фрэнк не стал ничего ей рассказывать, понимая, что в этом нет нужды, и он просто не хочет делиться. Мужчина закрылся в себе, настолько, насколько это вообще было возможно, и даже не старался делать вид, что всё в порядке. Потому что казалось, что порядка уже никогда не будет. Возможно, психологи бы назвали это состояние депрессией и оказались бы правы. Но Фрэнк не пытался остановить это, и никто из членов семьи также не предпринимал попыток помочь. Он начал курить, не так, как раньше, иногда, а часто и беспрерывно, вдыхая никотин до самой глубины своих лёгких и уничтожая сигареты одну за одной. И курил он так, будто пытался выдымить из себя последние остатки души, будто это могло помочь, будто забрало бы боль и избавило от серости. А через какое-то время на смену сигаретам пришел алкоголь, сначала в небольших количествах, а затем огромными дозами. Он заливался в желудок, растекался по венам, но не мог заполнить ту пустоту, что росла внутри всё быстрее и резче. Но эти зависимости не могли сменить самую главную, ту, что уже, казалось, навечно пропитала сознание и тело, ту, что витала в мыслях и была настолько сильной, что в любой момент могла отправить в могилу. Фрэнк помнил всё. Всё, что было между ними с Джиа с самой первой встречи в борделе. Казалось сейчас, что с того момента утекло бесконечное количество времени, будто прошло не несколько месяцев, а много лет. Он помнил каждое из своих чувств той осенью: злость, ярость, ненависть, что в то время думал, что испытывает к любовнику, но на самом деле испытывал к себе. Он ненавидел себя за то, что ощущал в сердце, за то, что это чувство пришло так неожиданно и было таким непривычным и неизведанным. Фрэнк помнил, как долго пытался удержать это в себе, и сейчас, по прошествию времени, жалел о том, что не поддался этой любви раньше, ведь в этом случае у них с Джиа оказалось бы больше времени… Но кто же знал тогда, чем это всё закончится? Кто знал, что именно мужчина будет испытывать, и какая боль обрушится на его плечи? Но даже сейчас Фрэнк нисколько не жалел об этом, да, он помнил всё, всё, кроме тех долгих лет, до момента, пока не узнал этого парня, который так сильно его изменил. Казалось ему, что и Джиа всегда догадывался, насколько хрупкая между ними связь, насколько нестабильные отношения. Но и он, вероятно, не мог и подумать, во что это выльется и каким образом пойдёт к своему концу. Каким именно будет этот конец. Это действительно была уничтожающая любовь. Тот её вид, что создавал прекрасное из хаоса, всей неправильности бытия и спонтанности. Она проникала в двух людей словно неожиданная пуля, со свистом выбивая из тел остатки самообладания, трезвости ума и любых иных чувств, что испытывались ко всему остальному вокруг. И, к великому сожалению, только поистине сильным людям удавалось обуздать её, подчинить себе, чтобы эта любовь стала во благо, чтобы стала ещё сильней и проворней, чтобы не приносила потерь. Как много поэтов и художников воспевали эту любовь, превознося её до уровня самого великого и святого чувства из возможных. Как многие отдавали ей себя, нарочно страдали или ограничивались, но вся суть сводилась к тому, способно ли это чувство по итогу воплотиться во что-то? Способно ли получить физическую оболочку и стать бесценным шедевром? Ведь только в этом случае, все страдания окажутся не напрасными.

