Академия героев. Эволюция

      Календарь неумолимо приближал «день икс»: дням отмерялось все больше времени, зелень оживала, на веточках появлялись тычинки — будущие изумрудные листья, а прекрасные вишневые деревья начинали украшать себя пышными розовыми облаками, которые вскоре, словно снежинки, стали осыпаться на дорогах медленными, изящными лепестками. Несмотря на суровую зиму сакуры расцвели очень быстро, и весенний запах витал в воздухе, — весна заняла свою смену.       Студенты Юэй на полную катушку готовились к волнующему, абсолютно новому Фестивалю, дабы доказать, чего стоит их горячо любимая академия. Класс второй «А», как они раньше договорились, вместе занимались в зале, в основном, бегом, чтобы развить выносливость для марафона — отборочного тура для последующих соревнований и самому сложному испытанию, каким его считало подавляющее большинство студентов. Киришима взял себе полезную для подростков привычку запечатлевать на фотографиях каждое значимое, как он думал, события.       На одном фото он, Каминари, Серо, Канхьо, Шото и еще несколько его одноклассников занимались на беговых дорожках.       На втором фото Шоджи, добавив себе дополнительную пару рук, поднимал тяжеленные штанги. На одном конце, весело болтая ногами, висел Минета.       На третьем Бакуго свирепо избивал боксерскую грушу, а по его открытому рту было понятно (и даже слышно), что он орет свое извечное «СДОХНИ!»       Четвертое фото показывало Мидорию, беззаботно качающего бицепсы гантелями.       А пятое, самое лучшее, показывало Бакуго и Реисэцу. Первого оттаскивал Мидория, второго — Шото. Даже в такое время они нашли причину подинозавриться, не обращая внимания и Ииду, что стоял перед ними и маршировал, очевидно, читая нотации.       Девушки занимались отдельно от парней, в основном тем же бегом и преодолением грузов, но времени на фотографий они не тратили от слова совсем.       Бывало, они устраивали себе выходные. Примерно два раза в неделю.       И эти выходные они проводил в бассейне, где, надев облегающие гидроштаны, они занимались плаванием «на всякий случай», как сказала Урарака. Канхьо не любил плавания, Шото видел в нем какую-то неприязнь к воде, но тот, отбрасывая ее в сторону, нырял в воду. Странно, но плавал он неплохо.       Что насчет качания причуд, то тут они разбегались кто куда. Мидория убегал к Всемогущему, а Канхьо       (?!КАК ОН ЭТО ДЕЛАЕТ?!)       резко оказывался в том же поле, которое он со своим классом проезжал по пути в лес, и на котором он однажды устроил холодный пикник вместе с Рексом. Шото, что тренировал свою причуду в специальное отведенное место, был единственным, кто получал от него результаты его «тренировок»: первым было короткое видео, на котором громадные, необъятные ледники портили зеленеющее поле. Канхьо водил камерой вдоль всей ледниковой стены (толщина которой, без всяких сомнений, могла достигать километров), высота которой терялась в небесной синеве, как и широта — за горизонтом, и Шото впервые получил настоящее доказательство, что Канхьо был куда сильнее чем он: такое количество льда за раз (он точно знал, что Реисэцу возвел эти ледники с одной лишь попытки) он бы не смог создать ни разу за всю жизнь.       Но куда более весомым аргументом послужило одно сообщение, что доказало, что Канхьо кое-что скрывает насчет своих сил: Я научился копировать взрывы Бакуго.       Конечно, слово «научился» тут совсем не к месту, если брать во внимание его природный дар к понимаю своей причуды. Логично было бы сделать вывод (не предположить, а сделать вывод), что, увидев причуду Бакуго, он сразу же оценил свои возможности и, недолго попрактиковавшись, пополнил свой арсенал приемов. Черт побери, Канхьо, ты просто сводишь Шото с ума.       Но последний прекрасно понимал, что Реисэцу недолго осталось скрывать свои силы в тайне. Этакой Эльзе придется раскрыть всем свои способности, ибо на банальном созидании льда (не важно, сколько он сможет ее создать) и ее сублимации далеко не уедешь. Даже на, кажется, ледяных взрывах, «новообретенных». Интересно, сколь много приемов он изобрел на основе других причуд? Шото страстно хотелось, чтобы его подозрения насчет причуды Канхьо подтвердились. Больше всего он ждал именно раскрытия настоящих сил друга, нежели возможности засветиться перед братом и сестрой на экранах и показать, что он сможет одолеть кого угодно одной правой. И почему-то мысль, что скоро он увидит настоящую силу Канхьо, прибавляла ему мотивации, и он, не замечая, как вся его правая сторона тела сверкала голубой наледью, продолжал неистово воздвигать ледники. В геройской форме, в которой он был одет, он мог пользоваться льдом чуть дольше благодаря серебристому жилету (на деле же он не отличался от подобия рюкзака), который грел его, но временами он все равно падал от усталости, дрожа всем телом.       После каждой тренировки он ходил в сауну.

11 апреля

      И день настал.       Рано утром Канхьо проснулся от чувства, что ему облизывают нос: Рекс проснулся и, как и каждое утро, просился на прогулку. Канхьо встал, умылся, оделся в черные штаны, белую футболку, черный выходной пиджак; насыпал корм своему питомцу, выпил две чашки кофе и, взяв заранее собранный багаж, вышел с Рексом на улицу. Щенок находился в специальной сумке для переноски животных, ремешок которого его хозяин перекинул на свое правое плечо, так что Рекс вплотную прижимался к левому боку Канхьо, поглядывая на него озорными голубыми глазками. На спине Реисэцу был немалый рюкзак со всем необходимым, а на талии — сумка-ремешок, наполненный собачьими лакомствами в виде маленьких косточек.       Вдоволь нагулявшись на почти пустой площадке, Канхьо, нервно вздохнув, положил Рекса обратно в сумку. Щенок вопросительно уставился на хозяина и пару раз тяфкнул, коснувшись кончиком языка его предплечья. В ответ Реисэцу лишь погладил его по голове, везя к уже знакомой им обоим хамелеоновой леди, с которой он договорился заранее. Время уже перевалило за полдень, а к часу дня он со своим классом уже должен был быть в самолете.       Женщина заверила его, что Рекс не будет чувствовать себя одиноко. Канхьо заверил в этом и Рекса, прекрасно зная, что тот его понимает, и достал из рюкзака его любимую игрушку — плюшевого пингвина, оставив его и с лакомствами, и с сумкой-переноской.       Рекс вопрошающе залаял ему вслед, печально скуля. Канхьо приложил немало усилий, чтобы не повернуться к нему. За дверью его уже ждал автобус, в котором сидели его одноклассники и классный руководитель. Войдя внутрь, он поздоровался со всеми, уловив недобрую зубастую улыбку Бакуго. Киришима пригласил его сесть рядом с ним, а потом, когда Канхьо стал класть свой огроменный рюкзак на верхнюю полку, красноволосый присвистнул: — Канхьо, а ты ничего не забыл?       И залился смехом. Канхьо никак на это не отреагировал и сел возле него, к окну, смотря на двери, за которыми, скорее всего, все еще скулил Рекс.       Айзава, убедившись, что Реисэцу не забыл свой студенческий билет, тронулся в путь. Дороги были пустые — про-герои и служители закона позаботились, чтобы студенты без задержек доехали до аэропорта. Однако Канхьо очень быстро заметил, что на тротуарах толпятся простые граждане с детьми, выкрикивая фамилии и имена студентов, за которых они болели. Некоторые даже поднимали самодельные плакаты, на которых красовались лица его одноклассников и одноклассниц. Однако преимущественно они болели за Бакуго — победителя прошлого Фестиваля.       И ни одного, кто болел бы за него.        — Не знал, что у вас столько фанатов, — сказал Канхьо.        — Я сам сейчас немало офигел, — ответил Киришима. — Их больше, чем мне казалось. — Он хмыкну. — Но я более чем уверен, что если все пройдет гладко, то ты тоже получишь целую кучу фанатов и красоток-поклонниц.        — Мне все равно, будут ли у меня фанаты. Главное, чтоб я остался с вами.        — Я в этом не сомневаюсь.       Разговор на этом подошел к концу. Желая привести мысли в порядок, Канхьо надел наушники и включил плеер. Первым заиграл вокалоид «Bad Apple», который он сразу же переключил на «Different view of Love». Повысив громкость на максимум (даже Киришима, если он прислушивался, слышал), он стал задумчиво смотреть в окно. За одну ночь герои Мусутафу успели смастерить железные заборы, которые разделяли тротуары и дороги. Плотно к ним примкнувшие люди с радостными лицами провожали студентов в добрый путь, а те, которым это позволяли их причуды, устраивали ими подобия фейерверков. На плакатах то и дело виднелись нарисованные в разных стилях Мидория, Яойорозу, Тодороки, Бакуго, Каминари (с глуповатым выражением лица от использования причуды), и к каждому был пририсован Всемогущий в его лучшие дни, где он показывал большой палец вверх, а в белом облаке-звукоподрожателе, который выходил из его рта, можно было прочесть громкие слова из красных букв: «ПЛЮС УЛЬТРА!»       До аэропорта они доехали довольно скоро, примерно за семь минут, если измерить время песнями, что слушал Канхьо. Айзава припарковал автобус на стоянку, собрал своих учеников в ряд и повел их внутрь.        — Приготовьте свои билеты, — сказал им Айзава, что они незамедлительно сделали (Ашидо не сразу поняла, что Сотриголова имел в виду студенческие). По их левую сторону разгонялись самолеты, в которых сидели прибывшие раньше них классы. У входа было два про-героя, которые принимали очередь из класса первого «А». Канхьо ощутил ледяную причуду, явно принадлежащую одному из них.       Два про-героя (Древесный Камуи и Леди Гора) поочередно принимали студентов. Камуи брал студенческий билет, смотрел на него, говорил Горе фамилию, имя и класс. Вторая быстро искала информацию о студенте в базе данных Юэй и, найдя его, пропускала. Камуи провожал каждого студента, положив свою древесную руку ему на плечо и слабо проталкивая его в здание, но после Канхьо быстро заставил его передумать лапать остальных:        — РУКИ ПРОЧЬ! — заорал он так резко, что заставил всех присутствующих вздрогнуть. Камуи от неожиданности попятился назад и упал на спину. Канхьо принял неловкое выражение лица, прикусив губу, но Айзава спокойно объяснил про-герою, что к чему, а заодно списал все на нервы. Классный руководитель метнул взгляд в Реисэцу, и последний понял по его глазам, что учитель, сказав эти слова, надеется, что его студент как следует подготовился к Фестивалю.       Сумки и чемоданы второго «А» благополучно перекочевали в багажный отсек самолета. Студенты заняли свои места, а потом стали слушать инструктаж пилота, который плавно перешел в пожелания удачи и закончился на «Плюс Ультра!»       