v stardust

Тэхен топит эти чувства в себе, как на дне глубокого озера, только беда в том, что их не уносит течением, которого не существует, и они так и остаются там, в непроглядной темноте ила и мокрого песка и, кажется, только крепнут с каждым новым днем, пускай и неистово замерзают по зиме. Они не погибают даже под толщей крепкого льда, который оттаивает с началом весны, и Тэхен ловит себя на мысли, что, возможно, если он на какое-то время совсем забудет об этой любви, то после непременно натолкнется на нее, наступит, как на острое лезвие, торчащее из илистого дна, и вытащит на поверхность, будто покрытое ржавчиной времени сокровище. Остаток зимы проходит как один день, и за это время Тэхен постепенно воспитывает в себе терпение. Они и правда идут в бар, а потом, напившись, и в караоке, и Чонгук знает слова всех панковских песен на барахлящем автомате, пока Тэхен просто наблюдает за ним с тесного диванчика, пьет колу ноль пять из стеклянной бутылки и чувствует себя в этой полутьме, разбавленной светомузыкой и громким глэм-роком из колонок, – по меньшей мере космическим странником из песен Дэвида Боуи. В восемьдесят четвертом «Space Oddity» должно исполниться пятнадцать, а Тэхену – двадцать два с его рождения в бурных шестидесятых, но он не чувствует себя так, будто стал старше, наоборот – рядом с Чонгуком юность бьет в голову каким-то странным опьянением, глупостью, когда порой забываешь отвешивать поклоны даже хенам и нунам старше тебя на десяток лет. Тэхен становится развязным и простым, он все чаще смеется без повода и не видит в этом ничего плохого; ему хочется совершать подвиги, стать чьим-то героем, даже если Чарли Чаплин однажды сказал, что герой – это всего лишь серийный убийца. Это правда. Тэхен убивает старого себя и превращается во что-то абсолютно новое, улыбчивое, юное, громкое, со шрамами от подростковых прыщей и царапин от бритвы вдоль линии челюсти. В апреле Чонгук в очередной раз приглашает его к себе в общежитие, и они вместе смотрят по музыкальному каналу клип на резонансную «I Want to Break Free» авторства Джона Дикона, после чего несколько минут сидят в абсолютной тишине, пока Чонгук первым не говорит: – А я вот, все же, думаю, – повернувшись к Тэхену и посмотрев ему прямо в глаза серьезным-серьезным взглядом, – что эта песня точно станет чьим-нибудь гимном. Тэхен впервые ловит себя на осознанном и почти непреодолимом желании его поцеловать. У Чонгука в пыли ладони и натянутые до самых пальцев рукава черной толстовки, потому что он тащил в комнату телевизор из общего зала на первом этаже и непременно потом за это получит, но сейчас он просто смеется, пока на фоне шумит с помехами реклама, и Тэхен думает, что у революции есть и лицо, и имя, и даже голос. I've fallen in love for the first time And this time I know it's for real. – Слушай, а давай тебя в рыжий покрасим? – в порыве веселья и какого-то минутного вдохновения предлагает Чонгук. – Будет круто. Настоящий Зигги Стардаст. God knows I've fallen in love. – Давай, – не задумываясь над его словами, охотно кивает Тэхен, как ребенок, отчаянно желающий даже того, о чем не имеет ни малейшего понятия. ; Две недели уходит на то, чтобы осветлить волосы до необходимого оттенка, и несколько раз после пар они приходят к Тэхену домой, закрываются в его ванной, настраивают радиостанцию на смесь из всего возможного панк-рока на свете, и Чонгук, копошась в тэхеновых волосах руками в перчатках, подпевает, пританцовывает и смеется. Тэхен в зеркало наблюдает за тем, как медленно светлеют его склеенные краской пряди, и улыбается. А когда Чонгук красит его в рыжий, крайне дефицитной, между прочим, краской, он медленно вплывает в комнату, кутаясь в банное полотенце и одной рукой придерживая сползающие с худых бедер растянутые штаны, и просто смотрит на себя в настенное