***

Фрэнк стал чаще выходить на улицу без повода. Домашняя атмосфера давила на него, и просиживать вечера в гложущем унынии казалось самым настоящим самоубийством. Поэтому он отправлялся на прогулки, долгие, бесцельные прогулки, не имеющие маршрута и конечной точки. Ноги передвигались сами собой, неся опустошённое тело в непонятном направлении, и Фрэнк всё чаще ощущал в эти минуты, будто вся его боль превратилась в собственную тень и следовала за ним по пятам, грозясь догнать и поглотить без остатка, стоит ему только остановится. Так что он шёл, медленно, беспорядочно, сливаясь с потоками людей на улицах, которые даже не имели представления, что сейчас творится у него на душе. Иногда, в подобные моменты, на него накатывала нестерпимая ярость. Хотелось избить кого-то так сильно, чтобы этот человек больше никогда не смог улыбаться, чтобы перенял всю ту боль, что давила и плавилась на душе, чтобы избавиться от неожиданно нахлынувших чувств и эмоций. Но Фрэнк этого не делал, даже когда руки сами по себе начинали сжиматься в кулаки, а взгляд прояснялся и сквозил злобой. Чаще всего, он просто продолжал свой путь, делая глубокие вдохи и говоря самому себе, что это просто не поможет. Что не существует ничего, что способно ему помочь. Поэтому мужчина интуитивно начинал вглядываться в людей вокруг себя и возвращаться в собственную тоску. Джиа настолько не было, что он был везде: в лицах, фотографиях и плакатах, где-то на заднем сидении в ожидавшем такси, в кафе и магазинах, в порывах ветра, а по ночам в скрытых тучами звёздах на небе. Фрэнк видел его постоянно. У высокой девушки, спешившей на автобус, было его лицо, у взрослого мужчины в костюме — родинки на щеке, у малыша в яркой куртке — счастливый и искренний взгляд. Из булочной на Пятой Авеню доносился сладкий запах выпечки с малиной, а из проезжавшей по широкой дороге машины звучала какая-то французская песня. Он не покидал Фрэнка ни на минуту, преследуя весенним ветром, крыльями редких птиц или первыми листьями на деревьях. И в эти мгновения Фрэнка холодным тоскливым воздухом настигала печаль, окутывая прозрачным одеялом и унося все остальные мысли далеко назад. Джиа был здесь, с ним, он был рядом и целовал ледяные щёки, он прикасался к спине и щекотал ресницами лицо. Он говорил с ним. Так громко говорил в самой глубине души, и его голос разносился по улицам, заменяя собой все остальные звуки. Вновь и вновь он появлялся в жизни Фрэнка, совершенно не влияя на основной сюжет. Иногда, где-нибудь среди вырванного из контекста разговора, всплывало его имя, и он сбегал по ступеням чьей-нибудь фразы, не оборачиваясь, а порой из случайного окна доносился его голос, то ли из далекого телевизора, то ли смешением разных других голосов. И Фрэнк понимал тогда, как сложно бывает забыть человека. Порой проще забыть самого себя. Фрэнк стал замечать все места, где раньше виделся с Джиа. Дороги, улицы, дома. Они все приобретали смысл, стоило лишь единому воспоминанию прокрасться в голову. И фантазия, такая больная и израненная, подталкивала чувства всё ближе к душе, яркими картинками воспроизводя вновь и вновь моменты, когда они были счастливы. Те самые моменты, что давно прошли и больше никогда не повторятся. И стоило ему только подумать о том, что Джиа ушёл, ушёл навсегда, перед ним тут же начинала разверзаться пропасть, и он падал, падал без конца в бездонное чёрное пространство. Это было в тысячи раз хуже, чем слёзы, намного глубже, чем сожаление и боль горя. Оттуда не было надежды выбраться, там не было ни луча света, ни звука человеческого голоса, ни прикосновения человеческой руки. В кармане длинного пальто Фрэнк уже достаточно долго хранил полароиды. Те самые снимки, которые раньше ненавидел, те, на которых его собственное лицо казалось некрасивым и старым, с морщинами и глупым выражением. Но сейчас, столько времени и событий спустя, эти фотографии оставались самым ценным, что у него было, единственным, что оставил после себя его любовник в напоминание