Скрипач

            Виктор* Руки ноют и затекли от наручников, но только и остаётся, что смотреть через решётку окна. Скрежет металла, это ворота открываются с таким терзающим душу звуком, затем автозак медленно трогается. Снова тот же скрежет, машина чуть дёрнулась и остановилась.       — Приехали.       Смотрю на молодого парня, видимо совсем недавно отслужил в армии. Даже щетины почти не видно на его лице. Такое гладкое, совсем юное личико. Дверь открывается, сначала выходит конвоир, на улице ещё один.       — Смолин, на выход.       Всё тело ноет, выхожу и смотрю на яркое безоблачное небо. Как красиво, как давно мне хотелось полюбоваться такой красотой.       — Смотри, любуйся, там, где ты будешь эти десять лет, такой красоты не увидишь.       — За что его к нам в апартаменты определили?       — Да так, завалил кажись сына мэра, вот ему и впаяли по полной.       — А с виду не скажешь, спокойный вроде.       — Да все они одинаковые, потом кулаком себе в грудь бьют, невинно осужденные.       Дальше всё мрачно, серое здание, от вида которого хочется плакать. Решётки на окнах, до чего я докатился? Разве я мог подумать когда-нибудь, что окажусь в таком ужасном месте? Мне выдали робу, в которой я должен теперь ходить, постельное бельё. Длинный коридор, стены угнетают от серого вида.       — Стоять, лицом к стене. Лязг двери, она со скрипом открывается.       — Ну вот, Смолин, это конечнодалеко не люкс, но жить можно. Да, и ещё, мой тебе совет, постарайся найти общий язык со своими сокамерниками. А то проснёшься утром, а ты уже не Виктор, а Виктория. В целях безопасности держи руку на своей заднице, чтобы ненароком не распечатали тебя. Тут это любят, это не секрет. Парень ухмыляется, смотрит на меня с изучающим видом.       — Тёртый, принимай постояльца.       Смотрю на людей, двое сидели за столом, резались в карты, третий лежал на кровати. Хотя трудно это назвать кроватью, двухъярусные шконки, вроде так ещё их называют. Прошёл вовнутрь камеры, одно верхнее место не занято, расправил матрас.       — Опа-на, не здрасте, не досвидос, а место занял. А спросить разрешение?       — Оно же не занято, вот я и положил своё бельё.       — А ну присядь-ка, парень, пообщаемся.       Тот, которого называли Тёртый, уселся рядом, обнял меня, положа свою клешню на моё плечо. Как-то мерзко с ухмылкой посмотрел на меня, затем на сокамерников.       — Ну рассказывай, по какой статье, за что попал, кем был на воле, что делал, чем занимался?       — Столько вопросов, что не знаю на какой первый ответить.       — А мы не торопимся, у нас вся жизнь впереди.       — Зовут Виктором, окончил консерваторию по скрипке.       — Во как, Витюша значит. Опять эта ухмылка, она больше смахивает на оскал волка перед тем как сделать прыжок на свою жертву.       — За что статью-то впаяли?       — За убийство, но я не виноват.       — Вы слышали? Он не виноват, а скажи нам, Витюша, ты здесь видишь виновных? Мы все тут невиновные, кто же признается в убийстве? Заржали, тот второй, что хлебнул чаю, даже поперхнулся, сплюнул на пол.       — Значит играл говоришь? Опять осматривает дружков, словно ищет в них поддержку, либо подсказку.       — На флейте смогёшь?       — Я на скрипке играл, я вам уже говорил.       Тёртый поднялся, прошёлся по камере, затем подошёл вплотную ко мне. Пальцами дёрнул за молнию брюк, рукой сжимая свой пах.       — Сыграй на моей кожаной флейте, народ просит. Опять окинул всех взглядом, ухмыляясь и выжидая, что же будет дальше.       — На своей дряблой флейте сам сыграешь, видно ты спец по таким инструментам.       