зеркало так, словно совершил самое страшное преступление в мире. Словно они его совершили. – Мать выгонит меня из дома, – подытоживает Тэхен, подходя ближе к собственному отражению и пятерней перебирая волосы, которые, высыхая, становятся только насыщеннее. Чонгук, по-турецки сидящий на низкой кровати, смотрит на него снизу вверх восхищенно и триумфально. – Зато теперь ты настоящий революционер. «И фрик», – думает Тэхен, но вслух ничего не говорит. ; В университете все пялятся – не осуждающе, а с восторгом, – а Тэхен впервые за целый учебный год за обедом подсаживается к компании Чонгука. Юнги тут же присвистывает и треплет его по волосам, говорит, что точно знает, чья это была идея, а Тэхен смущенно прячет взгляд в тарелке с супом, но чувствует себя – и правда – кем-то вроде корейского прототипа Дэвида Боуи, Зигги Стардаста, его юным альтер-эго, новорожденной звездой, не отражающей свет, а создающей его. – Надо тебя переодеть, – в следующий раз решает Чонгук и первым делом раскапывает в свалке из барахла в шкафу свою поношенную старую кожанку. – А ну-ка, примерь. Тэхен нехотя надевает ее прямо поверх выглаженной рубашки и какое-то время просто молча стоит перед зеркалом, как обездвиженное пугало. Чонгук возникает у него за спиной и выглядывает из-за плеча, обводя оценивающим взглядом. – Горячо, – выносит свой вердикт он и до того, как Тэхен успевает растерянно вздрогнуть, добавляет, озадаченно нахмурившись: – Но Стардаст так не одевался. ; За деньги, которые Тэхен откладывал на поездку на родину кино, он покупает Чонгуку подарок без повода – ярко-оранжевую электрогитару. Прямо-таки под цвет собственным волосам. – Ты мой самый-самый-самый лучший друг! – Чонгук бросается ему на шею, радостно скулит, смеется, повторяет шепотом: – Спасибо-спасибо-спасибо-спасибо, – а Тэхен, с чувством выполненного долга похлопывая его по спине, медленно осознает, что Чонгук имеет в виду именно то, что говорит. Тэхен его лучший друг. И больше никто. – Больше не придется таскать универскую и каждый раз платить компенсацию за порванные струны, – Чонгук с восторгом проводит пальцами по грифу гитары, без конца вертит ее в руках и, кажется, даже затаивает дыхание, когда прикасается. Он снова возвращает Тэхену благодарный взгляд: – Обещаю, что пылинки с нее сдувать буду. Тэхен только небрежно машет рукой, мол, забей, можешь поступать с ней так как хочешь, так как поступаешь с моим сердцем, это ничего, я его как-то чинить умудряюсь, и гитару ты, если что, починишь. Он начал понимать, что у Чонгука в жизни происходит что-то новое, еще недели две назад, но до сих пор не смог дать этому никакого названия. Просто: Тэхен почувствовал, что они начали медленно отдаляться друг от друга, и ему срочно нужно было сделать хоть что-нибудь, чтобы снова Чонгука к себе, кое-как, несуразно и пускай и не намертво, но – приклеить. Конечно, настоящие революционеры обычно не привязываются к вещам и местам, а тем более – к людям, они бесконечно двигаются вперед, вот и Чонгук уже рядом слишком задержался, настолько «слишком», что Тэхен успел почувствовать себя виноватым в том, чего не совершал. Как будто он сбил Чонгука с истинного пути, заставил забыть обо всем, во что он верил. Еще в момент, когда их взгляды впервые встретились в шумной университетской столовой. Чонгука, «отбитого фрика», который во время споров с преподавателями запрыгивал на парты и рвал пополам учебники музыки, и Тэхена, странника с картины Фридриха, единственного (и потому – любимого) сына своей матери. Чонгук – причина, по которой Тэхен последние несколько месяцев творил полнейший хаос с собственной жизнью, не обращая внимания на возможные последствия, даже если при этом ему приходилось крепко зажмуриться, будто выходя, расправив плечи, навстречу пулеметной очереди. Он боялся до дрожи в коленях, но