о прекрасных, коротких днях, когда они были счастливы. И Фрэнк разглядывал их, видел светившегося огнями всего этого мира Джиа, который в разных позах представал на снимках. Видел пейзажи Парижа, снежные и дождливые дни, что парень с таким упоением запечатлял, не жалея времени. Мужчина вспоминал ту фотосессию, что они устроили на мосту, после долгой прогулки по Лувру и заснеженным дорожкам большого города; в те дни он не замечал этого в полной мере, не замечал мелких деталей, полностью отдавая всё внимание любовнику, поэтому только лишь сейчас, несколько недель спустя, когда так многое успело измениться, Фрэнк наконец-то смог почувствовать всю ценность прошедших моментов, что сохранились не только впечатлениями в душе, но и на пленке. Здесь, кажется, было всё — в его руках мелькали фотографии улиц, людей, предметов, со всей своей атмосферностью и эмоциями. Майки, Джинет, Бамби, даже большой, радостный лабрадор по кличке Месси успели засветиться в объективе Джиа и навсегда остаться приятным воспоминанием. Вся поездка в Париж была в руках Фрэнка, но более всего, его завораживали и заставляли душу изнывать их совместные фото с любовником. Никогда прежде мужчина не задумывался о том, как они с Джиа выглядят со стороны. Только сейчас, оглядываясь на прошлое, он смог рассмотреть свое лицо на этих снимках. Он был счастлив, настолько честно и искренне счастлив, что сердце с новой силой замирало каждый раз, когда взгляд касался плотной бумаги. Фрэнк светился так же, как и его любовник, излучая настолько неприкрытые чувства, что их трудно было не заметить. Если бы любовь можно было сфотографировать, то она выглядела бы точно так, как они с Джиа на этих небольших карточках. Так, как больше никогда не смогут выглядеть. Подарок, оставленный на память, отправился в офис мужчины, располагаясь на стене рядом с самым первым. И дни напролет, засиживаясь в кабинете, вновь потеряв счёт времени, Фрэнк наблюдал за этими картинами, когда сердце в очередной раз переставало биться, а дыхание замирало от новых волн убивающих чувств. Два полотна, таких разных по своей стилистике и исполнению, представлялись Фрэнку полным отражением их с Джиа истории. Первое — так давно написанное — походило на начало, самое начало любви. Лица были чуть отстранены друг от друга, а взгляды покрыты дымкой. Они с Джиа смотрели глаза в глаза, не прикасаясь, так легко и прозрачно, будто в любой момент могли сорваться и слиться в поцелуе, отдаваясь своим чувствам. Это символизировало всё, что Фрэнк чувствовал в те моменты, когда так сильно сопротивлялся и не решался на близость, будто Джиа придал их начинающейся любви настоящую, существующую оболочку. На второй же, ещё более болезненной для глаз картине, было то, к чему они пришли. Сплетённые тела, что обладали друг другом и образовывали нечто новое, не человеческое, а, скорее, духовное. Застывшая на картине любовь — именно так Фрэнк мог бы описать увиденное, их с Джиа финал, то, к чему они так отчаянно стремились и ради чего существовали, даря себя без остатка. Это была та самая сила искусства, о которой с таким упоением рассказывал и писал любовник. Непревзойденная, могущественная сила, стирающая всё вокруг, мастерски облачая чувства и мысли. И, глядя на эти картины, мужчина понимал, что никогда не сможет забыть этого парня, не сможет отпустить его из своей памяти и полностью вернуться в существующую и по сей день жизнь. Ведь нет лекарства или противоядия, какие бы попытки ты не предпринимал. Фрэнк мечтал лишь о том, чтобы преодолеть это ужасающее ощущение, когда у людей нет лиц, у слов нет звука и кажется, что в жизни нет смысла. Он хотел избавиться от него, всё равно каким образом. Хотел просто перевести дыхание, вдохнуть свежего весеннего воздуха. Но никакого воздуха не было, поэтому он день за днём продолжал хмуро смотреть на очередную унылую холодную улицу, на бледную мёртвую ночь. И никакой холод, никакая смерть не могли сравниться с пугающим льдом его омертвевшего сердца.