Тёртый отступил на один шаг назад, тишина такая, что слышу как в его висках бьёт пульс. Похоже я в первый же день нарвался на неприятность, но и молчать нельзя. Пока я размышлял, ожидая, что будет дальше. Тёртый резко повернулся, накинул мне на шею полотенце и принялся душить. Второй крепко держал мои руки, хотя один раз удалось мне врезать Тёртому по его толстой морде. Не хватает воздуха, в голове промелькнула мысль, неужели на этом моя жизнь коту под хвост? Дверь резко открылась, двое надзирателей забежали в камеру, держа наготове свои дубинки.       — Чалый, что у вас тут происходит?       — Да ничего не происходит, командир, Тёртый вон новенькому объясняет распорядок, правила.       — Смолин, с тобой всё хорошо?       — Всё нормально.       Тёртый успел откинуть в сторону удавку, которой он меня душил, руку положил на моё плечо, скалясь во все свои жёлтые зубы. От одного вида приходишь в ужас, а тут эта мразь ещё и обнимает меня. Надзиратели ещё раз посмотрели на меня, затем повернулись и вышли, опять слышно было как клацнул ключ в дверях.       — Считай, скрипач, что тебе сегодня повезло, но то, что ты сказал, это плохо. Спи и помни о том, что станет с тобой потом.       Потянулись серые долгие дни… Час прогулки на свежем воздухе. Никогда бы не подумал, что я буду так скучать по яркому солнцу, по синему небу. Да просто дышать свежим воздухом, мне сейчас его так не хватает. Скорее всего и я привыкну, хотя иногда так и хочется блевать. Спёртый воздух в камере, запах параши, сапог, пота. Оставаясь на улице с самим собой, я вспоминал наши маленькие встречи с Антоном. Всё, что я ему тогда сказал после суда, конечно же неправда. Я люблю его, зная его, могу себе представить, что будет. Антон будет рыть землю, голодать и копить деньги на нового адвоката. Не надо, пусть хоть он будет жить нормально. Скучаю, как же сильно я скучаю по нему! Так и не успел ему тогда сказать, что он занял первое место в конкурсе. Что жюри, единогласно проголосовала за Антона. О том, что я хотел увести его с собой в Москву, чтобы он учился, развивал себя как музыкант. Как сложатся наши судьбы?       Первые два месяца почти каждый день приходили от Антона письма. Затем через день, я читал их и кое-как сдерживал себя, чтобы не заплакать. Антон писал письма, всё как есть, как он сегодня проснулся, что ел, что делал, как он мечтал и гулял по парку со мной. Он мечтатель, раз гулял один, представляя меня рядом с ним. Смеялся, старался меня поддержать, рассказывал свои истории, которые с ним происходили. А в конце писем всегда одинаково: я сильно тебя…       Всё как тогда, когда мы не смогли сказать друг другу люблю. Мой Антоша, знал бы ты, как мне плохо без тебя сейчас. Да и ему несладко, как он теперь живёт? Я же знаю, что он продал дом, всё ради того, чтобы вытащить меня отсюда. Ни на одно письмо я так и не рискнул ответить, не хочу давать надежду. Десять лет, выйду ли я отсюда живым? Пусть хоть у Антона сложится всё хорошо. Письма как-то резко прекратились, да, я скучал по ним. Каждый день ждал письма, чтобы знать, что он жив, что с ним всё хорошо. Я сидел за столом, думал о своём, когда Тёртый бросил передо мной конверт.       — Витюша, тебэ пакет. «Витюша, тебэ пакет!» Вот овца неграмотная, так и крутилось на языке, но сказать ему, значит опять подвергнуть себя опасности. Читаю строки письма, боль, отчаяние в словах Антона. Мольба о том, чтобы я не молчал, ответил хоть на одно письмо. Я должен написать ему, но что? Всё должно быть так, как и было прежде. Я не смею давать ему надежду, да и Антон не должен ждать, губить себя из-за меня. Десять лет, десять, будь они прокляты!             ***       «Не пиши мне больше. Я каждый день просыпаюсь и проклинаю тот день, когда познакомился с тобой. Всё рухнуло в один день, и всё из-за тебя. Надеюсь ты поймёшь меня и перестанешь писать мне свои письма.»       Пара строк, я сам рыдал, вернее разрывалось моё сердце от боли. Но никто не мог этого увидеть, каждая слеза осталась во мне, прожигая как кислотой моё израненное сердце.