все равно шагал вперед, пока Чонгук крепко сжимал его запястье своими забитыми татуировками пальцами. – Я люблю тебя, – Тэхена будто за шиворот вытаскивают из омута. – А? – он переспрашивает, часто моргая и пытаясь сфокусировать взгляд. – Серьезно, дружище, – Чонгук, продолжая обнимать гитару и прижимаясь виском к ее грифу, смотрит на Тэхена глазами ребенка, которому наконец-то купили долгожданную игрушку. – До самого Марса тебя люблю. – Намек на Зигги Стардаста? – усмехается Тэхен, но потом, спрятав улыбку, отвечает: – И я тебя люблю. Жаль только, что говорят они совсем о разной любви. ; Чонгук буквально ни единой недели своей жизни не может прожить в спокойствии. – А у нас общагу затопило, – он звонит Тэхену по таксофону с цокольного этажа, прыгая с ноги на ногу в стремительно наполняющейся луже ледяной воды и стуча зубами от холода. – Приедешь с манатками помочь? Когда Тэхен приезжает, Чонгук выходит ему навстречу в подкатанных до самых колен пижамных штанах, взъерошенный и мокрый, и тащит в руках, тяжело дыша, электрогитару и кривую стопку нотных тетрадей с металлическим портсигаром на самой вершине. – Я все, что мог, на верхнюю полку кровати убрал, – он кивком просит Тэхена забрать тетради и, поставив гитару у скамейки во дворе и присев рядом, забрасывает ногу на ногу и небрежно закуривает. Смеется: – Мы как на Титанике. Тэхен стоит над ним, заслоняя солнечный свет, крепко сжимает в руках пожелтевшие ноты и совсем не знает, что сказать. Хочет: «Я люблю тебя» – чужим содранным почти в мясо коленкам; хочет: «Ты красивый» – татуировкам на костяшках пальцев и шее, наполовину прикрытой отросшими черными волосами. И в конце концов он не говорит ничего из этого. А потом уже – опаздывает. И все эти слова перестают иметь хоть малейший смысл из его уст, потому что на университетском концерте, приуроченном к выпускному старших курсов, Чонгук вкрадчиво подводит к Тэхену, разливающему по стаканам ягодный пунш, смущенную миловидную девушку. – Эй, – Чонгук шутливо щипает его за локоть, привлекая внимание. Тэхен оборачивается и обводит их двоих растерянным взглядом. – Познакомься, это Еджон с драматического письма. – Приятно познакомиться, Еджон с драматического письма, – Тэхен протягивает ей ладонь, девушка легко ее пожимает и сдержанно кланяется. – Я Тэхен с режиссуры, будешь пунш? ; – Еджон моя девушка, – без предисловий говорит Чонгук, когда позже они выходят из центра культуры – перекурить. Точнее, Чонгук – перекурить, а Тэхен – просто постоять рядом, посмотреть на него и замерзнуть без куртки, беспечно забытой где-то на одном из рядов актового зала. Поздняя весна выдается пугающе холодной, – уже середина мая, а Тэхен до сих продолжает носить подаренную Чонгуком и насквозь пропахшую его сигаретами кожанку поверх рубашки. – Круто, – отвечает он, и услышанное его даже почти не трогает. Или трогает, но просто Тэхен не чувствует. Быть может, от холода. – Давно? Он смотрит на Чонгука сквозь спадающую на лоб, потускневшую рыжую челку, и щурится от бьющего порывами в лицо ветра, но упорно не отводит взгляда. – С первого курса, вообще-то, – Чонгук выпускает дым сквозь едва приоткрытые губы и тоже смотрит на него. – Я просто не знал, как тебе сказать. Тэхен не сдерживает усмешки. Он тоже не знает, как сказать, что. Сейчас больше всего хочется Господа – если он есть – попросить: Find me somebody to love. – Ты ее любишь, да? – у нее там даже веснушки, вроде. Симпатичная. Конечно, Тэхену до нее как до Сатурна. Или даже дальше. Как до соседней галактики. Он, быть может, сколько угодно раз Зигги Стардаст в какой-то их воображаемой вселенной, но здесь, ступая ногами по Земле, покрытому коркой льда асфальту, он – просто Ким Тэхен, который никогда и ни при каких обстоятельствах не сможет назвать себя красивым. Или гениальным. Или чьим-то героем. (Он