***

Однажды вечером, в одну из тех бессмысленных и бесцельных прогулок, когда день недели вновь затерялся где-то на полпути, ноги принесли Фрэнка в центр города, в то место, где он бывал всего несколько раз. Мужчина стоял в небольшом холле, пустым взглядом рассматривая картины перед собой и ловя смутное чувство дежавю. В последний раз, когда он видел их, то чувствовал легкие, приятные воспоминания из детства, и это незабываемое ощущение вызывало на душе спокойствие и мысли о том, насколько атмосфера здесь способна настроить на умиротворенное настроение. Однако сейчас, то, что происходило на душе и в сердце, не поддавалось воздействию извне, и даже красивые, добрые пейзажи и мягкий зелёный ковер между светлыми стенами не могли сделать хоть немного лучше. Все казалось бесцветным, неправильным и без доли смысла. Картины были простым куском тонкого холста с разводами краски на нём, обрамленные в потертую раму; ковёр старым и потрепанным, будто вырезанным из выцветшей бумаги овалом; а стены — покрытые трещинами с пожелтевшими от света из окон обоями. Фрэнк не знал, так ли оно на самом деле, или же фантазия в очередной раз разыгралась и подкидывала ему образы, навеянные усталым, опустевшим подсознанием. Но и в этом не было никакого значения сейчас, поэтому он просто продолжал бесцельно смотреть на картины, пока дверь рядом с тихим звуком не приоткрылась. — Мистер Айеро? — послышался женский голос, и мужчина оторвался, наконец, от своего занятия. — Здравствуйте, миссис Джорданни, — тихо поздоровался он. — Добрый вечер. Чем я могу Вам помочь? — Если честно, я не знаю, — вздохнул Фрэнк, встречаясь с заинтересованным взглядом. — Проходите. У Вас что-то случилось? — произнесла женщина и приоткрыла дверь, заходя в свой кабинет. Мужчина ещё с секунду постоял на месте и, всё же, проследовал внутрь, размышляя о том, что он совершенно не знает, зачем пришёл сюда и что вообще может сказать. В кабинете пахло чем-то цветочным и лёгким и Фрэнк подумал о том, что женщина, вероятно, уже собиралась домой. — Я могу зайти в другой раз, если Вам сейчас неудобно говорить или Вы спешите, — задумчиво сказал он, останавливаясь на пороге. — Нет, всё в порядке. Я никуда не спешу. Расскажите мне, что привело Вас сюда, — последовал незамедлительный ответ, и психолог, в ожидании, присела в свое большое мягкое кресло. Фрэнк проследовал её примеру и опустился на кожаный диван напротив. — Как лечат разбитые сердца, миссис Джорданни? И есть ли способ, чтобы помочь, если от сердца почти ничего не осталось? — вполголоса произнес мужчина, разглядывая скрещённые руки на своих коленях. — Самым целебным способом всегда было время, мистер Айеро. И, конечно, всяческое избегание контактов с этим человеком, избавление от вещей, подарков и тому подобное, — спокойно ответила женщина. — В таком случае, что же мне делать, если он покинул меня и этот мир, и сейчас это приносит такую нестерпимую боль, что я не могу перестать винить себя и успокоиться хотя бы на минуту? — Вы говорите о смерти? — Да, — произнес мужчина, не желая произносить это слово вслух. Он продолжал разглядывать свои руки, чувствуя, как каждое, ещё не сказанное слово, режет острым ножом. — Я Вам искренне сочувствую, — после недолгой паузы сказала женщина и, переведя взгляд на Фрэнка, продолжила. — Вы должны позволить ему стать воспоминанием. Отпустите его, и только тогда Вам начнет становиться лучше. Для этого необязательно стараться забыть или стереть из памяти. Просто попытайтесь чаще напоминать себе, что Ваша жизнь продолжается и, кем бы ни был этот человек, я думаю, он хотел бы, чтобы Вы были счастливы. — Я не могу быть счастливым, когда его нет рядом, понимаете? Вся моя жизнь заключалась в нём, и теперь я просто