Самолет взлетел без всяких проблем и быстро достиг облаков. В салоне было необыкновенно тихо. Кто-то просто сидел, ничего не говоря, кто-то читал книгу или мангу, чтобы скоротать восьмичасовой полет, а кто-то слушал музыку. Среди них был и Канхьо. Сначала в плейлисте подряд шли три песни от Кэти Перри: «Dark Horse», «Last Friday Night», «Firework», а потом стали играть песни Идины Мензель: «Defying the Gravity» и чужая песня в ее исполнении, но гораздо более прекрасная оригинала, — «Wind Beneath My Wings».       Но музыка быстро надоела. Точнее, надоело слушать ее, не делая ничего, и он, выключив ее, откинул спинку кресла, лишь чуть-чуть, чтобы не мешать сидевшему сзади, и попытался заснуть.       Примерно через полчаса весь салон вздрогнул от резкого его вскрика.        — Плохой сон? — спросила рядом сидящая Урарака.        — Да... — выдохнул Канхьо, придя в себя.       Следующие несколько часов он провел в полудреме, но кошмары все равно обхватывали его разум своими уродливыми щупальцами, отравляя сознание. Вскриков больше не было, — он лишь вздрагивал в кресле. Урарака заметила, как его брови насупились и проложили над переносицей морщины, и, подумав, что он спит, положила руку на его тыльную сторону ладони. Холодная рука Канхьо мертвой хваткой держала подлокотник... но она расслабилась, когда на ней легло теплая и нежная ладонь одноклассницы. Он хотел вырвать руку, — слишком уж неприятной было тепло, но он сдержался, и, видимо, его лицо перестало выражать напряжение, потому что Урарака сама отпустила его.       И наконец, долгожданный момент, когда они наконец смогли размять затекшие ноги и спины. У Канхьо хрустнул каждый позвонок — слабое напоминание о сколиозе, от которого он избавился пару лет назад.       К их прилету в Токио изогнутое над столицей небо уже приняло темно-синий цвет, но электрические огни, которыми полыхало Токио, напрочь отрезали чувство ночи.       Айзава провел перекличку студентов и, убедившись, что все на месте, вывел их из аэропорта на автостоянку, где их ждали специальные, арендованные для них, автобусы. Другие студенты, прилетевшие раньше них, уже загружались в свои транспорты, и теперь кроме своих «соакадемцев» второй «А» видел студентов других академий. Канхьо сразу узнал студентов Заинеу...       Но он не нашел среди них старого обидчика.       Как и в Мусутафу, дорожное движение в честь такого торжества было полностью перекрыто, а тротуары и трассы разделяли ограждения, но на этот раз они едва выдерживали натиск толпы, которые приветственно провожали автобусы со студентами. Однако среди толпы теперь встречались люди, болеющие за других студентов из других академий: хотящие посмотреть Фестиваль вживую приехали в Токио раньше участников и теперь они поддерживали их как могли.       У Айзавы внезапно защемило сердце: он узнал некоторые дороги и вспомнил тот ужаснейшие случай давностью в несколько месяцев, когда он и его ослепленный студент приехали в Токио, чтобы спасти его зрение. Айзава тогда хоть и не выражал абсолютно никаких чувств (кроме того, что постоянно напоминал Канхьо моргать), он плохо спал все эти дни, постоянно находясь в глубоком страхе за студента.       Студента, дальнейшая учеба в Юэй которого решалась завтра. Айзава даже сам ощущал, как над Реисэцу нависает гильотина, и прощаться с ним навсегда ему хотелось гораздо меньше, чем всем остальным. Стало даже интересно, а доктор Ичиро и его помощница будут на Фестивале?       Канхьо тоже словил от Токио тревожную ностальгию. Хоть он и не видел тогда столицу, какая-то его часть, которую называют истинным зрением, вспомнила те ощущения, полученные коротким путешествием по столице родины и нахождением в офтальмологической клинике Мейяку.       От таких тревожных мыслей его руки как-то сами поднялись и мягко обхватили его локти и бицепсы. Он, обняв себя, смотрел в окно, прямо в радостные лица десятков людей, и даже не догадывался, что женщина-орел, которую он заметил в толпе, уже видела его в отеле.       Водитель автобуса вдруг остановился: поднимался шлагбаум, который должен был пустить их на совершенно новую асфальтированную дорогу. Пройдя через шлагбаум, автобус снова остановился, дожидаясь своей очереди: перед ними были автобусы с другими студентами. Студенты из самого первого автобуса поочередно выходили, подходили к деревянному столику к двум про-героям, которые снова сверялись с их студенческими билетами и базами данных академий, в которых они учились. Как только все учащиеся, что находились в автобусе, проверялись, перед транспортным средством поднимались аж шесть шлагбаумов, которые пропускали их на висячий мост, отстроенный специально для них и ведущий прямо на тот искусственный остров, о котором говорили Каминари и Киришима. Длина моста равнялась примерно пятнадцати километрам. Он висел над Токийским заливом, — таким маленьким лишь с с вида из космоса, но таким необъятным на Земле. Казалось, что мост вел прямиком в Тихий океан, куда мог увести залив.       Очередь второго «А» Юэй пришла. Айзава поочередно называл фамилии и имена своих учеников, и те, взяв наготове билеты, выходили наружу. Каминари от волнения уронил свой, но Мидория успел подхватить его и вернуть хозяину. Токоями немного задержался: проверяющий билеты про-герой с несвойственной ему серьезностью объяснял ему кое-что и в конце пожелал удачи. Когда настала очередь Канхьо показывать билет, он увидел, что их принимал Крылатый герой, более известный как Ястреб. Канхьо плохо знал этого героя, разве что одно: он раньше работал со Старателем. Видимо, это и послужило причиной, по которой молодой парень с красными крыльями-лезвиями посмотрел на него немного косо. И лишь потом он, взяв билет и прочитав его фамилию и имя, продиктовал их своему коллеге, который сидел за столом и искал в ноутбуке информацию о нем. Мультяшное лицо, залитое светом монитора, и синие глаза, — Канхьо сразу узнал Мирио Тогату, или Лемиллиона.       За вторым «А» последовал класс «Б», — последний класс. Пока Ястреб и Лемиллион проверяли у них наличие билетов, автобус с классом «А» пустили на мост. Очень узкий, явно рассчитанный на одну машину, и местами подсвеченный бело-голубыми флуоресцентными фонарями, которые встречались у многочисленных арок, основания которых уходили в темные глубины залива и через которые проходил мост. Где-то вдали, на фоне безоблачного звездного неба уже виднелся остров, по две стороны которых тянулись несоизмеримые в высоте и ширине здания. Сам остров, если не считать огромные — это очевидно — пятизвездочные отели, чем-то напоминал панцирь какой-то гигантской древней черепахи, которая, уснув на многие тысячи лет, обросла скалами и обзавелась на своей спине живностью. На ум приходил кит, которого мореплаватели приняли за остров и случайно разбудили костром; и черепаха Матурин.       Автобус проехал весь мост примерно за двадцать минут и сразу же попал на довольно широкую, но больше длинную стоянку, которую обрамляли отвесные стены из наложенных друг на друга кусков гранита. На вершине холмов начинался зеленый газон, из которого «росли» фонарные столбы, золотисто-оранжевый свет которого причудливо смешивался с бело-голубым и заливал вместе с ним всю стоянку. Герои-учителя и их студенты выходили наружу, наконец, получив новую возможность размяться, а обслуживающий персонал в виде роботов (по группе на каждую академию: они обозначались инициалами) забирали их багажи и относили в отели-небоскребы. Айзаве пришлось тащить лентами Минету, который застыл на месте, ужаснувшись внешнему виду одного из учителей: туловище мужчины, растущее из тела гигантского паука, где по идее должны были находиться глаза и ротовая полость.       Как только Минету вернули в свои ряды, как и других учеников, учителя стали разъяснить им: «Широкая тропа, которая выводит из стоянки, ведет в центр острова, но по пути дважды разделяются в две стороны. Юэйцы, вам надо пойти первой левой дорогой, — в конце вы дойдете до отеля, однако вам придется подождать нас, ибо одних вас не пустят. У учителей и директоров будет короткое, но важное совещание, а теперь — вперед и с песней».       Они потопали, но не с песней.       Доселе безупречные ряды, которыми они выстроились, расплылись, и они пошли по указанному направлению. От стоянки ее разделяли разве что высокие, но узкие решетчатые заборы по обе стороны. Оживленной очередью между ними пошли ученики четырех академий, почти гуляя, переговариваясь между своими соакадемцами-одноклассниками. Тропа была широкой, отвесные стены из наложенных друг на друга кусков темно-коричневого гранита стали выше, а между фонарными столбами теперь росли кусты и прекрасные сакуры, нежно-розовые лепестки которых почти ковром устилали брусчатую тропу. Вишневые деревья продолжали аккуратно и трепетно осыпать дороги нежными лепестками, которые теперь падали и на студентов. Со стороны создавалась прекрасная сцена, некоторой величественные деревья сакуры, словно извечно молодые девы, осыпали детей благословениями и удачей в виде лепестков. Один из этих детей, явно из Заинеу, имеющий зеленовато-бирюзовые волосы с чуть более светлыми прядями, с нескрываемым восхищением воззрился на сакуры и поднес к ним руку ладонью вверх. Несколько лепестков нежно закружились в вихре над ним, и розовые ленты стали осторожно оплетать его, после чего они упали на землю к остальным лепесткам.       (...н-а-а-на-а-на-на...)       Среди гула голосов каким-то непостижимым образом отчетливо слышалось пение, словно взятый из ужастиков.       (...н-н-а-а-н-н-а-а-на...)       Длинноногая невысокая девушка в форме Заинеу неспешно и вприпрыжку шла вместе со всеми студентами. Несмотря на малое количество свободного пространства, она без труда преодолевала преграды в виде своих соакадемцев, ибо те, едва услышав это пение, вскрикивали и отпрыгивает прочь от ее пути.       (...н-а-а-на-а-на-на...)       Данная особа не обращала внимания на выходки заинеувцев, наслаждаясь прогулкой по острову. Даже лепестки сакуры, которые бесконечным снегопадом падали на них, не трогали ее черно-белые волосы, которые были разделены на две половинки, как у Тодороки.       Они были крашеные. Канхьо понял это сразу, стоило ему лишь взглянуть ее, а ей — бросить в его сторону мимолетный обсидианово-черный взгляд.       В то время, как у Тодороки пряди перелезали друг на друга, нарушая границу стыка цветов, у этой девушки с черно-белыми волосами, собранными в два хвостика, эта граница была безупречной, как и на идеально ровной челочке, что скрывала ее лоб.       (...на-а-а-на... н-н-н-а-а-на-а-на-на...)       Ее красивые и пухлые губки, покрытые толстым слоем темно-фиолетовой помады, выпевали бессвязную       (...на-а-на-на-а-а-а-а...)       детскую песенку, эффектно подкрепленную ее не менее детским голоском.       Читатели, вы знаете ее как «Харли».        — Ну и жуть, — сказал рядом стоящий Серо, у которого от ее пения побежал холодок по спине.        — Она как-то странно посмотрела на тебя, — переводя на Канхьо взгляд, сказал Шото.        — Я заметил, — сказал Канхьо. Помимо взгляда он заметил в ее черных глазах желание.       Она возжелала его.       Он почувствовал причуду. Новую, совершенно незнакомую, и стал рефлекторно озираться в поиске ее обладателя, хотя понимал, что не сможет определить его просто так.       Но на этот раз ему повезло, потому что интуиция ему почти что кричала, что ее обладатель — парень в форме Заинеу, идущий вдоль левой отвесной стены. Догадаться, что у него причуда льда, было нетрудно, потому что этот студент имел внешность, наитипичнейшую для всех персонажей, силы которых так или иначе были связаны со льдом: нездорового голубого цвета кожа из корки льда, заостренные пальцы-сосульки без ногтей, угловатые и острые черты лица, длинный нос и, что самое примечательное, волосы: скопление примкнутых друг к другу тонких и прозрачных треугольников льда, которые росли прямо у него из головы.       Мощная причуда. Об этом говорило расстояние, на котором Канхьо его уловил. И какое-то время продолжал улавливать даже тогда, когда юэйцы и заинеувцы (их отели-небоскребы находились напротив друг друга) свернули и продолжили путь своей дорогой. Она чувствовалась примерно на том же расстоянии, что и причуда Тодороки, с которым шел Канхьо в сторону отеля Юэй. Подсвеченное здание виднелось впереди над головами идущих соакадемцев. Видимо, она была построена на холме. Что ж, идти с соакадемцами было комфортнее.        — ХЕ-Е-Е-Е-Е-ЕЙ! ЮЭ-Э-Э-Э-Э-Э-ЭЙ!       Громкий вопль донесся сзади, а потом спины Реисэцу и Тодороки обдало сквозняком. Обернувшись, они увидели высокого и мускулистого парня в черной фуражке, брюках и шляпе, чем-то напоминающем полицейскую. Широкоплечий парень, расплывшись в огромной улыбке, махал им, но Канхьо быстро заметил, что приветствия адресованы не ему.        — Тодороки! — радостно проговорил высокий парень с очень короткой стрижкой, а потом стал нахально пожимать руку Шото. — Рад встре!..        — Убери руку, — смахнул его Шото.       Улыбка на лице Инасы Йоараши разом потухла. Канхьо смотрел на Шото, который не выражал никаких эмоций, как обычно... но Канхьо заметил в глубинах разноцветных глаз разгорающиеся недобрые огоньки. Проходящие мимо студенты с интересом смотрели на чужака, который не унимался и пытался повернуть к себе уходящего Шото.        — Тодороки... Шото.        — Не зови меня по имени, — сказал он и снова смахнул со своего плеча его большую руку. Затем он повернулся к нему и сказал в лицо: — Оставь меня в покое, Йоараши.       Глаза последнего округлились.        — Что с тобой? Мы же друзья...        — «Друзья»? — спросил Шото, и его глаза гневно блеснули. — Мы не друзья, Йоараши, и никогда ими не были. — Он оскалился. — Почему ты никак не хочешь это понять?! Ты один считаешь, что мы друзья, хотя я ни разу тебе не говорил этого и всегда отвергал твои предложения на дружбу.       Канхьо с интересом переводил взгляд то на друга, то на незнакомого и очень симпатичного парня, который зачем-то называл себя другом Тодороки.        — Я не вижу тебя своим другом, Йоараши, и не хочу им видеть. Запомни эти слова и уходи отсюда. — Шото повернулся к нему спиной и пошел дальше, сказав: — Пойдем, Канхьо.       Последний, впечатленный произошедшим, пошел за одноклассником, оставив Йоараши одного посреди падающих лепестков сакуры.        — Так вот, значит, как, — со злостью проговорил Инаса им в спины. — Променял меня на одноклассника, которого едва знаешь. Что ж, молодец, Тодороки. Ты — настоящий сын своего отца.       Двое остановились, через плечо глянули на Инасу. Шото глядел на него именно серым глазом, как бы протестуя сказанным словам, но Канхьо запротестовал вербально, в своем угрожающем репертуаре:        — Смылся в страхе, пес.       От дьявольского блеска глаз и проникающего до костей властного голоса Йоараши нервно сглотнул. Этот чудик рядом с Тодороки что, сейчас рычит?       Плюнув им вслед, он повернулся и буквально улетел на крыльях ветра, подняв в воздух опавшие розовые лепестки.       Канхьо и Шото из-за него отстали от одноклассников, так что из своего класса они были одни. Канхьо смотрел на одноклассника, сердитого. По его виду можно было понять, что он мысленно бранил Йоараши...       А что, собственно, еще оставалось делать?       (Променял меня на одноклассника, которого едва знаешь.)       (Сын своего отца.)       Эти слова тяжело ранили его чувства, словно остро заточенные кинжалы, вскрыли едва зажившие раны... которые вылечил Канхьо.       Шото мысленно вернулся к тому февральскому дню, когда он с Канхьо спасли старушку и поймали трех злодеев. (Старушка прислала письмо очень быстро и Айзава прочитал его всему классу. Тогда он впервые сказал, что гордится ими, а Юэй два дня говорил только о них). Однако никто не мог догадаться, что примерно через полчаса отважный молодой человек, рискующий жизнью, не выдержит хлынувшего напора чувств.       Точнее, он не станет держать в себе эти эмоции, как последние двенадцать лет, и позволит им выйти наружу.       (Я не хочу снова копить в себе эту боль.)       Он помнил, как плакал на виду у Канхьо и как разрыдался не на шутку, когда тот обнял его и с заботой прижал к себе. Шото тогда не знал, отчего его чувства стали такими неконтролируемыми: от того, что ему больше не хотелось захлебываться в этой боли, или от того, что он был глубоко тронут тем, как Канхьо пренебрег своей неприязнью к тесным физическим контактам и добровольно раскрыл ему свои объятия. На ум больше приходило второе, но тогда он плохо соображал: он был погружен в свое горе, так что даже не обнял его в ответ.       «Тебе нечего бояться, — говорил Канхьо смягченным голосом, и Шото вспомнил, как мама обнимала его так же нежно, когда ему было пять лет, после каждой адской тренировки. Прохожие с интересом смотрели на двух парней, но их мнения и мысли их не тревожили от слова совсем. — Запомни: твое происхождение не имеет абсолютно никакого значения. Единственное, что значение имеет, — это ты. Ты — властитель своей судьбы, не только я, но и ты тоже. Ты можешь быть кем хочешь. Тебе ничто и никто не мешает стать тем, кем ты хочешь быть, несмотря на твое нынешнее семейное положение, на историю... Ты сможешь быть тем, кого люди полюбят несмотря на то, кем был твой отец.»       Потом все закончилось так же, как и все прогулки с Канхьо: он пригласил его к себе, но на этот раз настойчивее.       «Я понимаю, что тебе совсем не хочется постоянно выговариваться всем нашим по любому своему несчастью, — сказал Канхьо по дороге к нему. Шото, утирая слезы с раскрасневшегося лица, успокаивался, — но ты всегда можешь выговориться мне. Я всегда выслушаю тебя и обязательно поддержу несмотря ни на что. Я всегда помогу тебе. Можешь на меня рассчитывать».       Рекс немного удивился, когда хозяин не стал его гладить и целовать. Еще больше он удивился, увидев второго человека, с которым он успел подружиться с первой их встречи, плачущим. Щенок тревожно и тихо заскулил, суетливо побегал вокруг Шото, нюхая его голени и пытаясь встать на задние лапки, чтобы добраться до лица и коснуться кончиком язычка. Когда Канхьо усадил Шото в гостиной, а сам ушел заваривать успокаивающий чай, Рекс оперся передними лапками об ногу Шото, смотря ему в лицо умными голубыми глазами, в которых теперь вместо озорных огоньков притаилось беспокойство. Шото от печали гладил его по голове, а Рекс отвечал поцелуями, пытаясь, как и его хозяин, успокоить его.       Шото поблагодарил Канхьо за такие теплый прием и слова, вежливо отказался от предложения проводить его и остаться ночевать, и ушел. Тогда из головы не шли его объятия — наиболее яркое и ценное для Шото, и его слова, что его судьба тоже в его руках. Наверное, поэтому он сейчас шел с гордо поднятой головой вместе со всеми юэйцами, а не плакал от ядовитых слов, брошенных Йоараши, который какого-то черта решил, что они — друзья не разлей вода.        — Не знал, что у тебя есть знакомые из других академий. — Холодный голос Канхьо будто окатил его ледяной водой, вернув из раздумий в реальный мир.        — Инаса Йоараши, — не менее холодно сказал Шото, продолжая путь. — Впервые я встретил его на вступительных экзаменах Юэй.       Канхьо посмотрел на него, изогнув бровь.        — Он должен был учиться в Юэй?        — Да, — ответил Шото. — Я помню, у нас было соревнование на скорость. Он прибежал первый, а я занял второе место. Когда он решил выразить свои глупые поздравления, я ответил, что он для меня — лишь преграда, которую я должен преодолеть. Он отказался от учебы в Юэй и поступил в Шикецу, затаив обиду.       Во второй раз я встретил его на экзаменах для получения временной геройской лицензии. Мы оба провалили его, так что пришлось снова встретиться с ним на пересдаче: с детсадовцами.        — А сегодня была ваша четвертая встреча, — как бы невзначай сказал Канхьо.        — Да.        — Но ты повел себя слишком грубо.        — Да.        — По-другому не понимает.        — Да.        — Вынужденная мера.        — Да.       Канхьо снова устремил взгляд вперед, но в уголках губ запрятался намек на ухмылку.        — Должен сказать, — сказал он, — что этот Йоараши хорош собой. Я не против замутить с ним.       Шото перевел на него безэмоциональный взгляд.        — Он тебе — не пара, так что лучше присмотрись к другим парням или девушкам. Кроме этого тупицы есть еще полно людей.       Канхьо недолго помолчал, а потом заговорил:        — Знаешь, я снова поразмыслил над твоим вопросом — про парней из нашего класса — и понял, что кое-кто мне все-таки нравится.       Шото глянул на него, ожидая ответа...       И получил самый неожиданный:        — Мидория — очень даже ничего. Весьма неплохо выглядит. — Ухмылка. — Ты посчитаешь меня извращенцем, но я хочу его к себе в кровать хотя бы на одну ночь.        — Уже по-человечески, — сказал Шото, будто не замечая неприкрытой сексуальной заинтересованности друга в Деку.        — Но что насчет тебя? Еще не определился? Я все еще считаю, что Яойорозу для тебя — идеальная пассия.        — Неделю назад она призналась мне в чувствах, — выдал Шото не менее неожиданную новость, даже не поворачиваясь. По молчанию Канхьо было понятно, что эта новость его впечатлила. — Примерно восемь-девять дней назад, когда мы покидали спортзал, она попросила меня уединения с ней и призналась, что давно неравнодушна ко мне.        — Что ты ответил?        — Что чувства не взаимны, и извинился за прямолинейность. Она погрустила, а потом, печально улыбнувшись, поблагодарила за искренность.       Канхьо немного задумчиво припустил голову.        — Она мудра и добра... Редко можно увидеть, как девушка или парень адекватно реагируют на отказы. Почему-то ее реакция кажется мне какой-то романтической.       Шото невзначай посмотрел на усыпанное звездами небо.        — Да. Не понимаю, как, но в этом есть что-то по-своему романтическое. И, раз уж мы заговорили про Яойорозу, то вы вместе смотритесь очень гармонично. Я думаю, что тебе стоит построить с ней отношения.       Канхьо снова задумался. Шото стал представлять их вместе: оба довольно сильные, оба обладают навыками стратега и явными задатками лидера (Канхьо бы перевешивал в этом, если бы не его привычка строить свои собственные планы и не посвящать в этом сотрудников)... Получилось бы чертовски неплохая парочка. Интересно, какие причуды были бы у их детей?        — Я подумаю над тем, кто мне нравится больше... — сказал Канхьо. — Но мне кажется, что шансы перевешивают в сторону Яойорозу. Возможно, она, когда мы стали бы проводить время вместе, помогла бы мне и с учебой.        — Ты и так делишь с Бакуго третье место, — сказал Шото.        — Если есть куда стремиться, то почему нет? — Он быстро вернул тему в прежнее русло. — Но тебе правда никто не нравится?       Шото снова описал глазами круг.        — Прозвучит так, словно я хочу обьюзивные отношения, но мне нравятся податливые девушки. Яойорозу чересчур своевольна для меня. Это одна из причин, по которой я ей отказал.        — Но зато ты разобрался со своей ориентацией.       В сопровождении еще нескольких студентов они приближались к подсвеченному отелю Юэй, который находился на вершине поднимающегося вверх холма, снова, из нагроможденных друг на друга кусков гранита. Прямо на отвесной поверхности, гармонично вливаясь в ландшафт, была встроена лестница с металлическими ограждениями, что вела наверх, — на платформу из крупной серой брусчатки. Ограждения лестницы плавно переходили в ограждения платформы, которая тянулась на всю ширину отеля. На ней уже толпились юэйцы, а некоторые дожидались учителей, не дойдя до лестницы. Среди них Шото и Канхьо увидели своих одноклассников и засобирались подойти к ним, как вдруг на них обоих резко напал насморк, из-за чего они несколько раз чихнули.        — Ох, весь яой перед глазами пролетел! — раздался звонкий девчачий голос с искринками веселья и безумия.       Не успели Шото и Канхьо обернуться на голос, как кто-то с фантастической скоростью встал между ними, обхватил руками их за шею, прижав к себе. Правая рука вытягивала вперед телефон, на котором вспыхнула ослепительная вспышка: кто-то без их ведома сделал с ними селфи.        — Никогда больше так не делай, — железным голосом проговорил Канхьо, утирая руками шею, будто прикосновение девушки обожгло его.       Этой девушкой была сумасшедшая немка. Она смотрела на удачно получившийся снимок, в котором она улыбалась, как помешанная. Шото, одетый в тонкую голубую рубашку, выглядел несколько удивленным, а Канхьо, весь в черном и белым нутром, — чуть рассерженным тем, что за сегодня его личное пространство снова нарушили без его ведома.       Убрав телефон в карман, она стала смотреть на свои ладони, мысленно возвращаясь к событию двухсекундной давности, вспоминая природный запах Шото и одеколона Канхьо, их кожу, ткань на одежде и думала на своем немецком: «БОГИБОГИБОГИ Я ДО НИХ ДОТРОНУЛАСЬ!!!»        — Сэмпа-а-а-ай... — проговорила она, оборачиваясь на них, а потом безудержно и истерически захихикала. — Всегда мечтала обратиться к вам так!        — Шульц, — узнал ее Канхьо, отчего последняя взвизгнула.        — ПРАВИЛЬНО! ЛЕА ШУЛЬЦ! РАДА ВСТРЕЧЕ, РЕИСЭЦУ-КУН И ТОДОРОКИ-КУН!        — Ты ее знаешь? — спросил Шото, не сводя глаз от Шульц, которая от восторга хохотала и кувыркались по тропе.        — Мы вместе сдавали вступительный экзамен, — ответил Канхьо. — И она не сводила с парней глаз даже тогда. Особенно с меня.        — Как можно не любоваться вами, мои милые узкоглазые друзья? — спросила она. Ее японский не был лишен акцента, но говорила она и понятно, и правильно.       Шульц, маниакально улыбаясь, отмахнула с темных глаз русую челку и подошла к парням, согнув ноги и смотря на них снизу вверх.        — Позвольте просвятить вас, мои узкоглазые, ангельски красивые секси-бои: я всегда любила Японию, почти всю жизнь изучала язык и страстно мечтала попасть сюда, но лишь для того, чтобы полюбоваться вами. Японские парни — эталон мужской красоты. А вы двое — самые красивые парни, которых я встречала за время моего нахождения в этой замечательной стране.       Шото и Канхьо обменялись мимолетными взглядами.        — К тому же, — продолжала Шульц, — я люблю эту страну за то, что она придумала такой великолепный жанр манг, как яой. Знаете, я просто вне себя от двух парней, испытывающих друг к другу романтические чувства. Я прочла десятки манг! Что может быть лучше? Это даже милее, чем гетеросексуальная пара. В однополых отношениях всегда такая искренняя любовь!       Девушка от восторга и перевозбуждения разразилась истерическим смехом.        — Но вы ведь знаете, да, мои супер-красивые солнышки? Вы ведь знаете, какие потрясающие люди рождаются в Японии, которые дарят всему миру больше РАДУГИ! Реисэцу-кун, Тодороки-кун, вам так повезло родиться в стране, где создают такие шедевры!        — Ты права, — сказал Шото, — но мы не читаем ман...        — «Убить сталкера», «BJ Alex», «Воспитать хозяина», «Банк крови», «Вой на луну», «Итог», «Бескрайнее синее небо», «Проект Агнец», «Кровные узы», «Тайный скандал», «Любимый дьявола», «Мерцание шкалы звезд», «Белоснег», «В рабстве безмолвной любви», «Прогулка по воде», «Врата ада», «Вместе или порознь», «Большое яблоко», «Ночные этюды», «ДэмОн», «Укус лунного света»...       Шульц смотрела на Канхьо со все бо́льшим и бо́льшим восхищением, когда тот перечислял список манг. В какой-то момент глаза Шульц заменились сверкающими золотыми звездочками, щеки загорелись румянцем, а из носа от перевозбуждения фонтаном хлынула кровь.       Шото смотрел на друга с широко раскрытыми глазами, поражаясь растущему списку прочитанного яоя. А из задумчивости его вывел пронзительный визг Леа, которая прыгала на месте как ненормальная и крутилась вокруг своей оси.        — И это только малая часть прочитанного, — завершил Канхьо, и лишь потом обратил внимание на Шото.        — Я не знал, что ты читаешь яой, — сказал он, придя в себя.        — Иногда бывает приятно отвлечься от повседневной суеты и погрузиться в чтение хорошего яоя. Я также смотрю аниме в этом жанре. «Гипервентиляция», например, но чаще всего это экранизации манг.       Шульц перестала бегать и кричать как угорелая и встала напротив парней, на этот раз выпрямив ноги. До их роста ей не хватало полголовы, а девушке нравилось, когда такие солнышки-узкоглазики смотрели на нее сверху.       Трясущейся рукой она утерла лицо от крови, второй пошарила по карманам своего красного жакета и достала оттуда свой извечный блокнот и ручку. На этот раз не карандаш, а именно ручку.        — Одну секунду, мои красавчики, — сказала она и, отойдя от них повернулась к ним спиной, став перелистывать блокнот в поисках свободного листка, однако ее рисунки не скрылись от зорких глаз Канхьо.       Ох, что Шото делал с ним на одном рисунке...       Ох, что он делал с Шото на другом...       Канхьо очень заинтересовало ее творчество. Про себя парень решил, что Шульц была бы идеальной мангакой, если бы не ее одержимость рисовать постельные сцены, преимущественно посвященные ему и Шото.       Девушка наконец-то нашла свободный листок. Самый последний, одинокий, на котором еще пять минут назад она планировала нарисовать постельную сцену с парнями, что стоял у нее за спиной. Девушка трясущейся рукой протянула им блокнот и ручку.        — Я изначально хотела попросить автографы, — сказала она чуть ли не извиняющимся нотками в голосе. — Как от самых красивых парней Юэй.       Шото взял ручку, расписался; передал ручку Канхьо, который сделал то же самое, а в конце на скорую руку нарисовал примитивную снежинку, после чего вернул ручку хозяйке. Девушка несколько секунд полюбовалась автографами, а потом, прижав к груди блокнот и посмотрев на Канхьо, сказала:        — Сэмпай, я никогда не встречала парней, любящих яой, и отныне я буду твоей преданной фанаткой до самой гробовой доски.       Она поцеловала воздух в его сторону и, радостно хихикая, поплелась вперед, по пути заглянув в блокнот.        — Перед «Тодо» надо убрать «Деку» и добавить «Сэцу», — прошептала она и немедленно стала осуществлять задуманное.        — О-о-о-о, ребят, — сказал подошедший к ним из толпы Каминари, который стал свидетелем произошедшего. Вид у него был несколько озадаченный. — Вот это вас оскорбили, конечно.       Его слова ввергли в непонимание что Канхьо, что Шото.        — Оскорбили?        — Да! — с жаром ответил он пониженным голосом. — Она назвала вас узкоглазыми! — Он схватился за свои желтые волосы, на которых отменно играл свет фонарных столбов. — Мать моя родная, это ж каким надо быть извергом, чтобы называть нас так.       Ледяная пара снова обменялась взглядами.        — Может, скажем ему? — спросил Канхьо.        — Скажем, — согласился Шото, и они посмотрели на все еще шокированного одноклассника.        — Что скажете?        — Откроем тебе секрет, Каминари: мы — японцы, — сказал Канхьо.        — Э-э...        — Мы и есть узкоглазые, — добавил Шото. — Для Шульц и других иностранцев, которые отличаются от нас расой.        — А секс-бомбами, красавчиками и ангелами она называет любого парня. Так что мы не особенные.        — Класс «А», — позвал их голос Айзавы, который стоял во главе всех учителей и персонала Юэй. Увидев их, все студенты мгновенно выстроились в ряды, даже те, что были у самого отеля.       Айзава вместе с коллегами прошел вдоль рядов, поманив за собой своих студентов. Поднявшись с ним по лестнице, они обнаружили, что площадка, на которой их ждали другие классы и факультеты, была не просто большой.       Она была БОЛЬШОЙ.        — Юные герои! — Директор Незу, будто черт из табакерки, вынырнул из обмотанных вокруг шеи Айзавы лент и ловко спрыгнул на землю. — Перед тем, как войти в наш замечательный пятизвездочный отель Юэй, позвольте нам объяснить вам, что к чему. Видите ли, это здание — цельное только снаружи. Внутри оно разделено на три секции: слева — вход для первых классов, прямо напротив нас — для вторых, ну и, соответственно, справа для наших выпускников. Учителя, прошу теперь проводить наших дрожайщих детей в отель и показать им, где они должны обосноваться.       