бриться без дрожи в руках до сих пор не наловчился, о чем вы?) – Глупые у тебя вопросы, – фыркает в ответ Чонгук. – Если бы не любил – не встречался бы. «Это так не работает», – думает Тэхен. Чонгук топчет окурок и пальцами расправляет запутанные волосы, в конце концов взъерошивая их только сильнее. «Я ведь люблю тебя». ; – Хосок? – Тэхен залпом отпивает холодного пива прямо из бутылки и прокашливается. – Да? – Хосок сидит рядом, на скамейке у какого-то безымянного паба (они иногда устраивают вылазки в город по выходным) и внимательно рассматривает тлеющую сигарету в своих пальцах; он курит редко, в основном – только когда выпьет, и делает это очень красиво, хоть и в столь паскудной и крайне отвратительной привычке вряд ли возможно разглядеть красоту. – Дай тягу. – С чего вдруг? – но Хосок не пререкается и осторожно передает ему сигарету. Тэхен неумело затягивается и начинает кашлять снова, тут же пряча лицо в ткани чужой ветровки где-то в районе плеча. Больше – от стыда. За все, во что он превратился. – Просто, – Хосок, не спрашивая, забирает сигарету из его дрожащих пальцев и докуривает. – Я не знаю, как себя оживить, – объясняет Тэхен, чуть наклоняясь и пытаясь заглянуть ему в глаза. Бутылка недопитого пива, сжатая бедрами, неприятно холодит кожу даже сквозь джинсы. – Не знаю, понимаешь? Хосок глотает сигаретный дым и Тэхену в лицо – смеется. Как глупому совсем ребенку. Хрипло, тихо, легко. Тэхен отводит взгляд и смотрит куда-то себе под ноги. Шнурки на ботинках развязались. Неглубокая лужа в асфальте раздваивается, перед глазами все резко плывет, и щеки горячие-горячие. Тэхен не хочет плакать как сопляк, но он напивается с полбутылки хмельного – и у него не выходит иначе. Он обеими руками хватается Хосока за куртку, прячет лицо, вминает его в ткань и стискивает зубы, чтобы громко не кричать. – Я самый отбитый урод на Земле, – цедит он, чувствуя, как соленые горячие слезы от ветра замерзают, медленно стекая по щекам. – Ты не плохой, – Хосок отрицает слабо, будто на самом деле так не думает. Но Тэхен уже привык к тому, что тепла от него – не дождаться. Спасибо и на том, что он просто есть рядом и никуда не уходит. Тэхен – если бы не был собой – давно бы уже от себя ушел. – Это отрицание, и это нормально, – продолжает Хосок, усмехаясь. – Каждый революционер через него проходит. Прими все свои испытания как проверку. Как экзамен. И просто переступи их, – он кивает куда-то на асфальт, – как вот эту лужу. Вытирая слезы со щек и по-прежнему упираясь лбом в чужое плечо, Тэхен смотрит на лужу и смеется тоже. Жаль, он не может маме рассказать, как тяжело это все, и что он совсем не пьесы в университете пишет, сказать, что «я, мама, в революцию впутался, а как выпутаться теперь – не знаю». «Эй, Стардаст», – сквозь пьяную дымку знакомым голосом в голове. «Не знаю». ; Тэхен, всю дорогу опираясь на крепкое хосоково плечо, кое-как добирается до дома, ругается себе под нос, когда случайно слишком сильно скрипит половицами, и в конце концов просто падает лицом в подушку и отключается, даже не принимая душ. Он приходит в себя от яркого солнечного света в лицо. Мама открыла шторы. – Тэхен, – и сейчас стоит над ним, сжимая дрожащей рукой стакан воды, и смотрит очень серьезно. – Я боюсь за тебя. Тэхен приподнимается на кровати, зевает, не прикрывая рта, трет слипшиеся глаза, задевает ладонью щетину на подбородке, а после смотрит снизу вверх – ненарочно – своим самым жалостливым взглядом из всех. – Прости меня, – хрипло отвечает он и выпивает залпом протянутый стакан воды. Он знает, что одного извинения слишком мало, но на большее он не способен. Он, пошатываясь, поднимается на ноги, забрасывает на плечо полотенце и закрывается в ванной. Моется он от силы минут пятнадцать, все остальное время – тупо пялится на себя в отражении, протерев