чувствую, будто постепенно иссыхаю, растворяюсь, будто меня просто не существует, — переходя на шепот, ответил Фрэнк, когда первые слёзы уже подступили к глазам. Эта женщина перед ним была единственной, кому он рассказал о том, что творится внутри, кому поведал о своих эмоциях, и где-то на уровне подсознания мужчина чувствовал, что получает необходимую, непредвзятую поддержку. — Вы можете, я не сомневаюсь. Люди на самом деле гораздо сильнее, чем нам кажется. И намного легче пережить боль и шок от смерти тому, кому есть ради чего жить. Всё зависит только от Вас. Только Вы один в силах помочь себе справиться с этим, Вы и время. Возвращайтесь в семью, поймите, что не одиноки сейчас. Есть люди, которые любят и будут любить Вас, несмотря ни на что, даже Ваш сын, — произнесла женщина, встречаясь с глазами напротив, когда Фрэнк резко поднял голову. — Майлз злится, ему так же, как и Вам, трудно дается реабилитация, но он любит Вас и всегда будет любить, не сомневайтесь в этом. К тому же, он рассказал мне, что вас всех ждёт скорое пополнение, так что, как бы Вам не казалось, но это во многом поможет справиться. Эти слова пробили шаткий барьер в душе мужчины, обнажая накопившиеся эмоции, и горячие, горькие слёзы побежали по щекам. Фрэнк пытался стереть их, чтобы сохранить остатки мужественности перед женщиной, но это было не в его силах, и он продолжал плакать, упиваясь своим горем. Но миссис Джорданни оказалась права, мужчина знал, что в её словах есть толк и смысл так же, как и знал, что он действительно должен отпустить Джиа. И он сделает это не ради себя, нет, это в последнюю очередь, он сделает это ради близких. Ради несчастного сына, который убивается из-за него одного; ради жены, которая, даже натворив достаточно проблем, оставалась и всегда будет оставаться одним из самых родных людей в жизни Фрэнка; ради будущих детей, что сейчас согревались под сердцем Джамии и вскоре обещали появиться на свет, две счастливые и невинные девочки; ради еще живой семьи и, конечно же, ради Джиа. Не было сомнений, что парень не желал бы мужчине такой участи, как страдания и боль. Он совершил обдуманный, но, даже несмотря на это, глупый поступок, лишая себя жизни. И мужчина ценил всё, что Джиа показал ему, всю ту любовь, что дал, и все изменения и перевороты, что произошли после его появления. Теперь, спустя полгода после той знаменательной ночи в Blue Line, Фрэнк с непоколебимой уверенность мог признать, что он другой человек. И заслугой этому был молодой парень с алыми волосами, игривой улыбкой, кокетливым взглядом и сладким запахом кожи, который навсегда останется в его сердце, и тёмными ночами, в радости и горе, будет напевать мужчине одну из своих французских песен, которая, как по волшебству, снова будет о любви.

***

Если бы я мог, Если бы я мог сказать: "Прощай" Я бы сказал то, что я хотел, Может, даже плакал бы по тебе. Если бы я знал, что это будет последний раз, Моё сердце разбилось бы на две части, Пытаясь спасти часть тебя. Я не хочу чувствовать ещё одно прикосновение, Я не хочу разжигать ещё один огонь, Я не хочу узнать ещё один поцелуй, Ни одно другое имя не срывается с моих губ. Когда мы впервые встретились, Я даже не думал, что влюблюсь. Я даже не думал, что окажусь в твоих руках. Я хочу притвориться, что твой уход — это неправда, Потому что мой мир всё продолжает вращаться, а я стою на месте. Я не хочу отдавать своё сердце Ещё одному незнакомцу Или дать начаться новому дню. Я даже не позволю пробиться солнцу. Нет, я никогда не полюблю... Я не хочу знать этого чувства, если оно не между мной и тобой. Я не хочу упустить момент. Я не хочу подарить лучшую часть себя кому-то другому. Лучше я буду ждать тебя. Потому что я верю, что однажды мы снова встретимся.