Не говоря ничего лишнего, учителя-герои неспешно присоединились к своим классам и повели их в сторону трех входов, над которыми, держась на двух металлических столбах, стояли треугольные крыши с цифрами: 1, 2 и 3, обозначающие классы. Само здание, которому чуть не доставало до облаков, внешне выглядело немного аскетично: преимущественно обитый крупными кафельными плитками, немногочисленными окнами (свидетельствующими о больших комнатах и высоких стенах), редкими цветными вставками и громадным инициалом Юэй (латинская U с A, вписанным внутри), который выделялся среди всего остального фона подсвеченным золотом, из которого он был сделан.       Урарака, пока они не вошли в отель, фотографировалась с Асуи, делала снимки строения и острова, и невзначай запечатлила на одном кадре Бакуго, который, как обычно, успел с кем-то взбунтовать. Айзава успокоил его, обмотав вокруг рта ленту, и притянул к себе и держал, как собаку на поводке, пока они не вошли в здание через стеклянные двери.       Внутри не было столика приемов, — только пустой и очень длинный коридор Стены на треть были сделаны из лакированных дубовых досок, оставшаяся четвертая часть же была сделана из неизвестного белого материала, внешне похожей на гипс. Пол был полностью покрыт зеленым ковром, впритык к стенам очередями, словно охранники, стояли цветочные горшки. А между ними, прямо в стене, были двери лифта. На одну стену приходилось до пяти лифтов.       Однако прямо напротив входа, где, по сути, был тупик, был еще один лифт. И побольше, явно предназначенный для студентов геройского факультета. Туда и направились два класса во главе с Сотриголовой и Кровавым Королем. Студенты других факультетов вошли в лифты, что были между цветами.       Лифт группами доставил два класса на восьмой этаж. Выходя из лифта, они попадали в свободную, пустую, как показалось изначально, комнату. Прямо напротив были прозрачные стеклянные двери, как у входа, но чуть поменьше, выводящие на крыльцо, откуда открывался отличный вид на улицу, а особенно на академию напротив — Заинеу. Красная буква Z бросалась в глаза первее всего остального, даже горизонта. Безоблачное ночное небо было пронизано звездами, и небосвод отражался в воде, что создало бы сказочную атмосферу, будто остров висит в космической невесомости.       Создало бы.       Прямо там, вдали, где вода должна была превратиться в продолжение изогнутого над головой небосвода, аккурат по линии горизонта, словно какая-то странная разноцветная щель, протягивалась гирлянда. Этой гирляндой были электрические огни, которыми горел ночной Токио.       Помещение было квадратным, абсолютно пустым. Стены остались неизменными, ковер — тоже. На левой и правой стене, прямо посреди них, были вставлены темно-коричневые двери из лакированного дерева.       И на каждой двери золотыми буквами обозначались классы.       Айзава повел своих студентов влево, пустив вперед старосту класса. Как только Иида открыл двери, перед его красными глазами открылся вид на огромный зал, но лишь с правой стены: вход был расположен так. Зал перетекал в кухню. Слева были две темно-синие двери, очевидно ведущие в мужской и женский туалеты и ванны. Слева зал уходил далеко вперед.       Студенты поочередно вошли в квартиру, дивясь ее размерам. Слева впритык к стене были полки для обуви, на которых лежали пары красных домашних тапочек. Паркетный пол покрывал пушистый белый ковер; из мебели было два длинных дивана, обитых коричневой искусственной кожей, стоящих друг напротив друга. Между ними был такой же широкий кофейный столик с несколькими вазами, наполненными сухофруктами.       Кухня была более светлой и в холодных тонах из-за мелких кафельных плиток, которые покрывали стены, вдоль которых стояли газовые плиты, холодильники и полки. Над ними располагались окна, из которых, словно недобрый глаз, вглядывался красный логотип Заинеу. Длинный стол пустой, накрытый белоснежной скатертью, покоился постели кухни, явно рассчитанный более чем на двадцать человек. С обеих сторон стола тянулись длинные скамейки бежевого цвета.        — Нихрена себе! — выдохнул Каминари. — Мы будем жить здесь???        — Именно так, — ответил их классный руководитель, который остался в проеме, пока его ученики изучали апартаменты. — Ваши спальни находятся за правой стеной. Сначала начинается спальня девушек, через который вам придется пройти, чтобы попасть в свою. Сумки и рюкзаки доставлены там вместе со спортивными формами Юэй. Раздевалка, ванная и туалет совмещены и находятся за дверьми слева. На самых верхних этажах находится спортзал, где может попасть любой желающий и подготовиться к завтрашнему дню, НО. — Его глаза сверкнули красным. — Я запрещаю вам покидать пределы квартиры без экстренной необходимости.       Ученики непонимающе уставились на Айзаву.        — У вас был почти месяц на подготовку, класс «А», и теперь для вас самая лучшая тренировка — отдых. Если я увижу, что кто-то без разрешения покидает свой этаж, — а я об этом узнаю, будьте уверены, — то ему придется очень несладко. Из-за подготовки к Фестивалю вы пропустили очень много занятий в академии, так что завтра же мы возвращаемся незамедлительно. Выходных дней у вас будет всего два.       Коллективное возмущение никак не смягчило мужчину.        — Но сэнсэй, — запротестовал Серо. — Разве так можно? Нельзя ли хотя бы остаться на один день? Мы же, уставшие, вернемся почти под утро.        — Решение принял директор, — сказал Айзава, а потом расплылся в сумасшедшей зубастой улыбке, приподняв челку. — Конечно, не без моих советов. Так что, класс «А», попрошу вас не умирать, даже если будет сильное желание.       Дрожь пробежала по их спинам. Айзава отпустил волосы, спрятал зубы и выудил из кармана синюю карточку.        — Здесь собраны номера и ссылки на сайты лучших ресторанов Токио, — сказал он, маня к себе Ииду и давая ему визитку. — Поужинайте как следует, как можно плотнее, потому что завтра у вас не будет времени даже на завтрак. Более того, я сомневаюсь, что есть перед семикилометровым марафоном — хорошая идея. Будет тяжело бегать на голодный желудок, но с другими участниками у вас будут равные шансы, это я вам обещаю. К тому же, есть одна новость: на последнем туре при желании вы сможете одеться в свои геройские формы. Они уже доставлены в раздевалку на арене.        — Сэнсэй, — сказала Иида, — если я правильно помню, то вы говорили, что этот Межакадемический Спортивный Фестиваль — лишь эксперимент, который не лишен изъян. Можете сказать нам, какие именно это недочеты?       Айзава, на удивление, не ухмыльнулся, а наоборот — стал более серьезным.        — Есть один недочет, — сказал он, — и он касается как раз последнего тура: противников выбирают абсолютно случайным образом, а выбор совершенно ничем не ограничен.        — Хотите сказать, что первогодки могут сразиться с третьегодками? — спросил Мидория не без потрясения.        — Но это же бред, — сказал Канхьо.        — Я знаю, насколько это неправильно, — сказал Айзава. — Однако тут ничего не поделаешь. Теперь, второй «А», хорошенько отдохните. Завтра вас ждет самое важное событие в этом учебном году.       Айзава вышел, напоследок бросив взгляд на Реисэцу. Как только дверь закрылась, Урарака получила шанс показать Бакуго смешное изображение, где он орал, буквально брызжа слюной, словно бульдог.       Отреагировал он довольно яро:        — ДЕРЬМО! КРУГЛОЛИЦАЯ, СОЖГИ ЭТО ФОТО!        — Вместе с ним, — сказал проходящий сзади него Тодороки. Бакуго выпучил глаза, гневно надул щеки, пока Урарака сдерживала смех. Повернувшись, он выставил вперед палец, указывая на ухмыляющегося Шото, что встал рядом с Канхьо:        — Вам надо перестать каждую гребаную свободную минуту тусоваться вместе, Половинчатый. Замашки Реисэцу тебя не красят.       Не дожидаясь ответа, он гневно потопал в сторону спальни.        — Неплохо сказал, — сказал Шото, провожая его взглядом.        — О да, — ответил Канхьо, и они не глядя ударились кулаками.        — А мы, кажется, единственные, кто заперт в отеле, — сказала Яойорозу, выглядывая из кухонного окна. — Там гуляют наши соакадемцы.        — Но Айзава прав, — сказал Шото. — У нас было предостаточно времени для тренировок.        — Так что отдых нам не помешает, — ввел итог Канхьо. — Там где-нибудь есть чайник?       Яойорозу посмотрела вправо, выискивая взглядом названный сосуд.        — Да, есть, — и добавила: — электрический.       «Слава Богу», — подумал Канхьо, кинув в сторону Шото незаметный взгляд. Он вошел в кухню, взял белый чайник и, наполнив его водой, поставил греться. Чайник подсвечивался приятным глазу синим светом. Яойорозу тем временем искала в настенных шкафах, что были между окнами, напитки. Таковых оказалось предостаточно.        — Канхьо! — крикнул Каминари, и стоило голубоглазому повернуть голову влево, как реакция сработала моментально и он поймал банку у самого лба.        — Спасибо, — сказал он, охлаждая кофе в жестяной банке. Каминари рылся в высоком холодильнике, полки которого были оккупированы разными соками в жестяных банках. Вскоре в очередь встали желающие взять себе попить. Все, кроме Джиро.       Наушница, воткнув мочок-провод в разъем для наушников, смотрела в экран, листая Инстаграм Бриджины Сьозьо. Надежда, что модель приедет и что Джиро сможет с ней познакомиться, исчезла, стоило девушке увидеть одну публикацию, под которой модель с необъятной грудью писала, что проведет весну и бо́льшую часть лета на своей второй родине — в Америке. Джиро сильно удивилась, когда девушка сказала, что японка с материнской стороны и американка — с отцовской. Но больше Джиро впечатлило, что модель назвала себя «хафу». Не «дабуру», как принято называть детей смешанных кровей, а именно «хафу». Джиро пришла в восторг от такой самоиронии девушки, поражаясь, как она не заметила, что у янтарных глаз Бриджины Сьозьо более широкий разрез, чем у коренного японца... и мысленно представила себе, как ей приходилось тяжело в школе.       Следующая публикация содержала в себе короткое видео, где девушка сидела на стуле, смотря за камеру и готовясь. Она запела первую строчку песни Леди Гаги «Bad Romance», причем очень красиво и мелодично. Но когда человек за камерой спел тот же самый куплет, уши Джиро улетели в рай.       Такой ангельский, чистый и проникающий мужской голос она слышала впервые. Он пел эту строчку чуть выше, потом Бриджина — выше, и так они соревновались в тональности, и каждый раз, когда оператор пел, Джиро все больше и больше улетала в грезы. В конце концов голос Бриджины на какой-то ноте дал петуха, она засмеялась вместе с, как было обозначено в описании, ее старшим братом.       Джиро без памяти влюбилась в этот голос. Она пересматривала видео множество раз, даже не заметив прошедшего мимо Бакуго, который развалился на диване. В конце концов с небес ее спустила Яойорозу.        — У тебя счастливый вид, — улыбнулась она, положив перед ней банку с арбузным мохито. — Это тебе.        — Спасибо, — мечтательно выдохнул а она.        — Что там? — спросила она, сев рядом.        — Всего-то шикарный кавер на одну песню, — ответила Джиро.        — Видимо, настолько шикарный, что ты влюбилась в голос певца? — посмеялась ее подруга, отчего Джиро зарделась.        — Это настолько заметно?        — Да. Ты просто сияла.       На том их разговор закончился, и начался следующий:        — Слушай, чел, — обратился к Канхьо Киришима, сделав глоток вишневого пепси, — я все еще не догоняю: что ты такого взял с собой, что тебе понадобится огроменный рюкзак?       Канхьо допил кофе и выбросил сжатую банку в мусорное ведро.        — Пижаму, депиляционные крема, шампунь, зубную щетку с пастой, банку Абсолютного кофе, одежду, аптечку...        — А аптечку нахрена? — спросил Серо.        — На всякий случай, — ответил он. — Набор кухонных ножей, тоже на всякий случай... И всяко разное. — Он хмыкнул. — Я не умею выбирать самое необходимое. Постоянно кажется, что что-то может неожиданно понадобиться, и я набиваю рюкзак.        — Мда уж, — сказал Киришима, описав глазами круг. — А ты, Мидория? Твой рюкзак тоже не маленький.       Деку неловко стал мотать взглядом.        — Тетради и карандаши, — сказал Канхьо так, будто он сам собирал ему багаж. — Полно новых причуд, хочется увидеть все и пофантазировать над способами их применения.       Деку, почесал затылок, неловко и лучезарно улыбнулся... отчего сердце Канхьо забилось вдвое быстрее.        — Да, — ответил он. — У меня такое уж хобби с печальными корнями. Когда я решил, что никогда не смогу стать героем из-за беспричудности, я стал изучать причуды своих одноклассников и придумывать для них костюмы. Эта привычка у меня осталась по сей день. И, насчет костюмов... — он посмотрел на Реисэцу. — Можно узнать, что ты улучшил?       Снова этот стук в груди. На этот раз он взял себя в руки и успокоил сердечный ритм, после чего начал спокойно объяснять.        — Зимние сапоги заменил на берцы без подошвы, добавил себе очки для лыж, особые браслеты для более легкого применения нескольких приемов и некоторые сюрпризы.        — И много ли у тебя новых приемов? — спросил Мидория с явным нетерпением.       «Ледяные взрывы... копия приемов Бакуго», — подумал Тодороки, который слушал их во все уши.        — Достаточно, — ответил Канхьо. — И все мощные.        — Круто.       «Сколь большую часть своих сил ты скрываешь, Канхьо?»        — Ребята! — крикнул Иида, размаршировавшись. — Беседовать, конечно, круто, но давайте уже определимся, кто и что будет есть!       На удивление, все взгляды приковались к Реисэцу.        — Слушай, чувак, — сказал Каминари. — Ты у нас повар. Может, найдешь для нас нечто такое, что понравится нам всем?        — С хера ли он должен решать, что нам жрать? — рявкнул Бакуго с дивана. Он успел переодеться в припущенные черные штаны, черную майку-безрукавку и заложить босые ноги на кофейный столик.        — А ну быстро опустил ноги на пол! — закричал Иида.       Бакуго, порычав, подчинился. Канхьо тем временем окинул взглядом газовую плиту, которая тянулась почти на всю переднюю стену. Сковородок на ней было всего два, — совсем недостаточно.        — Можно визитку?       Иида протянул ему карточку. Канхьо быстро сфотографировал ссылки, открыл фото в специальном приложении и открыл одну случайную.        — Зачем номера, когда тут можно указать адрес, — сказал он и почти мгновенно сделал заказы. — Все.        — Что ты заказал? — спросила Урарака.        — Мясо и овощи.        — Круть! — сказал Киришима, а потом достал телефон. — А пока мы ждем, давайте послушаем музыку и пофоткаемся?       Киришима включил «Vexento. Masked Raver», а потом началась фотосессия.       На первом фото шесть студентов (Мидория, Реисэцу, Тодороки, Каминари, Серо и Оджиро) выстроились в странный ряд и образовали шестиконечную звезду, взявшись за руки.       На втором Шото, приняв суровое выражение лица, сидел на диване, положив ногу на ногу. Скрестив руки на животе, пальцами одной он показывал знак V. Канхьо, приняв такое же лицо, стоял сзади дивана и обеими руками придерживал его передние локоны волос над его лбом. Правой — белый, левой — красный.       На третьем Шоджи держал на шести напряженных бицепсах Урараку, Яойорозу, Хагакурэ, Ашидо, Джиро и Асуи. Минета сидел у него на шее, махая рукой фотографу.       На четвертом Киришима почти вплотную смотрел в объектив, а на заднем фоне красовался ничего не понимающий Бакуго, одетый в припущенные черные штаны, черную майку-безрукавку и босой. Серо делал ему «рожки», за что потом поплатился.       Съемки пятой фотографии прервал неожиданный стук в дверь.        — О, а они быстро, — сказала Яойорозу.       Студенты перестали беситься. Канхьо подошел к двери и засобирался положить руку на дверную ручку, как вдруг он остановился.        — Ты чего? — спросил Серо.        — За дверью Нацуо, — как-то вкрадчиво сказал Канхьо.        — Что? — спросил Шото и зашагал к Канхьо, который, открыв дверь, увидел в расширяющейся щели знакомое светлокожее лицо и веселые серые глаза.        — Брать-копать, они еще не повздорили! — с восторгом выкрикнул Нацуо, подразумевая Канхьо и Бакуго. Первый отошел назад, присоединившись к одноклассникам и пропустив Шото. Нацуо, весело смеясь, вошел в квартиру, обхватил брата руками и оторвал от пола. За ним вошла смеющаяся Фуюми.        — Привет, братан! — сказал он. Киришима выключил музыку. — Что? Не ждал нас?        — Нацуо, — сказала ему сестра, успокаиваясь и поправляя очки, — опусти его на пол.       Нацуо подчинился, огляделся.        — Мать моя снежная королева. Крутые у вас апартаменты. — Он посмотрел на студентов и помахал рукой. — Привет! — с одним поздоровался отдельно: — Привет, Качанышка.        — ?¿?¡!!¿??ЧЕЕЕЕЕ!¡!¡??¡?¡‽??!       Нацуо захохотал, пока Бакуго, рвущего и мечущего, удерживали Киришима и Серо. Тем временем Фуюми обняла брата и одарила поцелуями.        — Откуда вы здесь? — спросил Шото со слабой улыбкой.        — Еле упросили Айзаву пустить нас к вам, — ответил Нацуо.        — Останетесь на ужин или на чай?        — Мы уже поужинали, — отмахнулась Фуюми. — Но от чая я бы не отказалась.       Яойорозу мигом вошла в кухню, пройдя мимо Канхьо. Черт, она действительно ему нравится. Он оглянулся на нее, смотря, как она прекрасно и изящно достает чайные пакетики, чашки и наливает в них горячую воду, кладет туда сахар и размешивает.       Но влюбиться он еще не успел.       Несколько студентов, желающих выпить чай (и не только) поочередно доставали себе чашки и пакетики. Канхьо, который успел вынести свою банку кофе, заварил себе чашку и вернулся к другим, которые сели на диван рядом с гостями. Фуюми пила чай маленькими глоточками, смотря, как Нацуо беседует со студентами.        — Ну? — сказала Нацуо, осматривая всех. — Чем занимаетесь? Шото, я слышал, что вы с Канхьо в феврале спасли старушку и поймали аж трех злодеев за раз? Молодцы.        — Весь Юэй два дня говорил лишь о них, — сказала Урарака не без восхищения.        — Мы еще встретили бабушку Теку, — сказал Шото. — Она потом заглянула к нам.        — Как у вас идут дела? — поинтересовалась Фуюми.        — Айзава приказал нам не высовываться и отдыхать перед завтрашним днем, — ответил Киришима.        — В своем репертуаре, — сказал Каминари. — И он сказал нам, что последний тур будет адски трудным.        — Да, мы знаем, — ответил Нацуо. — Не понимаю только, почему государство провело реформу Фестиваля.        — Какая, нахер, разница? — спросил Бакуго, улыбаясь. — Я все равно там всех убомбохаю, как в прошлый раз.        — А ведь у Бакуго будут фанаты, — сказала Ашидо. — Как у победителя прошлого Фестиваля.        — Это же здорово, Каччан! — сказал Мидория. — Я слышал, что Кэн и Шуро тоже приехали!        — Только вот жаль, что над тобой больше нельзя глумиться, Деку, — сказал Бакуго.        — А мне не терпится увидеть Моному, — сказал Канхьо, и от его кинжальной ухмылки у всех по спинам побежали холодные мурашки. — Надеюсь, что его еще не убили.        — Что? — изумился Нацуо. — Не въезжаю.       Фуюми посмотрела на него каким-то неловким взглядом.        — Ты еще не знаешь?        — Его из зависти к нам ослепил один парень из параллели, — сказал Шото, и Нацуо сильнее выпучил глаза, посмотрев на сидящего напротив него Канхьо.        — Да, так и есть, — подтвердил он. — Раньше я носил линзы, потому что не видел дальше носа, а в раствор мне подлили сок перца Чили. Ну, а дальше расскажут другие, потому что я ничего не помню.       Иида, Тодороки, Минета и Каминари стали поочередно рассказывать о налитых кровью глазах, о ревущей ярости Реисэцу, из-за которой он громил все на своем пути, об его попытках убийства обидчика у всех на глазах и невероятных усилиях учителей угомонить его. Нацуо то и дело охал-ахал, а Канхьо, судя по его лицу, было неприятно об этом слышать.        — Его исключили в тот же день, — докончил Шото, — а Айзава и Канхьо отправились в офтальмологическую клинику, чтобы сделать операцию. Глаза, правда, потеряли свой темно-карий цвет и стали такими, какие у него они сейчас.        — А свет и странный цвет — никак не связанная с причудой мутация от одного из моих предков. — Он ухмыльнулся. Снова. У Нацуо похолодело в желудке. — Я очень хочу посмотреть на Моному. Интересно, что он сделает, когда увидит мои новые глаза, которые я получил по его милости.        — Ты насмотришься на него вдоволь в Заинеу, Ледоголовый, — довольно сказал Бакуго. — Не забыл, что завтра тебе — каюк?        — Эм... Нет. Нравится тебе это или нет, я останусь в Юэй, Бакуго. Но ничего, ты в любой момент можешь сменить академию, если тебе настолько неприятно учиться со мной. Сделаешь хоть что-то полезное, освободив место для кого-то более уравновешенного.        — Какие мы токсичные, — заметил он с неприкрытым ехидством. — Яда на целый клубок гадюк.        — Лучше следи за языком, пока эта гадюка не обвилась вокруг твоей шеи и не придушила тебя.       Канхьо сделал глоток холодного кофе.        — Не смей угрожать мне, психопат, и не забывай, что ты тут лишний. Пора бы тебе уяснить, что твое нахождение в Юэй — тупейшие недоразумение.       Канхьо слушал эти слова с небрежным взглядом. Когда разгоряченный от гнева Кацуки успокоился, его добили:        — Все, Бакуго? Я могу закатить глаза, или ты выкинешь еще какую-нибудь ересь?       Нацуо и несколько студентов захохотали и посмотрели на Бакуго, который выглядел так, словно он задыхался от обиды.        — Лучше помолчи, Бакуго, — сказал Шото, — а то это плохо закончится.       Нацуо, успокаиваясь, спросил у Канхьо:        — Почему он называет тебя лишним?        — Потому что я буквально заставил директора принять меня на второй курс вместо первого. Теперь взамен я должен оправдать свой скачок на Фестивале, иначе меня навсегда исключат из Юэй. Но этого не будет, и спасибо надо сказать Бакуго.       От этой фразы все посмотрели на Канхьо как на умалишенного.        — Добиться успеха даже если в тебя не верит никто, — лучшая мотивация, — объяснил он, допивая кофе. — Обожаю действовать врагам назло.        — Да, пожалуй, — сказал Киришима. — Что-то в этом есть.        — Кстати, — сказал Оджиро, — почему ты считаешь, что Монома может быть мертв?       Яойорозу представилась убитая горем Кендо. Холодок пробежал у нее по спине.        — В Ятоми очень много злодеев, — стал объяснять Канхьо. — Среди них действует одно негласное правило: убить щенков, пока они не отрастили зубы и не научились кусаться. Чаще всего их жертвы — студенты геройских факультетов, так что не удивительно, что в Заинеу так часто можно найти свободные места на этих факультетах, которых, кстати, три, а не два.       Но даже если Моному не убили, его вполне могли затравить, потому что в Заинеу в большинстве учатся не самые приятные типы, которые в будущем идут по кривой тропинке и становятся злодеем. Те, которые стали настоящими героями и борются с преступностью по сей день, можно пересчитать по пальцам. Среди них есть одна героиня, которая даже спасла меня, когда я учился в старшей школе.        — Нападение злодеев? — с ужасом спросила Фуюми.        — Злодея, — поправил ее Канхьо. — Однажды бабушка задержалась и не смогла встретить меня, так что я решил хотя бы раз вернуться домой один. Когда я сворачивал за угол, меня схватил злодей, явно сбежавший из тюрьмы, и засобирался взять в плен, но внезапно я почувствовал чью-то причуду, а потом он мгновенно заледенел.        — Юки-Онна? — спросил Шото. — Ятомская героиня льда?        — Она самая.        — О, я знаю ее! — с восторгом сказал Мидория. — Героиня льда Китаяма Джун, более известная Юки-Онна. Назвалась духом зимы из японского фольклора. Причуда — «Оледенение». Она умеет понижать температуру вокруг себя, имеет ограниченные способности направленной заморозки, получает повышенные характеристики в суровых зимних условиях и обладает природной сопротивляемостью к морозу, но не абсолютный иммунитет от холода. Сама она признается, что не знает полного спектра возможностей своей причуды, но это ее ни разу не подводило.       На ярого фаната героев таращились так, словно он признался насчет Один-За-Всех. Потом Мидория, поняв, что его снова занесло, немного покраснел.        — Верно, — сказал Канхьо. — Разве что она не умеет парализовывать взглядом, как эта снежная ведьма из легенды. — Он помолчал. — Бабушка до сих пор не знает, что я чуть не стал жертвой злодея, и не узнает никогда. Юки-Онна проводила меня до дома, где бабушка уже собиралась выйти за мной. Она чуть с ума не сошла узнав, что я был один, но потом я упросил ее чаще позволять мне возвращаться в одиночку.        — Больше никаких нападений не было? — спросила Асуи.        — Нет. Как и встречи с героями. Но мне будет приятно снова увидеть Юки-Онну.       Раздался размеренный стук в дверь, который отвлек всех присутствующих.        — Кажется, принесли, — сказал Иида и пошел открывать дверь.       За ней он увидел уже удаляющегося низкого робота, который, очевидно, доставил им заказы: несколько крупных пищевых контейнеров, которые были нагромождены друг на друга и хранили в себе замороженное мясо.        — Э... Канхьо? — позвал его Иида, взяв один холодный контейнер. С него шел морозный пар. — Мы будем есть это?        — Вообще-то да, но нет, — ответил Канхьо.        — ...че?        — Я сам приготовлю для нас ужин: жареная свинина с тушеными овощами.       Его одноклассники воодушевились от его слов. Мидория встал и помог Ииде и Канхьо затащить продукты на кухню. Один контейнер, как оказалось, был набит самыми разными овощами. Мидория и Иида взяли две крупные разделочные доски из мрамора, которые покоились в шкафу. Канхьо вынес из спальни набор ножей, среди которых красовался один мясницкий нож, больше похожий на топор с очень короткой рукояткой. Из двух одноклассников Канхьо помогать ему в первую очередь вызвался Мидория. Иида вернулся на место, пока Канхьо проводил над двумя контейнерами руку, размораживая мясо. Потом его рука сотворила внушительных размеров ледяной тазик, куда он и Мидория стали кидать нарезанные куски свинины.        — Ребята, — сказала Яойорозу, — может, мне создать для вас еще несколько сковородок? С двумя готовка займет несколько часов.        — Будем признательны, — ответил Канхьо.       Яойорозу вошла в спальню и вышла оттуда с семью черными сковородками. С антипригарным покрытием, известила она. Эти сковородки быстро оказались на газовой плите. Киришима и Шото тем временем суетились с Нацуо, показывая ему какие-то то фотографии. На время лица братьев исказила злоба, но Нацуо потом быстро присвистнул, удивленно хохотнув.        — Нифига себе! Это что с ним такое?!        — Айзава стер ему причуду и вот, — ответил Киришима.       Канхьо, который уже резал мясо, удивленно воззрился на красноволосого.        — Когда ты успел меня сфотографировать?        — Я сам не знаю, — почти смеясь, пожал плечами он. — Я так охренел от этих снежинок, что сам не заметил, как фоткаю тебя.        — Должна признать, — сказала Ашидо, — что это было очень даже красиво.        — Эта красота меня чуть не оставила меня без руки в детстве, — сказал Канхьо, уже в который раз дав намек на удивительную историю. — В детстве, когда причуда проявилась, осколок льда угодил мне в правую грудину, именно поэтому волосы стали белеть сначала на правой стороне головы. По этой же причине я стал покрываться снежинками сначала с правой стороны тела, и мне повезло, потому что, случись наоборот, у меня заледенело бы сердце, что было чревато летальным исходом.       Я смутно помню, как меня доставляли в больницу, потому что я не воспринимал почти ничего из-за заморозки, которая была почти что болезненной. Я чувствовал, как снежинки на моем теле растут, умножаются и захватывают свободную кожу. Это длилось до тех пор, пока не проявилась вторая, спасительная причуда, от которой остановился процесс заморозки и от которой я перестал дрожать от холода раз и навсегда. Придя в себя, я обнаружил, что правая рука по самое плечо было сковано снежинками и льдом, а рентген потом показал, что рука не только была замерзшей. — Он поднял голову и посмотрел на них. — Рука буквально превратилась в лед, и могла разбиться.       Тревожный шепот побежал среди слушателей, а Мидория, который больше слушал, чем резал мясо, смотрел на него с испугом в глазах.        — Оледенение полностью прошло через неделю, — продолжил Канхьо. — Непонятно, как лед превращался в плоть, кровь и кости, но он не оставил никаких следов.        — Вот это охренеть, конечно, — сказал Каминари. — То есть если у тебя надолго сотрут причуду, то ты превратишься в ледяную статую. Блин, такую страшную смерть и врагу не пожелаешь.        — Я знаю, — сказал Канхьо.        — Слышь, Деку, — рявкнул Каччан — единственный кто не слушал рассказ. — Кончай маяться дурью и садись. Дай мне рассобачить это гребаное мясцо.        — Тебе? — сглотнув слюну, спросил Мидория.       Бакуго встал и зашагал к нему.        — Пам, пам, ПАМ, ПАМ, ПАМ, ПАМ.       Нацуо ртом изображал тревожную музыку, повышая тональность с каждым шагом Бакуго. Студенты, едва посмотрев на него, залились громоподобным хохотом, забыв о страхе, который вызвал рассказ Канхьо.        — Простите! — сказал беловолосый, утирая слезы смеха. — Не удержался.        — Умоляю, скажите мне, что в этом отеле есть бункер на такие случаи, — сказал Серо.       Нацуо наклонился к уху брата.        — Братан, а разве держать их вместе с ножами — безопасно? Вдруг они пырнут друг друга?        — Айзава смотрит на нас с камер видеонаблюдения, — во всеобщее услышание сказал Шото. — Так что они ничего сделать не смогут.       Бакуго грубо выхватил нож у Мидории и, словно разъяренный лев, погнал его ко всем чертям. Почти у самого дивана его остановил голос Канхьо:        — Мидория, у тебя ошметка мяса в волосах. — А потом другая фраза, адресованная Каччану: — Иди мой руки. От тебя несет дымом.        — Не указывай мне что де...        — Буду! Немедленно в ванную!       Решив, что спорить с ним бесполезно, Каччан, скрипя зубами, вошел в ванную, громко хлопнув дверью. Мидория вел руками по голове, но ничего не находил, пока ему не помог Каминари и не выудил из зеленых волос мелкий кусочек сырой свинины. Мелкой, холодной и какой-то резиновый.        — Нифига ты орел, — с потрясением сказал Каминари, отбрасывая кусочек куда-то в сторону, а Канхьо, услышав «орел» вспомнил увиденные рисунки Шульца.       Он и Шото, одетые в прозрачные ткани наложниц и восточных танцоров.       Он и Шото с ошейниками-колокольчиками, острыми зубками и кошачьими ушами.       И это лишь самое безобидное: постельные сцены преобладали.       Бакуго вышел из ванны и снова принялся за дело, свирепо нарезая мясо. Теперь Канхьо понял, почему он согнал Мидорию: хотелось выпустить пар.        — Режь аккуратнее, — сказал Канхьо.        — НЕ СМЕЙ МНЕ ПРИКАЗЫВАТЬ! — заорал Бакуго.       Канхьо, сам того не подозревая, стал активнее разделывать мясо, но куски выходили безупречные. Шото заметил, что во время готовки движения его рук менялось. Они были куда более грациозными, легкими, нежными, почти что женственными. Сказалась учеба от бабушки.       И даже сейчас, когда он так быстро и остервенело, но безэмоционально решал мясо, движения были аккуратными и плавными.        — Ты сам будешь есть свою кривую стряпню, — предупредил его Канхьо. — В последний раз предупреждаю, Бакуго: режь аккуратно или твоим ужином сегодня будут обгоревшие объедки.        — Слушайте! — сказал Серо, явно пытаясь отвлечь их от ссоры. Воздух вокруг них почти что пропах опасностью и кровью, которая должна была пролиться в ближайшем будущем. Студенты встали, покинули диван и направились к паре, сев на длинные скамейки. Семейство Тодороки от них не отставали. — Канхьо, не расскажешь нам немного про Заинеу?        — Боишься, что я прирежу Бакуго? — Он размял зятекшиеся плечи. — Про Заинеу я знаю не так уж и много. Как зовут директора — я не помню, знаю лишь о его причуде «Механическая плоть», которая превращает его в робота, наделенного человеческим разумом. Знаю, например, о классном руководителе Акайо Санату, который, говорят, может раскрыть абсолютно любой замысел злодеев. Его причуду держат в строжайшей тайне, чтобы не подвергнуть его опасности.        — А что насчет жизни студентов? — спросил Нацуо. — Как они живут?        — На территории Заинеу расположены маленькие гостевые дома с небольшим участком, рассчитанные на одного жильца. Каждому студенту каждый месяц выдается круглая сумма денег, которые они могут тратить на все, что захотят. Грубо говоря, Заинеу — геройская академия, совмещенная с детским домом, в котором сироты, которых стало гораздо больше после Огненной трагедии, нашли себе новое укрытие на какое-то время.        — И чего ты не остался там, раз тоже сирота? — прошипел Бакуго.        — Бакуго, если ты сейчас же не заткнешься, — он мгновенно приложил мясницкий нож ему к горлу.        — Так, Канхьо! — взвинтился Нацуо. — Положи цацу!        — ...то ты окажешься у меня на доске вместо свиньи. — Он почти примкнул к его уху. — Повторять больше не буду, падаль. Оставь меня в покое.       Он убрал нож и продолжил разделывать мясо. Бакуго несколько секунд стоял как вкопанный и не мог поверить, что его только что грозились расчленить и сожрать (но не факт).        — А, насчет Заинеу, — невесело посмеявшись, сказал Деку. — Думаю, будет здорово увидеть знакомые лица, с которыми ты учился в школе.        — Сомневаюсь, что увижу их, — сказал Канхьо, и был прав, как и Мидория.       И внезапно он остановился, посмотрев вперед:        — Рей Тодороки?!       Трое детей названной женщины уставились на него с надеждой в глазах. Остальные повернулись в сторону двери.        — Где?! — спросил Шото.        — Должно быть, за дверью, — ответил Канхьо. — Я чувствую ее лед.       Шото, Нацуо и Фуюми вскочили и семимильными шагами направились к двери, услышав за спиной: «Закрой рот, Бакуго!» Выйдя в коридор, они застали выходящего из лифта Айзаву...       И Рей.       Трое стояли, не веря своим глазам. Как только женщина увидела своих детей, она сама кинулась к ним, заключая в объятия. Они ответили тем же, не задаваясь вопросом, как она сюда попала. Айзава смотрел на них, пытаясь скрыть улыбку.        — Дети... — с печалью в голосе сказала Рей.        — Мама, — выдохнула Фуюми, у которой на глазах развернулись слезы. Шото положил лоб ей на плечо, совсем как раньше — на Канхьо.       Рей раскрыла объятия, отошла на шаг дальше и поочередно всмотрелась в лица своих детей. Нацуо утирал слезы, как и Фуюми, но Шото выглядел озабоченным.        — Тодороки, — окликнул ученика Айзава. Шото поднял голову на него. — Как только ты освободишься, зови Реисэцу и спуститесь вниз, на стоянку: нам нужны ваши причуды. — Он посмотрел на Рей. — Тодороки-сан, как мы и договорились: не больше пяти минут.        — Конечно, Айзава-сан.       Сотриголова скрылся в лифте, оставив четверых.        — Тебя уже выписали, мама? — спросила у нее озабоченная дочь. — Как ты себя чувствуешь?        — Милые мои, — сказала она, взяв их ладони в свои руки, словно какой-то букет. — Я должна сказать вам кое-что, что не смогла сказать тогда.       На нее уставились с непониманием.        — Шото, дорогой мой мальчик, прошу, прости меня за то, что я испортила твой праздник.        — Что?..        — Тот документ о моем выздоровлении был поддельным, — сказала она со стыдом в голосе. — Ваш отец... Он...        — Это он тебя сюда прислал?! — спросил Нацуо, и его лицо исказилось злобой.        — Да, — ответила Рей, пересилив комок в горле. — Как и тогда. Когда я сказала, что я полностью здорова, я солгала. Солгала ради того, чтобы вы раскрыли свои сердца отцу... Но, как и раньше, я не справилась и лишь расширила пропасть между вами и ним. — Она набралась храбрости и открыла правду: — Ваш отец жаждет вашей любви, и всегда жаждал ее. Из-за этого он пошел на немыслимое — заставил заведующего клиникой признать меня здоровой и выписать, думая, что, вернув меня, вы полюбите его. Тогда я впервые увидела его за много лет и сейчас готова поклясться, что никогда раньше не видела его таким разбитым и опустошенным. Я дала согласие на его поступок, и только я виновата, что вы лишь больше отдалились от него. — Она едва не плакала, а ее дети смотрели на нее неверящими глазами.        — Не говори так, мама! — сказала Фуюми в ужасе от того, что им рассказала Рей. Нацуо же возвращался в прошлое, когда Старатель сказал: «Ваша мама сама...», и он вмазал ему по носу, приказав больше не упоминать ее. Кажется, он собирался рассказать им правду, но все тогда были до того взвинчены, что Нацуо даже сейчас понимал, что ему бы не поверили.        — Милая, из-за меня от отца отдалилась даже ты, — сказала Рей, и прижала их ладони себе к груди. — Шото, я очень расстроена тем, что ты поднял на него руку... Но сейчас я вас уверяю: меня выписали. По-настоящему выписали и сейчас я правда здорова. Клянусь своей любовью к вам, и я очень хочу вернуться домой, вместе с вами, мои дорогие. Прошу вас, вернитесь домой и простите отца. Этого он желает больше всего на свете. Наша семья никогда не сможет восстановить отношения, пока вы его ненавидите.       И к большому сожалению, Шото понял, что она права.        — Милый, — теперь она обращалась к нему, смотря на него жалобными материнскими глазами, — я знаю, что для тебя это труднее, чем для твоего брата и сестры, но пожалуйста, ради меня, ради нашей семьи, открой отцу свое сердце. Я буду самой счастливой матерью в мире, если вы наладите с ним общение.       Трое стыдливо и явно недовольно отвели взгляды, а Рей плотнее прижала к себе их руки, показывая, что она надеется на них.       А потом визги ужаса девушек и испуганные крики парней стали доноситься из-за двери, тем самым спасая плачевное положение младших Тодороки.       Нацуо спешно развернулся, открыл двери, уже зная, что случилось что-то ужасное между двумя парнями, но просчитался.        — ЕЖ-ТВОЕЖ! — закричал он, прижав руку ко рту. Его белые волосы встали дыбом. — КАНХЬО! РАЗЪЕДРЕНИЛ СЕБЕ ПАЛЬЦЫ!       Сквозь суетливых студентов, бегающих туда-сюда от истерики, Нацуо увидел, как из пальцев Канхьо кровь льется алой рекой. Шото, заглянув внутрь, пришел в не меньший ужас, когда увидел, что мясницкий нож все еще был в него в пальцах.        — Мама, не смотри на это! — сказал Нацуо и оградил ей поле зрения. Шото забежал вперед и начал расспрашивать, что случилось.        — Они так разругались, что Канхьо дважды рубанул себе по пальцам и даже не заметил этого! — в панике сказал Киришима.       Канхьо выглядел совершенно спокойным, пытаясь угомонить остальных. У Бакуго дергался левый глаз, а губы расходились в оскале.        — Боже, вы что, порезы никогда не видели? — спросил Канхьо, а потом поднял окровавленный нож из пальцев, поднеся руку к лицу. Его лицо стало выражать досаду. — Ну класс, я вижу свои кости.        — Тупоголовый урод, — проговорил Бакуго. — Нужно смотреть, что режешь, а не сраться со мной, ты Цезарь облолбанный!       Канхьо метнул в его сторону разгневанный взгляд, зарычал. Схватил поврежденной рукой его за горло и стал душить несмотря на серьезные ранения. Из порезов двух линий порезов, распределяются на четыре пальца, отчетливо проглядывала белизна костей.        — А теперь послушай меня внимательно, грязная свинья, — не своим голосом рычал Канхьо. Бакуго безуспешно пытался разжать его мертвую хватку, а от пальцев Канхьо во все стороны на теле Бакуго стали расходиться спиральные морозные узоры. Кровь Реисэцу капала ему на босые ноги. — Я давно заметил, что ты — имбецил, который никак не хочет уяснить себе один простой урок, и я предупреждал тебя, что для тебя это однажды плохо закончится!        — ПЕРЕСТАНЬ! — пронзительно закричала Урарака, рыдая.       Но Канхьо ее не слушал.       Морозные узоры захватили все тело Бакуго, включая одежду. Он дрожал, пуская струйки пара изо рта и почти теряя сознание от нехватки. Канхьо одной рукой оторвал его от пола и зашвырнул вперед так, что кровь рубиновыми пятнами окрасила скатерть и его белую футболку под пиджак. Бакуго вылетел прямо в открытую дверь, возле которой стояли Фуюми, Нацуо и Рей. Последняя вскрикнула от резкого и очень громкого стука, когда Бакуго врезался в стену и упал мертвым грузом. Фуюми подбежала к нему им ужасом обнаружила ледяные татуировки.        — Шото, дай ему это, — с дрожью в голосе сказала Яойорозу, вытаскивая из ладони длинный белый платок. Шото мгновенно схватил ткань и, перемахнув через стол, стал обматывать окровавленную руку Канхьо, который сверлил взглядом лежащего в обмороке Каччана.       Шото привел его в чувства, когда он потянул его:        — Внизу Исцеляющая Девочка и Ханако! Пошли скорее, ты теряешь много крови!       Шото тянул его за плечо, быстрым шагом выпровождая из-за стола. Снаружи Нацуо вместе с Рей остервенело массировал руки Бакуго, чтобы предотвратить дальнейшее обморожение. Фуюми нависала над холодным телом и грела его своей причудой. Ткань, которую Канхьо удерживал второй рукой, окрасилась в красный, а кровь, капающая на зеленый ковер, оставалась там темными пятнами.       Уже в лифте, спускаясь вниз, Канхьо спросил:        — Чего ты так испугался? — дыхание вырывалось клубочками пара: так было всегда какое-то время после применения причуды. — Ты ведь тоже был ранен Стеином по самые кости.        — Это совсем не одно и то же, — сказал Шото. — И неужели тебе сейчас не больно?        — Терпимо. Правда, шевелить пальцами немного трудно.       Шото помолчал.        — Айзава ждет нас обоих на стоянке. Для нас появилось дело.       Канхьо ничего не ответил, лишь кивнул.

***

      Реисэцу пришлось сделать небольшую операцию, а заодно выслушивать нравоучения от старушки. Операция заняла всего пятнадцать минут, а на пальцах, аккурат после разрезов, остались едва заметные углубления.       Тодороки и Реисэцу вышли во двор, в котором уже не было ни единой души. Дул слабый, но прохладный ветерок, который поднимал опавшие розовые лепестки и кружил их в причудливом танце. Шото и Канхьо прошли по ним — такие же цветки сакуры из общего мира, и, как только они вышли на общую тропу, от которой расходились другие, они оба услышали       (...на-на-а-а-н-на-а...)       знакомое детское пение. Канхьо ощутил на спине чей-то взгляд и обернулся.       «Харли». Но на ум Канхьо пришла американская певица Мелани Мартинез.       Немного наклонив туловище вперед, она, задумчиво стуча по пухлым губкам, смотрела на него острым, изучающим взглядом. Вторая рука была у нее за пазухой, или чуть выше. Ногти были накрашены разноцветным лаком.        — Победитель генетической лотереи? — спросила она звонким голосом, а потом, посмеявшись детским смехом, продолжила прогулку, медленно и вприпрыжку, напевая бессвязную детскую песенку.        — Канхьо! — окликнул его Шото, который ушел далеко вперед. Когда Реисэцу догнал его, он спросил: — Кто это был?        — Понятия не имею, — ответил Канхьо, не подозревая, что эта встреча — не последняя.       Далеко не последняя.