запотевшее зеркало, и пытается осознать, что тот, кого он видит – это в действительности Ким Тэхен. Апельсиновые волосы смылись почти в блонд. Тэхен не прекращает бросать на них мимолетные взгляды, пока бреется, несуразно обмотав полотенце вокруг бедер. Он слышит, как в гостиной включается телевизор. Как мама говорит с кем-то по телефону. Хоть бы не вздумала запереть его в наркодиспансер. Тэхен переодевается во все чистое и выходит завтракать. – Ты ничего не хочешь мне рассказать? – мама ставит перед ним тарелку горячего супа. – Например? – «Да, мама. Очень много всего». – У меня все хорошо. «Но я не могу». – Может, ты попал в плохую компанию? – мама пытается заглянуть ему в глаза, но Тэхен упорно отводит лицо. Не потому что страшно; больше – стыдно. – Ты можешь рассказать мне обо всем, и я помогу тебе. – Спасибо, мам, – Тэхен допивает суп прямо из тарелки и, коротко поклонившись, пятится к выходу. – Но я в порядке. ; «Я не в порядке». Тэхен, закрывшись в комнате, решает заняться сценарием, к которому не прикасался уже больше недели, просто чтобы хоть чем-нибудь забить голову. Не думать – не получается. Он даже надевает наушники и ставит громкость на максимум, позволяя какой-то попсовой кассете целиком заполнить мысли, но когда очередная песня заканчивается, и на некоторое время в комнате повисает тишина, он слышит стук в запертую дверь. И голос за ней: – Эй, Стардаст? – Тэхен вздрагивает и прячет в стол листы сценария вместе с кассетным плеером и наушниками, бегло поправляет волосы перед грязным настольным зеркальцем и только потом подходит, чтобы открыть. – Привет, – опешив, он смотрит Чонгуку в глаза. Чонгук улыбается. – Тебя мама пустила? – Она посмотрела так, будто я по меньшей мере палач, пришедший тебя казнить, – он хмыкает и шуршит перед Тэхеном бумажным пакетом. – Но я задобрил ее свежей выпечкой из булочной через дорогу. И нам немного оставил, – он кивает куда-то Тэхену за спину. – Впустишь? Тэхен резво кивает и распахивает дверь, чтобы, дождавшись, когда Чонгук войдет, снова ее закрыть. Он прижимается к ней лопатками и какое-то время совсем не двигается и едва дышит, наблюдая за тем, как Чонгук стаскивает с себя джинсовку, вешая ее на стул, бросает на кровать пакет с булочками и ставит на пол у шкафа очень увесистый с виду рюкзак. – А это что? – он бросает взгляд на один из листков сценария, который Тэхен случайно забыл спрятать вместе с остальными. – Моя работа к концу семестра, – Тэхен подходит ближе и осторожно забирает листок, кладя его к остальным. – Ты пока не должен был видеть. Но там ничего особенного. Чонгук цокает языком. – Теперь ты просто обязан сказать, что там. – «Гамлет», – немедля сдается Тэхен, потому что на спор у него просто не хватает сил. – Чего? – Чонгук делает вид, будто не расслышал. – Серьезно, что ли? – Это современный «Гамлет», – не сдается Тэхен. – Кассетная короткометражка. Чонгук в ответ только вздыхает и присаживается на корточки перед стоящим на полу рюкзаком, чтобы расстегнуть его и вывернуть на ковер все содержимое: комки какой-то одежды, кружев и атласа, украшения и безделушки, палетку театрального грима, рисовую пудру, подводку для глаз, тушь и несколько помад. – Ты что, ограбил гей-бар? – усмехается Тэхен, подходя ближе и осматривая все разложенное на полу скептическим взглядом. – Я хотел, – невозмутимо отбрасывает Чонгук и, закончив выворачивать все внутренние карманы рюкзака, поднимается на ноги. – «Гамлет» для нашего поколения – это полный отстой. Мы снимем «Стардаст». Ты снимешь. Без плагиата, конечно, нужно продумать целиком оригинальный концепт, но суть в том, что- – Погоди-погоди, – обрывает его Тэхен. – Я правильно понимаю: ты предлагаешь мне нарядиться в женские шмотки, накраситься и снять фильм… о себе? Чонгук без капли смущения смотрит ему прямо в глаза. – А что такого-то?